Кёрнер в немом изумлении смотрел на свою коллегу. На Сабриски были те же джинсы и тот же свитер, что накануне, когда они прятались от деревенских в квартире Марии в Хайденхофе.

Там Кёрнер собственными глазами видел, как её запястья кожаными ремнями привязали к железной раме. Видел, как троим мужчинам пришлось удерживать её — даже после двенадцати миллиграммов валиума, — когда эта штука вошла ей в позвоночник. Она должна была быть мертва. Так же мертва, как Сабина Крайник и двое её старших брата и сестры: с огромной потерей крови и дырой в спине величиной с кулак.

И всё же Яна Сабриски шла к нему. Волосы торчали во все стороны, кожа лица приобрела мертвенный, трупно-бледный оттенок.

Когда Кёрнер посветил ей фонариком в лицо, она на мгновение отпрянула. Её зрачки изменились по-кошачьи. В эту секунду её взгляд напомнил ему взгляд Вальтрауд Штойссер — той ночью она вместе с бургомистром и доктором Вебером ждала его перед баром «Газлайт». Те же неподвижные глаза. То же безжизненное, холодное выражение, с каким она встретила луч фонаря.

Кёрнер шагнул назад и споткнулся о толстый корявый ствол, лежавший на полу. Он удержался на ногах, но Сабриски оказалась быстрее. В следующее мгновение она уже стояла перед ним. Её губы тронула тонкая улыбка.

— Совсем не рад встрече?

— Я видел, как ты умерла, — прошептал Кёрнер.

— Смотрю, ты уничтожил машину. — Она глянула ему через плечо. — Тихо у тебя не вышло. Мы услышали шум и сразу поняли: это мог быть только ты.

Мы? Кёрнер сжал кулак, готовый ударить. Существо перед ним не могло быть Яной.

— Тебя убили. Ты мертва!

— Мы не умираем. Мы преображаемся.

Если Сабриски смогла найти его здесь, внизу, значит, смогут и те другие, что отправили её в подземелье. Вопрос только во времени: когда он попадёт к ним в ловушку. Или уже попал?

Во всяком случае, ход к деревенскому колодцу всё ещё существовал. Сабриски не выглядела так, будто пробиралась за ним по корневому тоннелю, по которому он сам полз несколько часов.

— Сабину Крайник не преобразили — её убили! — Кёрнер вспомнил протокол вскрытия. — Её позвоночник раздробило изнутри. Литр крови хлынул из разорванного спинномозгового канала. Ты сама видела, чем это закончилось: Сабина, Карина и Матиас Крайник. Или ты уже и этого не помнишь?

Сабриски чуть склонила голову набок.

— Это были несчастные случаи, — холодно ответила она. — Дети страдали раком костного мозга. Опухолевые клетки распространились по всему телу. Метастазы — яд для сыворотки.

— Какой ещё сыворотки?

— Существо питается нашим костным мозгом и мозговой жидкостью. Сначала оно забирает всего один-два миллилитра ликвора, позже — и десять. Всё зависит от того, как быстро оно растёт и насколько голодно. После первого контакта у тебя пять часов зверски болит голова. Кажется, череп вот-вот разорвёт. — Сабриски помассировала виски. — Взамен оно впрыскивает в тело галлюциногенную сыворотку: солевой раствор с серосодержащей аминокислотой, чем-то вроде «Флуимуцила».

— Серная вонь, — вспомнил Кёрнер. — Откуда ты всё это знаешь?

— Я врач.

— Чушь! С тобой говорил Вебер!

— Возможно. — Она продолжила невозмутимо, словно не услышала его. — Процесс завораживает. Он стимулирует выработку глутаминовой кислоты в огромных дозах. Это пища для центральной нервной системы. — Она постучала пальцем по лбу. — Но на самом деле сыворотка куда сложнее, чем ты когда-либо сумеешь понять. Она уникальна. Она вызывает фантастические видения городов и ландшафтов под землёй — тех областей, где обитает Существо.

Она протянула к нему руку.

— Разве ты не хочешь их увидеть?

Кёрнер отступил на шаг.

— Я уже знаю эти видения. Больные города и безумные ландшафты. Такие же больные и безумные, как деревенские. Эти убийцы! Что они с тобой сделали?

Сабриски улыбнулась. В слабеющем свете фонаря тени исказили её лицо, превратив его в гримасу.

— Они не убийцы. У них не было выбора. Их избрали. В Грайне это уже однажды началось — в 1864 году. Но потом прекратилось. Люди ещё не созрели для такого дара, не понимали его, боялись. Никто не знает, почему почти семьдесят лет назад всё началось снова — сильнее, шире, мощнее. И на этот раз Существо уже было не остановить. Оно взяло энергию, которая ему требовалась, и разрослось до чудовищных размеров.

— Как оно может нападать то в Грайне, то в Хайденхофе?

Сабриски посмотрела на него с жалостью.

— Алекс, оно не появляется то здесь, то там. Оно не перемещается. Оно существует повсюду одновременно. Оно ушло глубоко в землю, там разрослось и разветвилось, как гигантский паразит. Оно везде под нами. И все мы видим в этом божественное предопределение.

— Все мы… — с издёвкой повторил Кёрнер. — Яна, за это отвечает всего горстка людей! Вайсман признался: младшую дочь Крайников убили на рассвете в баре, и присутствовали при этом только несколько местных.

Сабриски покачала головой.

— С конца тридцатых щупальца Существа нашли дорогу в каждый дом — щупальца и шипы, как у гигантского морского ежа.

— Не могут все жители быть в этом замешаны. Должны же быть другие, которые…

— С вчерашнего дня я знаю правду. Других нет, Алекс. Есть просто все. Не только Грайн — Хайденхоф тоже часть этого мира. Вживление проводят в день четырнадцатилетия. Несколько сотен человек связаны с Существом через лавки и угловые сиденья… Все они — его часть.

Кёрнер услышал шорох за спиной, но слова Сабриски потрясли его так, что он не мог отвести от неё взгляд.

— Ты оправдываешь банду убийц!

— Алекс, попробуй увидеть другую сторону. Деревенские отнимают жизни, чтобы сохранить тайну. Чтобы сберечь жизнь куда более великую. Это бескорыстные поступки. Люди убивают не ради себя — ради могущественного создания. Они преданы ему без остатка. Это непостижимая благодарность, и теперь я тоже её знаю. Они верят в Существо. Оно открывает им новый взгляд на мир. Твои родители и твоя бывшая жена знали эту истину. Алекс, это твой последний шанс. Узнай её и ты.

Фонарик замерцал, потом луч на мгновение погас. Кёрнер снова услышал за спиной шорох.

— От такого взгляда на мир я, пожалуй, откажусь.

Он подумал о мёртвых детях и о деревенском священнике из дневника, сошедшем с ума.

Кёрнер встряхнул умирающий фонарик. Батарейки загремели в рукоятке, но они окончательно сели. Его окружила полная чернота. Он выронил ставший бесполезным прибор.

— Я рада за тебя, Алекс, — услышал он голос Сабриски из темноты.

Словно её слова были командой, земля позади Кёрнера пришла в движение. Он хотел шагнуть в сторону, но почувствовал руку Сабриски на воротнике пальто. Она держала крепко.

В то же мгновение что-то липкое поползло вверх по его ноге. Быстро добралось до колена, молниеносно обхватило бедро и стало подниматься выше.

И тогда все кошмары, до сих пор таившиеся лишь у него в голове, начали становиться явью. Шипение и ползучее шуршание вокруг усиливались, будто по полу во тьме метались сразу несколько щупалец. Кёрнер попытался ударить рукой по тому, что обвилось вокруг его ноги, но промахнулся.

— Алекс, не сопротивляйся, — прошептала Сабриски прямо перед его лицом. — Это быстро прой…

Кёрнер ударил её основанием ладони в висок. Она умолкла; в тот же миг её хватка на воротнике ослабла. Не сделав даже неловкого шага назад, Сабриски осела на пол. Остался только звук ползущих щупалец.

Второе щупальце заскользило вверх по ноге Кёрнера. Он рухнул на пол и на четвереньках пополз туда, где, как ему казалось, лежала Сабриски. Шаря по каменному полу, он нащупал её ботинки и поспешно двинулся по джинсам вверх, к поясу.

Был только один способ спастись от отростков этого отродья. Кёрнер вспомнил фразу из дневника: «Неужели отродье боялось огня?» Возможно, оно и через сто с лишним лет всё ещё ненавидело огонь. Может быть, даже сильнее, чем он сам. Во всяком случае, огонь уже помог ему однажды, когда он освободился от пут на запястьях над свечным пламенем. Если повезёт, спасёт и теперь.

Дрожащими пальцами он принялся обыскивать карманы Сабриски в поисках серебристой бензиновой зажигалки, которую она ещё два дня назад носила с собой. В одном из карманов он нащупал холодный металл.

Пока змеевидные отростки начинали заползать ему в брюки между ремнём и свитером, он повернул зажигалку в пальцах, стараясь не делать резких движений. Ладони были мокрыми от пота. Он попытался открыть крышку «Зиппо».

Теперь холодный конец щупальца касался его голой кожи. Как огромный червь, эта штука отодвинула свитер и рубашку и раскрыла маленькую, похожую на присоску пасть. Пасть ощупью поползла по его спине.

Инстинктивно Кёрнер так сильно выгнулся, что кожа у поясницы собралась складками. Потом поставил зажигалку как надо, открыл крышку и положил большой палец на колёсико. С первой же попытки вверх взвился язычок пламени.

Существо, будто плеть, выстрелило из-под его свитера и с чмокающим звуком метнулось прочь. В тот же миг хватка на ноге ослабла. Кёрнер поднял горящую «Зиппо».

Смутные щупальца извивались в подземелье — на полу, на стенах, на потолке. Трудно было поверить, что всё это части одного-единственного организма. Где находится центр его тела, Кёрнер разглядеть не мог.

Он обвёл рукой с «Зиппо» вокруг головы. Поток воздуха заставил пламя дрогнуть. В его свете конечности отступали в ниши и тёмные ходы. Тварь испускала отвратительную серную вонь — запах плесени и тухлых яиц. Над полом собирались туманные клубы. Кёрнер не мог различить ничего определённого; слышал только мерзкое шипение, от которого болью наливалось пространство за лбом.

Затем он посмотрел на Яну Сабриски. Она лежала неподвижно, с закрытыми глазами. На виске, куда пришёлся удар, проступал красный кровоподтёк. Он нащупал у неё сонную артерию. Пульс был слабым.

Кёрнер боялся, что Сабриски в любую секунду распахнёт глаза и схватит его, но ничего не произошло. Она лежала без сознания.

Когда он хотел убрать руку с воротника её свитера, пальцы наткнулись на кожаный шнурок у неё на шее. Кёрнер вытянул его наружу. Талисман.

В дрожащем свете бензиновой зажигалки он рассмотрел деформированную свинцовую пулю, когда-то пробившую грудь человека и застрявшую в позвоночнике. Два дня назад этот амулет игриво скользил у него между пальцами — после того, как они с Сабриски спали вместе.

Женщина, лежавшая сейчас перед ним, не имела ничего общего с той Сабриски, с которой он вчера утром пытался бежать из деревни. Ему придётся оставить её здесь. Одному ему не вынести её из этого подземелья.

Кёрнер смотрел на её бледное лицо. На этот раз талисман не принёс ей удачи.

Он надел кожаный шнурок себе на шею; пуля закачалась у него на груди. Это было единственное, что он мог взять с собой на память о Сабриски.

Кёрнер оставил бесполезный ручной фонарь и дневник алтарника. С рацией в кармане пальто и «Зиппо» в руке он пошёл туда, откуда пришла Сабриски.

Ему нужно было найти путь к деревенскому колодцу.

Прикрывая пламя от сквозняка, Кёрнер прошёл под аркой в нишу. За ней тянулся узкий ход; перспектива в нём странно смещалась, будто изгибалось само пространство.

Для Кёрнера это ощущение уже стало почти привычным, но он больше не верил, что всё дело в галлюцинациях от обезвоживания. Тварь хотела свести его с ума. Играла с его восприятием.

Его шатало. Он брёл по коридору и слышал, как за ним тянутся бесконечно длинные щупальца. Что-то ползло у самых ног, с шумом извивалось на потолке, скользило по стенам. Он не решался поднять голову: боялся, что нечто чужое бросится ему в лицо.

Пламя «Зиппо» дрожало перед глазами. Запах бензина приглушал серную вонь. Одна мысль вытеснила всё остальное: сколько ещё продержится зажигалка?

Кёрнер поспешил к концу прохода, где тоннель внезапно расходился на два идеально круглых отверстия. Через какое из них Сабриски попала в подземелье?

За спиной зашипело. Не раздумывая, Кёрнер выбрал левое ответвление, шагнул в дыру и оказался в тоннеле куда просторнее того, по которому полз раньше. Пахло сырой землёй и гнилым деревом. И здесь тоже не было ни проблеска света.

Но если это был тот самый ход, по которому алтарник больше ста лет назад бежал вместе с патером Дорном, он должен был вывести Кёрнера прямо под деревенскую площадь, к мраморному колодцу. Если же нет — он застрянет здесь, внизу, и ему останется только ждать, пока в зажигалке не выгорит последняя капля бензина.

Кёрнер шёл по тоннелю, пригнув голову, и высматривал в стенах углубления, где могли сохраниться факелы или огарки свечей. Но видел лишь осыпавшуюся землю, мох, лишайники и густое корневое плетение. Ни следа горючего материала.

Наоборот: с каждым метром ход становился мрачнее и всё больше походил на что-то живое. Стены шахты влажно поблёскивали; свет искрился на мерцающей поверхности десятков побегов и наростов. От этого зрелища Кёрнеру стало больно. Череп будто готов был расколоться.

Ему всё чаще приходилось зажмуриваться: казалось, какая-то сила выдавливает глаза из орбит. Веки дёргались, по щекам текли слёзы. Краем глаза ему мерещились крошечные пасти и шипы, торчавшие из корневища и шевелившиеся.

Это просто чувства сходят с ума. Ничего больше.

И всё же он не осмеливался повернуть голову. Он смотрел прямо перед собой, в пламя зажигалки, и упрямо шёл за ним. Но вскоре даже этот вид стал невыносим: боковым зрением он видел, как смещаются стены, как в отверстиях что-то ворочается и изгибается.

Он спотыкался и брёл дальше, пока ладонь не упёрлась в земляную стену.

Тупик. Неужели он выбрал не тот ход?

Ни лестницы, ни вбитых в стену скоб видно не было. За его спиной во тьме что-то забурлило. Кёрнер обернулся, но ничего не различил. Уши заложило от давления.

К тому времени огонь сжался до крошечного язычка. Зажигалка в руке медленно нагревалась. И тут слабая струйка воздуха заставила пламя дрогнуть.

Кёрнер поднял глаза. Прямо над головой уходила вверх узкая шахта, пронизанная густыми побегами, — словно пересохший колодезный ствол, проросший десятками древесных корней. Над ним должна была быть деревенская площадь. Он стоял почти у цели. Но как подняться?

Времени оставалось мало. Чем меньше становилось пламя, тем ближе подползало Существо. Кёрнер быстро погасил зажигалку, сунул её в карман пальто и подпрыгнул.

Ничего не видя, он вцепился в растительность и рывком подтянулся в шахту. Мышцы обожгло болью. Он нащупал ботинками опору, задыхаясь, стал протискиваться выше, пока не смог упереться спиной.

Над ним обозначился круг света. Кёрнер разглядел прутья решётчатого люка. В то же мгновение он почувствовал, как растительность подбирается ближе и начинает обвиваться вокруг тела.

Эта проклятая глотка была живая. Она сжималась вокруг жертвы, как хищное растение.

Руки Кёрнера прижало к бокам. Всего в каком-то метре над ним находилась железная решётка, ведущая в полость колодца. Он попытался освободиться, но сплетение держало железной хваткой.

Эти органические путы были такими же жёсткими, как узловатая поросль в тоннеле, по которому он полз всего несколько часов назад. Глаза уже привыкли к темноте. Луч света, падавший сверху сквозь решётку, позволял различить толстые жгуты корней, связывавшие его.

Тем временем снизу рванулись щупальца. В считаные секунды наверх ударила чудовищная серная вонь — сильнее, чем когда-либо. Испарения жгли глаза и впивались, как кислота, в открытые раны на руках.

Смрад проникал через ноздри в глотку и ложился на нёбо ворсистым налётом. По щекам потекли новые слёзы. Щупальца приближались.

Огонь был его единственным спасением.

Кёрнер сжал пальцы в кулак и просунул правую руку между побегами. Вращая плечом, он сумел выкрутить её из сплетения. Достал из кармана «Зиппо» и щёлкнул.

Пламя погасло через секунду. Но этого мгновения хватило: побеги ослабили давление, и Кёрнер немного просел вниз, пока снова не застрял ногами в густом сплетении — теперь ещё дальше от решётки, чем прежде.

Он снова и снова щёлкал зажигалкой, но добивался лишь нескольких мгновенных искр. Словно почувствовав его безвыходность, растительность опять начала туже стягиваться вокруг тела.

Нужно было подняться как можно выше, прежде чем он окончательно повиснет в корнях, связанный по рукам и ногам. Но в следующее мгновение побеги снова сомкнулись вокруг него. Кёрнер вскинул руки, прежде чем растительность успела обвить их и прижать к бокам.

И тут зажигалка выскользнула из вспотевшей ладони. В слабом свете он увидел, как она отскакивает от побегов и наконец замирает на лопатообразном корне — дальше чем на расстоянии вытянутой руки от его лица.

Корневые путы держали Кёрнера так неумолимо, что «Зиппо» был для него недосягаем. С тем же успехом зажигалка могла лежать за километры отсюда.

Сначала он почувствовал это на щиколотках, потом на икрах, затем на бёдрах. Тонкие гибкие щупальца ползли вверх между толстыми корнями, скользили сквозь сплетение, ощупывали тело.

Они обвивали и ласкали его, как звериная мать — детёныша, но не впивались в позвоночник, как это случилось с Сабриски и детьми Крайников.

Неужели мерзкие конечности чувствовали дыхание сернистого желе, которое, словно кислота, въелось в ткань его пальто? Но раньше это их не останавливало. Или цепкие отростки знали, что он — их беспомощный пленник?

Двадцать семь лет это отродье ждало его, напоминало кошмарами и видениями о предназначенной судьбе. Чутко, медленно щупальца карабкались по нему, будто были уверены: теперь он окончательно в ловушке, теперь они смогут насытиться им в любую минуту.

При малейшей попытке вырваться и пробиться выше плетение сжималось вокруг Кёрнера так туго, что грозило задушить.

Нехватка воздуха… усталость… темнота… бесконечный сон…

Голова дёрнулась. Сердце бешено колотилось. На мгновение он отключился. Обморок?

Ледяной холод пополз по лопаткам. Он чувствовал, как щупальца ищут его спину. Казалось, пространство вращается вокруг него. Кровь шумела в голове; всё нарастающее давление закладывало глаза и уши, выдавливало из носа кровавые нити.

Голова снова упала вперёд — и снова, снова он на несколько секунд выныривал из обморока. В короткий миг ясности Кёрнер увидел блестящий предмет.

Зажигалка.

Его единственный шанс. Как-то надо было дотянуться до неё и заставить вспыхнуть в последний раз.

Осторожно, едва двигаясь, он высвободил из сплетения одну руку и снял с шеи кожаный шнурок Сабриски, на конце которого болталась свинцовая пуля. Сжав шнурок в кулаке, он просунул руку сквозь корни как можно ближе к «Зиппо».

Слабый свет отражался в металле откинутой крышки. Как ни тянулся Кёрнер, ему не хватало примерно пятнадцати сантиметров. Он разжал кулак и взмахнул шнурком от кисти. Свинцовая пуля с металлическим щелчком коснулась зажигалки.

Шнурок обхватил «Зиппо». Кёрнер затаил дыхание. Бесконечно медленно он натянул шнурок, пока зажигалка не сдвинулась. Осторожно потянул её по лопатообразному корню к себе. Когда она оказалась достаточно близко, он схватил её.

Кёрнер снова надел амулет Сабриски на шею и провёл большим пальцем по колёсику.

Искра — и больше ничего.

Он встряхнул «Зиппо» и попробовал снова. Потом ещё и ещё. Но выскакивала только слабая, усталая искра. Пальцы стали скользкими от пота.

Зажигалка должна дать огонь. Всего один раз. Последний.

Мышцы горели. Чем чаще он пытался, тем сильнее сводило пальцы. Он глубоко выдохнул, расслабил кисть, встряхнул руку, собираясь с силами. Снова прикусил губы, чтобы отогнать подступавший обморок. Потом попробовал ещё раз.

На этот раз пламя вспыхнуло — словно где-то внутри собралась последняя капля бензина, ждавшая, когда её пожрёт огонь.

Ослеплённый внезапным светом, Кёрнер дёрнул рукой в сторону. На миг огонь коснулся края другого рукава, и этого хватило: пламя перескочило на ветхую ткань.

Ещё прежде, чем Кёрнер почувствовал запах палёного, языки огня жадно побежали по сернистому желе, глубоко впитавшемуся в сукно.

Кёрнер взревел. В панике он выронил «Зиппо». Всё пальто вспыхнуло разом. Сначала тонкие щупальца с треском отдёрнулись, как хлысты; за ними отпрянули мощные корни.

Когда последняя лоза выпустила Кёрнера, он едва не рухнул вниз, но успел среагировать: расставив ноги, упёрся в растительность и на мгновение беспомощно завис в шахте, пока не нашёл опору руками.

Жар окутал его. Пламя тянулось к волосам. Пахло кипящими серными испарениями. С трудом Кёрнер вывернул плечи из тяжёлого пальто и начал сбрасывать горящую ткань. В последнюю секунду он выдернул из кармана рацию, и рабочий халат, словно факел, полетел вниз.

Когда пальто ударилось о дно, вверх взметнулась пыль. Щупальца бежали от огня, но гореть ему оставалось недолго. Как только погаснет последний уголёк, они вернутся — наверняка ещё злее прежнего. И на этот раз его не пощадят.

Кёрнер сунул рацию за пояс. Не раздумывая, он стал карабкаться выше по шахте: ботинки застревали в корнях, пальцы впивались в побеги.

Над головой был решётчатый люк. Он схватился за железную решётку и толкнул вверх. Петли заскрипели, ржавчина посыпалась ему в лицо. Кёрнер упёрся плечом в преграду и вырвал её из креплений.

Пространство над ним походило на дощатую будку, сквозь щели которой пробивались лучи света. Неужели он действительно оказался внутри мраморного колодца?

Прямо над головой висела перекошенная деревянная скамья на трёх угловых кронштейнах, а выше с потолка свисали канаты с кожаными ремнями. Кёрнер упёрся ногами в земляную стенку шахты и ухватился за один из ремней.

Цепи звякнули, кожа заскрипела. Он подтянулся и, упершись ногами в решётку, сел на скамью.

Кёрнер глубоко вдохнул. Что бы ни таилось под ним, в глубине, оно в любую секунду могло рвануться наверх и стащить его вниз. Остатки пальто лишь тускло тлели.

Он бросился плечом на дощатую перегородку. Ржавые гвозди заскрежетали в гнилых стойках. Снова и снова Кёрнер всем телом падал на планки, пока те с треском не проломились.

Он вывалился сквозь дощатую стену и, споткнувшись, прорвался через брезент. Колени ударились о холодные мраморные плиты.

Кёрнер перекатился на бок. Лёжа на спине, он перевёл взгляд с потолка в сторону и увидел натянутые на холст олеографии — изображения крестного пути. Пахло свечным воском и ладаном.

Грайнская церковь.

Святое место патера Сахмса.

Кёрнер приподнялся на локтях. Под брезентом, через который он только что вывалился, виднелся чёрный просмолённый цоколь Ковчега Иуды.

— Ваша коллега вас нашла? Мы ждали вас.

Кёрнер резко обернулся. Над ним склонился патер Сахмс — лоб прорезали тревожные морщины, взгляд был скорбным. Священник стоял в сутане; редкие, белые как снег волосы были зачёсаны назад.

Он протянул Кёрнеру руку, испещрённую старческими пятнами. Кёрнер поднялся, держась за неё, и поморщился при рукопожатии: его изуродованные ожогами, мозолями и кровавыми волдырями ладони были похожи на одну сплошную открытую рану.

— Добро пожаловать в Грайн.

Патер Сахмс улыбнулся. За его спиной стояли Берт и Марга Крайник, Вольфганг Хек, могильщик Ханс Апфлер, доктор Вебер и старый Герер с отвратительно рассечённой губой — там, куда Кёрнер угодил ему лезвием лопаты.

Дальше Кёрнер увидел жандарма Алоиса Фридля, избитого не меньше, Вальтрауд Штойссер, бургомистра Хайнриха Вайсмана, общинную служащую фрау Лузак и ещё с десяток деревенских жителей, очевидно покинувших пост на гребне дамбы.

Все были в тёмных пальто, будто собрались на заупокойную мессу. Лучшего момента, чтобы вернуться в деревню, Кёрнер выбрать просто не мог.

Вольфганг Хек выступил из толпы.

— На этот раз я лично прослежу, чтобы оно до тебя добралось, — прошипел он и ударил Кёрнера кулаком в лицо.

---

 

Отправить