Зензенгассе была крошечной, разбитой улочкой между Венской общинной больницей и Анатомическим институтом. В этом старом квартале стояло немало почтенных зданий, вписанных в историю Вены, и одно из них занимал Институт судебной медицины.

Сегодня утром Кёрнер уже бывал здесь, когда забирал Соню Бергер из больницы. Теперь было около четырёх. Он успел наскоро пообедать и вовсе не собирался тратить время на поиски парковки.

Подав «Ауди» через бордюр к выезду из внутреннего двора, он бросил на приборную панель табличку: «Криминальная полиция. При исполнении». В патологию он заскочит ненадолго.

Кёрнер выбрался из машины. Над Веной всё ещё висел дождь; порывы ветра метались по переулкам, и, вылетая из-за угла, он свистел, точно рой ледяных игл. Подняв воротник пальто, Кёрнер нырнул под арку института.

— Привет, Карл. Где мне найти Сабриски?

Портье с почти издевательской медлительностью оторвался от газеты. Его огромные, совиные глаза, ещё сильнее увеличенные чудовищными линзами очков, уставились на Кёрнера.

— Зал восемь.

— Спасибо.

Кёрнер быстро сбежал по лестнице в подвал, где размещалась патология.

— Не думаю, что она захочет тебя видеть! — крикнул ему вслед портье.

Карл был настоящим другом. Он знал, как взбодрить Кёрнера. Впрочем, не исключено, что к этому часу настроение у Сабриски уже улучшилось.

Подвальный этаж судебной медицины казался стерильнее любой операционной. С потолка свисали голые лампочки. В воздухе стоял резкий запах фенола и дезинфицирующих средств.

Навстречу по коридору прошли двое молодых лаборантов в заляпанных халатах. Стук их ботинок гулко отдавался от кафельных стен. Обычно такие бездушные помещения Кёрнера не тревожили. Но сейчас, зная, где находится, он почти физически ощущал дыхание смерти, въевшееся в каждую щель этих стен.

В конце коридора находился зал восемь. Кёрнер толкнул дверь.

Ледяной воздух тотчас превратил его дыхание в белёсый пар. Обстановка была спартанской: на П-образной стойке теснились десятки банок с жидкостями, хирургические инструменты, осветительные приборы, микроскопы, видеомагнитофон с монитором и клубок проводов, исчезавший в дряхлом электрощите на стене.

Филипп, в куртке и шарфе, сидел на табурете и задумчиво поглаживал бороду.

Яна Сабриски стояла у стола, на котором лежало тело Сабины; к счастью, его уже перевернули на спину. Глаза девушки были закрыты, руки безвольно свисали с края. Прямо над телом висела неоновая лампа, заливавшая кожу тёмной синевой. Место, где Сабриски вскрыла живот, угадывалось лишь смутной тенью.

Судмедэксперт обошла стол. На ней были латексные перчатки, распахнутый белоснежный халат и толстый свитер с высоким воротом. На переносице сидели узкие очки в элегантной стальной оправе; поверх них она вопросительно разглядывала Кёрнера.

Он и не знал, что на работе ей нужны очки. Неужели он и правда не видел её так давно?

Оправа удивительно шла к её каштановым волосам, которые она больше не носила распущенными, а заплетала в косу. Так она казалась старше — и, чёрт побери, ещё интереснее. Господи, какая же она всё-таки интересная женщина.

Какой же я был идиот. Мне не следовало её отпускать.

— Детектив со скальпелем, — сказал он, подходя ближе.

— Алекс, — коротко кивнул Филипп.

— Ты плохо выглядишь, — вместо приветствия заметила Сабриски.

Она и вправду за меня беспокоится? Или теперь у неё это вместо «здравствуй»?

— Наконец-то я снова в Вене, — простонал Кёрнер. — Грязь, выхлопы, суета, пробки, неон, толпы… Знаю, звучит безумно, но всё это мне куда милее, чем торчать в той дыре. Будто попадаешь в другой мир, где всё живёт по иным законам.

— А мне бы там понравилось, — отозвалась Сабриски. — Горы. Тишина.

— Я его понимаю, — буркнул Филипп. — У всех этих деревенских что-то не в порядке с головой.

— Можно подумать, у тебя с ней всё в порядке, — огрызнулась Сабриски.

Она стянула перчатки и хлестнула ими Филиппа по спине. Тот картинно взвыл.

Кёрнер отвёл взгляд. Ему не нравилось, когда они дурачились, как дети. Неужели они никогда не бывают серьёзными?

— Где Базедов?

Сабриски скомкала перчатки и небрежно бросила их на поднос.

— С телом мы закончили. Рабочий день окончен. Базедов ушёл к жене и детям, а я собираюсь выпить пива.

— И что вы выяснили?

Сабриски сцепила пальцы и хрустнула суставами.

— На завтрак у неё были кукурузные хлопья, цельнозерновой хлеб и апельсиновый сок. Через полчаса после этого её убили.

— Уверена? — Кёрнер нахмурился. — По словам родителей, она вышла из дома в семь, а свидетель утверждает, что преступление произошло ровно в пять минут девятого.

— Разумеется, уверена. А ты уверен в своих показаниях?

— Да, — пробормотал он.

Сабриски это нисколько не смутило.

— Прекрасно. Значит, Сабина выходит из дома в семь утра, под проливным дождём, в семь тридцать пять где-то съедает миску хлопьев, выпивает стакан апельсинового сока, а ещё через полчаса её убивают.

— Где? В «Макдоналдсе»? Не слишком правдоподобно, — мрачно заметил Кёрнер. — Разве что родители врут и Сабина завтракала в половине восьмого. Но тогда она опоздала бы на школьный автобус. Что-то здесь не сходится. Чёртово дело.

Он повернулся к Филиппу.

— Чего-нибудь не хватает?

Эксперт-криминалист покачал головой.

— Насколько мы смогли установить — ничего. Часы, кольцо, браслет, кошелёк с двадцатью с лишним евро наличными и банковской картой для молодёжного счёта — всё было при ней.

— А с тела ничего не исчезло?

— Всё на месте. Убийца ничего не забрал. Хотя, может, и забрал бы, если бы ему не помешали.

Филипп пожал плечами.

— Не думаю. Это, конечно, прекрасно укладывалось бы в теорию Сони Бергер о серийном убийце, но я уже слишком далеко ушёл, чтобы принимать её всерьёз. Значит, пока у нас ничего. Полагаю, её не насиловали.

— Верно.

— Но, может быть, в последнее время у неё всё-таки был кто-то… — продолжил Кёрнер.

— Нет. — Сабриски упёрлась ладонями в стол, подалась вперёд и пристально посмотрела на него. — Это совершенно точно не сексуальное преступление. Ни вагинального, ни анального проникновения не было.

— Но, возможно, в её прошлом был мужчина. Может, в последние двадцать четыре часа у неё был половой контакт. Тогда у нас была бы сперма и…

— Алекс! — оборвала его Сабриски. — Девушка была девственницей.

Он умолк.

Сабриски глубоко вздохнула.

— Я понимаю, куда ты клонишь, но твоя теория — секс с несовершеннолетней, а потом устранение свидетельницы — несостоятельна. Ни секса, ни беременности, ничего подобного. Забудь. Здесь совсем другое.

Она приподняла руку мёртвой девушки.

— Я уже говорила тебе в дискотеке, что ей ввели большую дозу валиума. Но когда? Вот в чём вопрос. Если судить по периоду полураспада в крови, это произошло примерно без десяти восемь. Валиум действует чертовски быстро.

— Значит, до смерти прошло ещё пятнадцать минут, в течение которых она оставалась наедине с убийцей, — заключил Кёрнер.

При слове «убийца» Филипп и Сабриски обменялись быстрым взглядом, точно что-то от него скрывали, но тему не развили. Кёрнер сделал вид, будто ничего не заметил, и продолжил:

— Что произошло за это время? Она могла убежать?

Он переводил взгляд с одного на другого.

Сабриски мягко улыбнулась.

— С такой дозой она не смогла бы даже ползти на четвереньках.

Филипп согласно кивнул. И снова они были на одной стороне.

— Но всё же, может быть, она…

— Алекс! — резко перебила его Сабриски.

Она сняла очки и прикусила дужку.

— Я говорю о двенадцати миллиграммах валиума. Девочку накачали так, будто она была ходячей аптекой. Такой дозой можно было бы усыпить весь посёлок. Она бы даже боли не почувствовала, если бы стоматолог сверлил ей оголённый нерв в коренном зубе.

Кёрнер попытался представить эту сцену. Мысленно он снова оказался в тёмном помещении с засаленными половицами, увидел балки под потолком с лампочками, деревянные столбы, балюстраду, барные табуреты, стойку — и будто вновь ощутил вонь железа и серы.

Ему вспомнилась странная стальная конструкция.

— Она висела на том устройстве?

Сабриски доверительно положила ладонь на плечо девушки.

— Мы не нашли на теле ни следов железа, ни ржавчины, ни частиц кожи, ни ссадин, ни потёртостей от верёвок. Её не подвешивали к механизму. Под ногтями не было ни крови, ни фрагментов кожи — а это говорит о том, что борьбы не было. Но…

Она подняла указательный палец.

— Её держали за руки. И она отчаянно сопротивлялась, можешь мне поверить.

Кёрнер нахмурился.

— Но ты же сказала, что с такой дозой…

— Знаю, звучит безумно, — вздохнула она. — Но девочка, должно быть, испытывала невыносимую боль, потому что, несмотря на двенадцать миллиграммов валиума, её пришлось удерживать за запястья, словно дикое животное. И она рвалась с одержимостью.

— Может, она пыталась вырваться ещё до того, как ей ввели валиум? — предположил Кёрнер.

Филипп, до сих пор неподвижно сидевший на табурете, поднялся, покачал головой и взял девушку за запястье.

— Вот здесь и здесь: ссадины и гематомы на обоих запястьях. И появились они не в момент инъекции, а непосредственно перед смертью.

— Ты сказал — потёртости на обоих запястьях? — Кёрнер шагнул ближе.

— Именно. В этом вся суть. — Филипп приподнял бровь, будто только что извлёк на свет важнейшую деталь убийства. — Её кровь осталась на внутренней стороне плеч и под мышками. Значит, в момент убийства руки были вытянуты. Согласен?

Кёрнер кивнул.

— Следовательно, преступников было трое. — Филипп поднял три пальца. — Двое держали её слева и справа за вытянутые руки, а третий наносил удары в спину.

— Нет. Нет, нет, нет. Какая чушь! — Кёрнер всплеснул руками. — Трое преступников? Бред.

Филипп и Сабриски тревожно переглянулись — тем же взглядом, что и раньше. Сабриски снова прикусила дужку очков.

— Я знаю, тебе это не нравится, потому что ты веришь в одиночку, который пытается что-то скрыть, — устало сказала она. — Но, по нашему мнению, действовали трое. Следы не оставляют другого логичного объяснения. Арестуй тех троих из посёлка, которые обеспечили друг другу железное алиби, — и получишь своё трио убийц.

— Если бы всё было так просто. — Кёрнер криво усмехнулся. — Попробуй объясни это прокурору. Делом занимается Хаузер.

Сабриски вздрогнула, а Филипп скривился так, будто только что хлебнул самогонки.

— Поздравляю, — сухо бросил он.

— А что толку? Я ничего не могу изменить.

Кёрнер пожал плечами и посмотрел на обнажённое запястье девушки. На подносе лежали часы, браслет и кольцо, аккуратно упакованные в плёнку.

— На украшениях был хоть один пригодный отпечаток пальца?

— Ни единого, — пробормотал Филипп.

— Ты мог бы в течение суток провести паровую обработку тела, — предложил Кёрнер.

— Мог бы. Но и на её коже я отпечатков не найду. По очень простой причине: отпечатки на девушке были. — Филипп провёл рукой по бороде. — Но кто-то потрудился стереть их тряпкой. При этом размазались брызги крови на часах. Ты меня вообще слушаешь? Отпечатки были удалены.

— Да-да. И что ты из этого выводишь? — спросил Кёрнер, хотя и без того знал ответ.

— Следы начали стирать лишь после того, как хлынула кровь и девушка уже умирала. Если бы убийство было заранее спланировано, преступники позаботились бы об отпечатках ещё до этого — например, надели бы перчатки. Но этого не произошло. Значит, Сабину вообще не собирались убивать. По-моему, это было непредумышленное убийство.

Кёрнер и так понимал, к чему клонит Филипп, но принимать этот вывод не хотел: он не совпадал ни с догадкой Бергер о серийном убийце, ни с его собственной теорией о сокрытии следов.

— Но это должно было быть умышленно. Иначе не было бы предупреждения, — возразил он.

— Насколько я понял на месте преступления, предупреждали лишь о том, что случится нечто ужасное… Об убийстве речи не шло, — парировал Филипп.

— Именно, — поддержала его Сабриски. — Алекс, скажу тебе одно: если бы эти трое с самого начала планировали убийство, они бы вообще не оставили отпечатков. Это был несчастный случай. Что-то вышло из-под контроля, эксперимент зашёл слишком далеко, и девушка умерла.

Кёрнер недоверчиво покачал головой.

— Алекс, что бы там ни произошло, всё сорвалось, — добавил Филипп. — Кто-то в кровавом угаре набросился на девушку, как зверь.

Кёрнер почувствовал, как кровь приливает к голове. Сабриски и Филипп вели себя так, будто именно они руководят расследованием и уже раскрыли дело. Он смотрел на мёртвую девушку и вспоминал рану у неё на спине. Эти удары совсем не походили на последствия сорвавшегося эксперимента.

Он и сам не понимал почему, но никак не мог принять версию о спонтанной выходке трёх психов. Ему нужна была картина спланированного преступления с мотивом. Он верил в логику, а не в случай.

Он вызывающе посмотрел на них.

— Кровь под мышками, размазанная кровь на часах и ссадины на запястьях могут быть ложными следами, оставленными, чтобы сбить нас с толку.

— Преступников вспугнула журналистка. Когда бы они успели это подстроить? — Сабриски и Филипп вопросительно смотрели на него.

Кёрнер прикусил губу. Как ни крути, а они были правы. Чёрт.

Для убийства в состоянии аффекта не находилось внятного мотива. Это резко расширяло круг подозреваемых, а уже через несколько часов от него ждали первых железных результатов. Что он предъявит Ютте Корен? Трёх мужчин с непробиваемым алиби, которые якобы хотели провести с Сабиной Крайник небольшой эксперимент, но всё пошло наперекосяк?

Филипп размял кисти и хрустнул костяшками.

— С моей стороны всё. У меня ещё дела. Если соскучитесь — я в лаборатории, дописываю отчёт. Алекс, папку можешь забрать через два часа. И мне срочно нужно набить трубку: эта леди не даёт мне здесь курить.

Он подмигнул Сабриски.

— Ты умрёшь от рака языка.

— А ты — от рака носа, потому что суёшь свой нюхательный аппарат в чужие дела, — парировал Филипп и шлёпнул Сабриски по ягодице.

— Нахал.

— Чао, Яна.

Когда Филипп ушёл, Сабриски вдруг посерьёзнела. Она спрятала руки в карманы халата и уставилась в пол с непроницаемым лицом. В один миг вся её обычная лёгкость исчезла; теперь она казалась скованной и напряжённой.

Это из-за меня? Из-за того, что она осталась наедине со своим бывшим?

Когда-то они ждали таких минут. Теперь всё было иначе.

— Дерьмовое дело, — пробормотал Кёрнер, лишь бы что-то сказать и снова сдвинуть разговор с места.

Он покачал головой.

— Корен и Бергер думают о психопате-серийнике. Мне это по-прежнему кажется маловероятным. Я считаю, что девушка что-то знала, и её заставили замолчать. Убийца просто инсценировал место преступления как площадку безумного маньяка. А вы с Филиппом предлагаете непредумышленное убийство и теорию трёх преступников. Выбор, конечно, роскошный…

— А если всё это неверно? — прошептала она.

Он не сразу поверил, что расслышал правильно. Кёрнер долго смотрел на неё.

— Что ты имеешь в виду?

— А если это вообще нечто совсем иное?

Она глубоко вдохнула и снова надела очки.

— Я ждала, пока Фил уйдёт. Иначе он бы только отпускал дурацкие шуточки. Иди сюда, я покажу тебе кое-что из того, что мы с лаборантами обнаружили при вскрытии. Начнём с главного: хочешь знать, от чего она умерла?

Кёрнер уставился на мёртвую девушку и вспомнил её размозжённый позвоночник. Что за безумный вопрос?

— Она истекла кровью.

И вдруг он уже не был в этом уверен.

— Да, к этому всё и шло, — сказала Сабриски. — Но прежде она задохнулась. Знаю, для такого дилетанта, как ты, это звучит безумно. Но факт остаётся фактом: из-за большой дозы валиума у неё уже начались проблемы с дыханием, а пятнадцать минут спустя ей раздробили позвоночник. В ту же секунду отказала вся вегетативная нервная система. Дыхание остановилось. Девушка задохнулась.

— Откуда здесь такие лужи крови?

— Костномозговой канал обильно снабжается кровью. Плюс раздробленные кости — вот и объём.

— Размозжённый позвоночник… разорванные кости… — повторил он и потер виски. — Ей было четырнадцать. А сегодня утром я говорил мэру: она ещё могла бы жить, могла бы когда-нибудь завести семью.

— Не могла бы, — спокойно сказала Сабриски. — Рак костного мозга. Метастазы уже по всему телу. Но сейчас это неважно.

Она отрезала тему одним коротким жестом.

— Второй пункт: орудие. Чем можно сделать такое?

— Мясницким ножом? — неуверенно предположил он.

— Нет. Её не резали и не рубили. Спину разорвали — грубо, силой. Нож так не работает.

— Тогда чем?

Сабриски задержала взгляд где-то в стороне, словно подбирая формулировку, которой сама не доверяла.

— Самое странное во всём вскрытии: я не знаю. Орудия у меня нет. Есть только это.

Она взяла с лотка костный фрагмент и подняла к неоновому свету. Кость была сломана посередине и сведена скобами.

— Третий поясничный позвонок. Он больше остальных. Разлетелся на пять частей — лаборантка собрала. А здесь — три места присасывания.

Она показала три ровных круглых отметины, выстроенных полукругом, словно по кости прошлись фрезой. Перевернула позвонок.

— На уровне второго поясничного заканчивается спинной мозг. И ровно здесь, между вторым и третьим, видишь этот «кислотный» износ? Словно кто-то пытался пунктировать канал.

Кёрнер прищурился. На краю действительно была тонкая шлифовка — как после надфиля.

— Яна, скажи прямо. К чему ты клонишь?

— К тому, что Сабину Крайник пунктировали, чтобы взять спинномозговое вещество и ликвор. В ране мы нашли следы и того, и другого.

— Ликвор… в ране? — нахмурившись, он кивнул на тело.

— Алекс, — в её голосе мелькнуло раздражение. — Мозг плавает в ликворе — спинномозговой жидкости. Она течёт из четвёртого желудочка вниз по позвоночнику до крестца и омывает корешки нижних нервов.

Кёрнер смотрел на неё так, словно она перескочила на чужой предмет. Сабриски обошла его, провела пальцем вдоль его позвоночника и ткнула чуть выше ягодиц.

— Вот до сюда. Спинной мозг лежит в ликворе, как на водяной подушке… даже у тебя.

Она позволила себе едва заметную язвительность — и тут же снова стала деловой.

— Думаю, у девочки изъяли миллилитр спинномозгового вещества и два миллилитра ликвора.

— Яна, без лекций, — сказал он ровно. — По сути: это значит, убийца — врач?

Перед глазами всплыл доктор Вебер: в машине Красного Креста, напротив репортёрши, он убирает пустые ампулы.

Сабриски качнула головой, отгоняя слишком простой ответ. Позвонок медленно вращался между её пальцами.

— Обычно костный мозг берут из подвздошной кости, по гребню таза. Ликвор пунктируют между четвёртым и пятым поясничными — там уже нет спинного мозга, нечего задеть. И всё равно это риск: в канале нервы.

Она подняла позвонок.

— А попасть иглой именно сюда… это либо безумие, либо демонстрация силы.

Она выдохнула, будто ей самой не нравилось звучание этих слов.

— И ещё: девочка во время процедуры стояла. Об этом говорят следы крови на стене. Пункцию делают у сидящего человека, наклонённого вперёд.

Она положила позвонок обратно.

Кёрнер снова увидел железный каркас, и от этого воспоминания свело горло.

— Или у того, кого наклоняют ремнями и блоками, — тихо добавил он.

Сабриски кивнула резко, почти сердито.

— В любом случае тот, кто это делал, врач или нет, либо одержим, либо выдающийся мастер. И в какой-то момент всё как-то сорвалось.

Она беспомощно посмотрела на тело и тут же отвела взгляд.

— «Сорвалось»?

— Да, — сказала Сабриски, опережая его. — Я знаю: в медицине не бывает «как-то». И я так не пишу. Но здесь иначе не объяснить.

— Ладно, — он поднял ладони, гася спор. — Вернёмся к орудию. Чем её пунктировали — и что присосалось к позвонку?

Сабриски выдержала паузу.

— Ничем. Никакого устройства.

— Клещи. Штырь. Микрозахват. Кабель… Что угодно, — упрямо перечислил он.

— Нет. — Она прикусила губу. — Зато в ране мы нашли два следа. Первый — физраствор с высоким содержанием флуимуцила, муколитика. Поэтому на месте преступления и пахло серой.

— Тухлыми яйцами, — машинально уточнил Кёрнер.

— Да. И второе… куда хуже. Мы выделили органические фрагменты.

Она показала на дюжину баночек, доверху залитых прозрачной жидкостью.

— Они не от трупа. Волосы, костные осколки, хрящ, клочья мяса, кожа, следы крови. И ещё — фрагменты дентина и тканей корня, как у человеческих зубов.

Кёрнеру стало холодно. Он не хотел продолжать мысль, но она сама довела себя до конца.

— То есть… кто-то вгрызся в рану?

— Нет, — Сабриски резко мотнула головой. — Ни единого следа укуса.

— Тогда что? Преступник поранился? Оставил свою кровь?

— Если это следы убийцы, у нас серьёзная проблема.

Она пошла вдоль баночек и щёлкнула ногтем по стеклу, будто проверяя, реальны ли они.

— У этих тканей клеточные атипии. Другая структура. Другое ядро.

Кёрнер смотрел на плавающие частицы — как на что-то, чего в мире быть не должно.

— Яна, я не медик. Скажи по-простому: «другое» — это какое?

Она ответила не сразу.

— Не человеческое.

Он выдохнул, пытаясь ухватиться за рациональное.

— Тогда животное. Собака. Может, тот пёс, что вбежал в бар…

Сабриски покачала головой.

— И не животное.

— Тогда о чём ты говоришь?

Она посмотрела на него почти беспомощно, и это выбило из него остатки злости.

Только теперь Кёрнер по-настоящему понял, что она имела в виду, говоря о Филиппе. «Дурацкие шутки» — мягко сказано. Филипп разнёс бы всё в клочья: разорванные раны, расколотые позвонки, пунктированный ликвор, «нечеловеческий» дентин… Он бы смеялся громко и зло. И Кёрнер, пожалуй, не нашёл бы в себе сил его осадить.

Он и сам слышал, как это звучит: как бред. Не знай он, кто такая Сабриски, он бы решил, что она сошла с ума.

— Я знаю, что ты думаешь, — тихо сказала она. — Но дальше будет хуже.

Она перешла на другую сторону зала и включила монитор, соединённый с камерой и видеомагнитофоном. Чёрный экран зашипел, дрогнул и залился белизной. На нём проявились прозрачные мерцающие круги величиной с ладонь, будто они плавали в жидкости.

— Клетка ороговевающего эпителия. Видишь реснички? Подвижные отростки. Поверхность — как щёточная каёмка.

Она достала ручку и отметила нужные места.

— Щёточная каёмка… — пробормотал Кёрнер.

Ему вспомнилась медуза из детства: хорватский берег, сеть, солёные пальцы. Они ездили к морю почти каждое лето — и всегда ненадолго, пять дней, не больше.

— Размер — около восьми тысячных миллиметра, — продолжала Сабриски. — Электронный микроскоп, двенадцать тысяч крат. Так мы смотрели чужеродную ткань.

Она заговорила быстрее, будто боялась, что он оборвёт её раньше, чем прозвучит главное.

— Клочья мяса, кожа, хрящ, следы крови ведут себя автономно. По правилам распад уже должен был начаться. Но происходит обратное: ткани делятся активнее, как будто сами «включаются». И нервные элементы реагируют на внешние раздражители.

Кёрнеру стало тесно в этом помещении, как в чужой коже. Он глянул на часы.

— Девочка мертва девять часов. Как это возможно?

— Девочка — да. Но не то, что у неё в ране.

— Чушь.

— Смотри. — Сабриски постучала ручкой по экрану. — У мёртвой клетки была бы нитчатая или зернистая структура. Здесь — ничего.

— А если ты ошиблась?

— Могу ошибиться я. Но не микроскоп.

— Это запись с браком, — упрямо сказал он.

Сабриски рассмеялась коротко, без радости.

— Это не запись. Это прямой сигнал. Они двигаются сейчас. Ткань не мертва — она живёт сама. Ты смотришь на деление.

Она провела ручкой по экрану.

— Ядро — носитель наследственности. В хромосомах — гены. Сейчас они становятся видимыми… вот. Видишь? Каждая нить ДНК удваивается.

Кёрнер заставил себя смотреть. «Ядро» перетянулось посередине, будто его стянули нитью. Две половины разошлись — и почти сразу начали расти, догоняя прежний размер.

Сабриски смотрела заворожённо, как на доказательство, от которого некуда деваться. Его это не убеждало — только выматывало.

— Всё. Хватит, — оборвал он. — Скажи, что это значит для нас.

— Это значит, что после деления дочерние клетки растут до размера материнской, — выдохнула она. — Невероятно.

Она сглотнула.

— То, что ты видел за десять секунд, в норме длится пять—восемь часов. А само деление — ещё час.

— Яна, — сказал он медленно. — Один ответ. Кто или что сделало это с девочкой?

Сабриски устало подняла на него глаза.

— Алекс… её не кололи снаружи. Этот чужеродный объект прорвался наружу изнутри — с такой силой, что оголил позвоночник.

— То есть у неё спина изнутри лопнула? — выкрикнул он. — И ты хочешь, чтобы я поверил?

Он оглядел зал — не прячется ли кто-то за шкафами. Никого. И Сабриски не шутила. Он всё равно не выдержал и усмехнулся — от бессилия.

— Прости…

И, не справившись, рассмеялся.

Сабриски резким движением выключила монитор.

— Ошибка. Не надо было показывать тебе это.

Она выдвинула ящик и достала несколько распечаток.

— Я отправлю образцы в Инсбрук на анализ ДНК. После этого будем знать больше. А пока могу сказать только: «иначе» и «как-то».

Она вложила бумаги ему в руку.

— Предварительный отчёт. Хочешь — не хочешь.

— Ты лучшая, Яна, я…

— Да-да. Хватит. — Она упёрла руки в бока. — Я понимаю, о чём ты думаешь. Но я не сошла с ума. И конструкция исправна.

— Прости. Я верю. И отчёт прочту.

Он поцеловал её в щёку. Странно, но она не отвернулась. От неё пахло как раньше — мылом, духами, шампунем и тёплым, знакомым запахом её самостоятельно связанных водолазок. Ему всегда нравилось это: в этом запахе было что-то про дом — и про безопасность.

Она не позволила моменту стать личным.

— Если сомневаешься, привлеки Курта Зайзера или Гюнтера Маркса. Они подтвердят.

— Не надо. — Он отрезал. — Мне дальше, в психиатрическую больницу в Кирлинге. Попробую вытянуть что-нибудь из репортёрши. Потом — к Филиппу в лабораторию: заберу отчёт и фотографии по Базедову.

Он взялся за ручку, но обернулся.

— Да, и ещё. — Он почесал затылок. — Филипп говорил: в Кремсе, в девяносто шестом, и в Гмундене, в девяносто восьмом, у него были похожие случаи. Это только мысль… но достань мне те протоколы вскрытий.

— Попробую…

Он уже вышел.

— …и, Алекс!

— Да? — Он обернулся в последний раз.

Сабриски стояла у погасшего монитора и электронного микроскопа, под которым клетки по-прежнему делились — минута за минутой.

— Я не знаю, с чем мы столкнулись. Будь осторожен.

---

 

Отправить