После короткой передышки Кёрнер, освещая себе путь фонариком, двинулся дальше в тоннель. Через несколько сотен метров шум преследователей стих.

Почему они не идут за ним? Неужели он угодил в тупик?

И всё же он шёл дальше.

Чем глубже он проникал в выработку, тем теплее становилось. Холодное облачко дыхания перед лицом исчезло. Из боковых стен свисали толстые корни. Заросли стояли так густо, что за ними почти не различались ни земляные стены, ни деревянная рамная крепь.

При виде корней, плетей и клубневидных наростов к Кёрнеру вернулась чудовищная головная боль. На этот раз кровь пошла не из носа и ушей: он почувствовал её тепло на дёснах, на нёбе, в горле. Он глотал, глотал, пока его не замутило. Пустой желудок взбунтовался. Всё чаще приходилось сплёвывать.

Когда тоннель перед ним раздвоился — один ход уходил вправо, другой спускался влево, — Кёрнер выбрал левый, под уклон. Этот ход вёл уже не дальше в гору, а в сторону Грайна.

Где-нибудь он да выйдет наружу.

Тоннель сужался. Вскоре Кёрнер заметил, что больше не попадается ни вёдер, ни лопат, ни ламп. Рельсы для шахтных вагонеток давно исчезли. Не стало и меток на деревянной крепи.

Он посветил фонарём вперёд — и дыхание у него перехватило. Деревянных балок больше не было вовсе. Штольня словно держалась сама собой, как природная полость. К тому же в проходе распространилась мерзкая серная вонь, напоминавшая тухлые яйца.

Тоннель был чуть ниже метра семидесяти, шириной в плечи и весь зарос тёмным корневищем. Уже несколько минут Кёрнер шёл согнувшись, переступая через узловатые плети, которые на полу срастались в плотную сеть.

Становилось всё теплее. Шахта уходила вниз круче прежнего. Время от времени у Кёрнера кружилась голова, и он прислонялся к стене, чтобы хотя бы минуту перевести дух. Приступы слабости он объяснял нехваткой воды и еды.

Между тем в голове нарастало странное давление. В ушах гудело, будто шумела его собственная кровь. За висками пульсировали разбухшие сосуды. Кёрнеру казалось, что череп вот-вот треснет. Ему отчаянно требовался свежий воздух — и хоть немного места, чтобы вытянуть руки и ноги: тело всё чаще сводило судорогами.

Головокружение возвращалось снова и снова, теперь уже вместе с провалами в памяти. Серная вонь подступала к горлу; Кёрнер давился горькой желудочной кислотой. Вскоре он потерял ориентацию и всякое чувство времени.

Сколько он уже бредёт по этому бесконечному тоннелю?

Когда он в очередной раз вынырнул из глубокого помрачения, то обнаружил, что ползёт на животе, опираясь на локти, а фонарик катит перед собой.

Что, чёрт возьми, произошло?

Тоннель стал таким узким, что Кёрнер едва мог протиснуться.

Почему он не остановился?

Машинально он переставлял одну руку за другой, подтягивая себя вперёд. Он не знал ни где находится, ни насколько глубоко забрался в штольню.

А повернуть назад он ещё может?

Для разворота ход был слишком тесен — Кёрнер мог разве что проползти весь путь задом наперёд. Надо было остановиться, передохнуть и спокойно обдумать, что он делает.

В один из просветов сознания он понял: это лишь вопрос времени — он застрянет и умрёт. Теперь уже не оставалось сомнений: это не обычная шахта. Корни на стенах напоминали рассказ из дневника министранта, только это растение было мощнее; его плети не имели ни начала, ни конца и окружали Кёрнера, словно жёсткая толстая сеть, километрами сплетённая сама с собой.

Если описание в дневнике было правдой, значит, правдой могло оказаться и всё остальное, что он прочёл в книге. Быть может, этот тоннель вёл его прямо к источнику тайны.

Внезапно труба снова пошла под уклон. Кёрнер попытался упереться, но сорвался и заскользил вниз руками вперёд. Удар выбил из лёгких весь воздух. Когда зрение прояснилось, он понял, что лежит в ровной трубе. Он старался дышать неглубоко и не двигаться.

Назад пути уже не было. По этому скату он никогда не сумел бы подняться задом наперёд. В нескольких метрах впереди фонарик освещал следующий участок штольни. Кёрнер пополз к нему. Волосы задевали потолок, плечи с трудом протискивались между зарослями. С каждым метром он всё сильнее сдирал кожу на руках.

И вдруг тоннель перед ним закрутился. Пространство расширилось, в следующий миг снова сузилось; стены перекосились, и вместе с ними, казалось, менялось его собственное тело. Свет и тень непрерывно сменяли друг друга в страшной, невыносимой игре. Вскоре ему почудилось, будто он лежит на спине и смотрит в потолок.

Там. Чёрные корни шевелятся у него перед глазами. Или это всего лишь обман, вызванный дрожащим светом фонаря?

Кёрнер попытался всмотреться, но всё расплылось.

Неужели от зарослей действительно отделяются тени, ползут к его лицу, касаются губ и щёк?

Кровь сочилась из носа и рта, собиралась в горле, но сплюнуть он не мог. Он попытался приподнять голову, выдавить кровь изо рта, однако она пузырилась, текла по щекам, подбородку, попадала в нос. Он невольно глотал её и начинал судорожно кашлять.

Жадно хватая воздух, Кёрнер вцепился пальцами в ветвистое сплетение и, хрипя, потянул себя вперёд.

Он должен был идти дальше — куда бы ни вёл этот путь. Иначе он умрёт.

Ему казалось, что отключения случаются всё чаще, а промежутки бодрствования становятся всё короче. Как только он снова приходил в себя, он тянулся дальше, вцеплялся руками в стены, продвигался коленями. Пот струился по лицу.

В очередной раз он вонзил пальцы в разросшиеся плети — и рука целиком ушла в заросль. Что-то хрустнуло. Кисть провалилась по запястье. В таком положении Кёрнер никак не мог повернуть другую руку с фонарём, чтобы посмотреть, что случилось.

В панике он попытался выдернуть руку, но та застряла слишком глубоко. Тогда он сделал прямо противоположное тому, что подсказывал инстинкт: упёрся плечом в противоположную стену и вдавил руку ещё глубже в корневище.

Словно пробив оболочку, он вдруг смог свободно пошевелить пальцами.

Неужели рука оказалась по ту сторону корней, в открытом пространстве?

Он не чувствовал ни мороси, ни прохладного дуновения. Зажатую руку Кёрнер начал вращать, как бур. Отверстие медленно расширялось. Вскоре он уже ушёл в стену по плечо и смог подтянуть другую руку, чтобы вырывать корни. Казалось, узловатая поросль даже не сопротивлялась.

Перед ним образовалась дыра, в которую можно было просунуть обе руки и голову. Он упёрся ногами в стену и втиснул верхнюю часть тела в отверстие. Края его были покрыты коркой и заросли. Кёрнер проталкивался дальше, давил локтями на корни, и те вдруг с треском подались.

Жидкость, вонявшая тухлыми яйцами, брызнула ему в лицо, в волосы и на пальто. Лопнувшие корни выделяли мерзкий сок; он, словно желе, впитывался в ткань. Давясь, Кёрнер задержал дыхание и пролез в пространство по ту сторону.

Когда верхняя часть тела перевесила, ноги соскользнули следом, и он рухнул с метровой высоты на твёрдый каменный пол. Среагировать Кёрнер не успел и сильно ударился головой. Фонарик, грохоча, покатился по бороздам в полу в нескольких локтях от него и стукнулся о стену.

Кёрнер поднялся на дрожащих коленях. В первое мгновение он едва удерживал равновесие: голова была тяжёлой, как пушечное ядро. Он вытер с лица скользкую жидкость и ошеломлённо огляделся.

Похоже, он оказался в сводчатом подземелье. Воздух был спёртый, но серная вонь ослабла. Кёрнер поднял фонарик и осветил помещение. Перед ним открылся каменный свод с нишами — величиной с винный погреб, только вместо стеллажей здесь были голые стены и арочные проходы, ведущие дальше.

Корневое переплетение исчезло. Лишь кое-где оно прорывалось через трещины в камне и, как высохший плющ, ползло по стенам. Эти немногочисленные отростки позволяли представить, что скрывается в земле за сводами. Пол тоже местами был разорван. Окаменевшие растения, толщиной с канализационные трубы, выпирали наружу и расползались по камню.

Кёрнер перешагнул через ломкое образование, ветвившееся по всему подземелью.

Посреди самого большого зала стояла странная конструкция. Она ничуть не походила на железный остов в баре «Газлайт». Это устройство было во много раз крупнее и состояло из рукоятей, зубчатых колёс, цепей, педалей, истлевших канатов и жерновов, служивших грузами.

Кёрнер, спотыкаясь, подошёл к машине. Вид её напомнил ему одно место из дневника: «Через узкое отверстие я смог заглянуть в склеп и увидеть части Безмолвной машины».

Не эта ли машина имелась в виду? Не тем ли самым тоннелем прополз Кёрнер, которым уже проходил министрант с масляной лампой, разыскивая отродье?

Если так, сводчатое подземелье находилось прямо под церковью.

Кёрнер лихорадочно размышлял. Ничто из увиденного до сих пор не противоречило дневниковым записям. Чем глубже он погружался в историю этого места, тем яснее становились строки министранта.

Если допустить, что министрант не был безумцем и всё, что Кёрнер прочёл в книге, соответствовало истине, значит, он находился в том самом подземелье, спуск в которое в июне 1864 года разъярённая толпа жителей деревни забаррикадировала молотками, гвоздями и разбитыми церковными скамьями, а затем перекрыла тяжёлым алтарным камнем.

Если всё это правда, выход заперт с 1864 года. Возможно, в дневнике есть подсказка. Кёрнер поспешно вытащил книгу из кармана пальто и направил луч фонаря на первую запись, с которой всё началось.

 

4 января 1864 года:

Новый алтарный камень, который два месяца назад мы получили из Санкт-Гидена в деканате Кемпен, до сих пор приносил нам одни неприятности. Уже в день установки пол сильно просел, а ко всему прочему вчера в хоровой арке появилась трещина, которая вот уже несколько часов продолжает расширяться.

Остальная часть страницы расплылась. Кёрнер сел по-турецки у каркаса машины и при слабеющем свете фонаря занялся дневником; записи продолжались на следующий день.

 

5 января:

Сегодня утром трещина доходила уже до пола и была такой ширины, что я мог просунуть в неё два пальца. В полдень я услышал, что каменных дел мастер из Хайденхофа придёт в церковь с двумя подмастерьями.

Когда после обеда я, как и каждый вторник, принёс патеру Дорну покупки из деревни, мужчины уже работали. Место перед алтарём выглядело ужасно: повсюду пыль и щебень. Валялись деревянные рейки, корыта с водой, кельмы и лопаты. Рабочие пробили в стене дыру в человеческий рост и как раз вскрывали деревянный пол.

Лежавшие под ним доски сгнили; несло отвратительно, затхлой стоячей водой. Неудивительно, что пол просел. Судя по состоянию стройки, этот хаос должен был продлиться не меньше недели. В тот момент мы с патером ещё надеялись, что самое главное удастся закончить к воскресной мессе. Но всё вышло иначе.

Вечером вдруг начался сущий ад. Мужчины носились по церкви как всполошённые куры. Патер Дорн, бледный как полотно, поспешил через выбитые куски кладки и уставился в дыру. Во время ремонтных работ под внешней северной стеной церкви рабочие наткнулись на склеп.

Один подмастерье-каменщик торчал в расщелине по шею. Он крикнул, чтобы ему дали масляную лампу. Когда я принёс её, он на заду съехал глубже в подземное сводчатое помещение и исчез. После этого я видел только пляшущий свет лампы под щелью в полу.

— Склеп с костями! — прокричал он наверх.

Я стоял как вкопанный и смотрел на трещину в полу. Патер Дорн повернулся ко мне, приложив указательный палец к губам.

— Ни слова об этом.

В тот же вечер патер Дорн отправил каменщиков обратно в Хайденхоф. Не знаю, что он задумал, но надеюсь завтра это выяснить.

 

6 января:

Реставрационные работы пока остановлены, поскольку патер Дорн хочет выяснить назначение и размеры склепа. Я должен ему в этом помочь.

После обеда мы приступили. Мы с патером Дорном надели толстые пальто и крепкую обувь, взяли масляные лампы, верёвки и лопаты. Я последовал за патером в склеп. Там стоял страшный холод, пар поднимался перед лицом. Спуск несколько метров шёл по наклонной осыпи, но затем мы наткнулись на грубо вырубленные в камне ступени.

Очень скоро мы поняли, где оказались: просторный склеп, казалось, лабиринтом простирался под всем церковным холмом. Камеры были наполнены человеческими костями. Не освещая лампой подробностей, я шёл за патером. Он спешил из одного помещения в другое, всё глубже уходя по подземному каменному ходу, пока тот не закончился тупиком.

Разочарованный патер поставил лампу на землю. В тот момент я ещё не знал, чего он ждал от этого подземного сооружения.

— Я думал, мы нашли легендарный Турецкий лаз.

Патер ударил кулаком по камню. Я обратил его внимание на ржавую железную решётку, которая у нас над головами была вделана в каменный потолок на двух петлях.

— Макс, подсади меня, — велел он и тут же полез вверх, чтобы отпереть засов.

Когда решётка упала вниз, мы поднялись по железным крюкам, закреплённым в стенах. В тесной шахте мы вскоре выбрались на узкую площадку. Свет падал сквозь крохотные глазки в мраморном куполе. Прижавшись друг к другу, мы всё-таки сумели выглянуть наружу.

У меня перехватило дыхание. Мы находились посреди грайнской деревенской площади и могли смотреть во все стороны. Я видел трактир, амбары и дорогу к реке. Совсем рядом плескалась вода, и только тогда я понял, где мы: в деревенском колодце. Скульптуры мраморных ангелов внутри были полыми. Железная петля подсказала нам, что должен существовать выход наружу.

Патер Дорн опустился на корточки.

— Мы и вправду нашли Турецкий лаз.

Улыбаясь, он рассказал мне, что представляло собой это сооружение. Прежде подземный тайный ход вёл от церкви прямо на деревенскую площадь. Обычно им пользовались как путём к бегству во время разбойничьих нападений и войн. Скрытый в деревенском колодце выход должен был прежде всего служить для спасения драгоценных церковных сокровищ.

Во время первой турецкой осады Вены в 1529 году жители деревни прятались в этом тоннеле. Позднее тайный ход расширили несколькими помещениями, и, как говорят, он служил покойницкой для жертв Чёрной смерти. В какой-то момент вход в тоннель в церкви замуровали, после чего шахта продолжила жить лишь в легендах.

В грайнской церковной истории нет ни упоминаний, ни записей о Турецком лазе, и всё же несколько часов назад мы побывали в нём!

 

7 января:

Сегодня мы с патером Дорном снова осматривали Турецкий лаз. Пока я по приказу патера укладывал кости мёртвых в мешки и перевязывал их, чтобы позднее он смог похоронить останки в общей могиле, сам патер занялся одной нишей, вырубленной в горе; мы назвали её «мастерской».

Оттуда он извлёк зубчатые колёса, тяги, ржавые металлические пружины и старую конторку. Недолго думая, он расколол ящик ломом, который каменщики оставили на стройке. Я поспешно подбежал с масляной лампой, но был разочарован. Я надеялся на жуткие записи, дневники, письма или таинственное завещание, однако в ящике оказалась лишь ветхая книга, написанная вскоре после начала века.

Автор, некий Йозеф Хутцингер, оставил на бумаге совсем немного текста, зато множество перьевых рисунков. Эти нелепые каракули, должно быть, и около 1801 года выглядели весьма странно, потому что даже сегодня производят причудливое впечатление. Возможно, именно поэтому патер Дорн, казалось, ими заинтересовался: книгу он больше из рук не выпускал.

 

11 января:

Сегодня снова был понедельник, мой свободный день, но на этот раз мне не хотелось расчищать снег на подъездных дорогах к усадьбе Адальберта Шмаля, хотя хозяин всегда платил мне за это. Не собирался я и вычищать его стойла. Меня занимал другой вопрос: кто такой Йозеф Хутцингер?

Я навестил дочь Эбуса фон Вальбека, и она позволила мне войти в библиотеку отца. О книжном собрании бургомистра я слышал много, но прежде оно меня особенно не интересовало. Теперь всё было иначе. Я хотел выяснить, кем был тот самый Хутцингер, чьи рисунки пером так заворожили патера Дорна.

После двух часов, проведённых над томами в книжной комнате, пропахшей трубочным табаком, я наконец нашёл то, что искал. Розыски я начал слишком мудрёно, тогда как ответ лежал совсем рядом. Трудно было поверить, но Хутцингер оказался местным историком.

В грайнской книге крещений XVIII века я обнаружил примечательную запись. Поскольку Хутцингер родился вне брака в военные годы, около 1740-го, от некой Магды Хутцингер, а отец назван не был, тогдашний священник коротко вписал в книгу: «гусарское дитя».

В грайнских анналах говорилось, что в 1761 году Йозеф Хутцингер отправился в Вену, чтобы пять лет учиться в Восточной академии, учреждённой Марией Терезией. Там, как мне удалось прочесть, так называемых «способных юношей» готовили к делам с Оттоманской Портой. Затем последовали путешествия на Восток, пока в 1798 году Хутцингер, уже стариком, не вернулся в Грайн, чтобы посвятить себя записи накопленных знаний. К сожалению, о том, что он пережил на Востоке, не было сказано ни слова.

Зато грайнская книга умерших содержала несколько любопытных подробностей. Поскольку время рождения и возраст покойных не всегда были известны, я часто встречал в метриках записи тогдашнего священника вроде: «Ему было около 70 лет» или «Ему, как говорят дети, под 75».

О Йозефе Хутцингере было написано следующее: «Он прожил 60 с лишним лет и не пользовался ни врачом, ни лекарствами». Однако, поскольку до конца жизни Йозеф Хутцингер оставался некрещёным, его похоронили в углу кладбища, в так называемом Домике невинных. Там и сегодня хоронят некрещёных мертворождённых детей и плоды после выкидышей, поскольку их нельзя предавать освящённой земле.

Я знаю этот домик. Он обнесён стеной и укрыт крышей, чтобы, как говорили в те времена, ведьмы и злые духи не могли получить власть над мёртвыми детьми. Пустые сказки!

 

17 января:

Я потрясён и до сих пор не могу в это поверить. Сегодня патер Дорн отменил воскресную мессу! Он заперся у себя в кабинете и никого не принимал. Мне пришлось успокаивать верующих.

Пока мы стояли под церковным навесом, поднялась страшная метель, но последние из ожидавших разошлись по домам лишь через два часа после того, как должна была начаться месса.

До глубокой ночи в комнате патера горел свет. Он позвал меня к себе только один раз, попросив кувшин воды. Я увидел, что он сидит за пюпитром, склонившись над книгой Хутцингера, и при свете масляной лампы выводит на листе бумаги какие-то странные рисунки. После этого я ушёл в свою комнату и лёг спать.

 

18 января:

За завтраком патер Дорн встретил меня словами:

— Макс, мы построим машину!

Не объясняя больше ничего, он потёр руки и зашагал в деревню.

Хотя это снова был мой свободный день, я опять отказался от мысли помочь Адальберту Шмалю с чисткой стойл. Вместо этого я прокрался в кабинет патера Дорна. Должно быть, он считал меня простоватым парнем, неспособным самому сложить выводы воедино. Но тут он ошибался.

Теперь я уже знал, кто такой Йозеф Хутцингер, и знал, что большую часть жизни он провёл на Востоке. Его книга лежала передо мной — небольшая, неброская, в переплёте из винно-красной кожи. Заглавие гласило: «Машины Аргуля».

Я открыл её, перелистнул первые хрустнувшие пергаментные страницы и начал читать. Через час я потрясённо захлопнул книгу. Менее чем на ста страницах содержались подробнейшие инструкции по строительству чудовищных машин, назначения которых я так и не смог понять.

Предисловие Хутцингера было посвящено жизнеописанию некоего Ибн бен Аргуля, жившего около 750 года от Рождества Христова в Дамаске. Всю книгу Хутцингер посвятил трудам этого изобретателя, которому, по-видимому, и принадлежали технические чертежи. Невероятно, что подобное могло существовать на Востоке более тысячи лет назад.

О смерти Ибн бен Аргуля Хутцингер лишь кратко упоминал в послесловии. В возрасте тридцати четырёх лет арабский изобретатель лишился рассудка и, желая искупить свои творения, решил сам себя казнить. Он построил свою последнюю машину, которая живьём вырвала у него из тела внутренности.

Я вздрогнул, услышав голос патера Дорна перед церковным двором. Быстро покинув кабинет, я выбежал к нему во двор. Патер держал за ручку тележку.

— Только посмотри! — радостно крикнул он и откинул брезент.

В тележке лежал старый ржавый хлам: цепи, ножные педали, тросовые тяги, ручные кривошипы, зубчатые колёса и металлические пружины. Всё это напомнило мне рухлядь, которую мы обнаружили в Турецком лазе.

 

24 января:

В это воскресенье патер Дорн позвал меня к себе в кабинет за полчаса до начала мессы. Он вырвал несколько страниц из книги Хутцингера и сложил листы так, что получился огромный чертёж.

— Смотри, Макс!

Он с гордостью показал мне строительный план, как называл своё творение.

— Это ключ к самой могущественной из всех конструкций.

В верхней части листа было нацарапано: «Безмолвная машина».

— Инструкция по созданию этой машины считалась утраченной со времён смерти Ибн бен Аргуля. Спустя более тысячи лет автор книги отыскал её в Константинополе. Листы были спрятаны в тайной комнате Айя-Софии.

Патер Дорн ухмыльнулся.

— Макс, ты, конечно, не понимаешь всех связей, но мы построим эту машину.

Я всё прекрасно понимал. И знал, что означает постройка машины. Пока патер Дорн, заворожённый собственными словами, говорил и говорил, из церкви до меня доносился ропот верующих: было уже шесть часов вечера, а они всё ещё ждали патера и его мессу.

— Не смотри всё время на дверь! — прикрикнул на меня патер Дорн. — Сюда!

Он постучал по листам.

— Здесь сокрыта истинная вера.

Он схватил меня за воротник.

— Ты ещё научишься понимать истину, Макс. Позже, гораздо позже, когда несколько раз прочтёшь эту книгу. Поверь мне. Если то, что здесь написано, правда — а я убеждён, что это правда, — машина вызывает истину космического масштаба. Это окончательное доказательство того, что Бог существует. Макс, ты понимаешь? Бог не находится в пространстве, каким мы его знаем. Он — между. Машина действует как мост: создаёт связь, открывает врата в иные сферы. Она превращает неверующих в зрячих. Через неё мы очистимся!

Безумная болтовня! Я невольно вспомнил, как Ибн бен Аргуль покончил с собой. Патер Дорн, должно быть, почувствовал мои сомнения, потому что внезапно умолк и посмотрел на меня сверкающими глазами.

— Ты ведь не сомневаешься в моих словах?

Я покачал головой.

— Мы выбираем опасный путь, но он того стоит. Мы первопроходцы, а в конце нас ждёт озарение.

Он сжал меня крепче.

— Я могу рассчитывать на твою помощь?

Я хотел покачать головой, но в конце концов выдавил хриплое «да». Какой у меня был выбор? Я мог остаться министрантом — или стать мальчишкой при стойлах. О, как же я ненавижу себя за эту слабость!

 

25 января:

Как я только что узнал от дочери бургомистра, вчера патер Дорн попросил грайнского кузнеца изготовить для него ещё несколько деталей. Зубчатые колёса, пластины, болты и пружины якобы предназначались для реставрации хоровой арки и деревянного пола — так патер Дорн уверял кузнеца.

Он раздал свои чертежи нескольким ремесленникам и, разумеется, остался должен им деньги за работу. Невероятно, как ловко патер водит местных жителей за нос!

 

26 января:

Сегодня зима свирепствовала сильнее прежнего, и всё же мы с патером Дорном отправились на ослиной упряжке Адальберта Шмаля в Санкт-Гиден, в деканат Кемпен.

По дороге я узнал, что на прошлой неделе патер написал несколько писем. Поэтому в Санкт-Гидене нас уже ждал слесарь-механик, который передал нам необходимые части для привода — того самого основного механизма, без которого машина, как объяснил мне патер, не будет работать. Тяжело нагруженные, мы в бурю пустились в долгий обратный путь в Грайн.

 

27 января:

На церковном дворе под брезентом уже громоздятся десятки металлических деталей, укрытых от снега и любопытных взглядов. Сегодня патер начал собирать первые части. До самого вечера я слышал, как он стучит молотком, пилит и работает напильником.

 

28 января:

Патер несколько раз посылал меня в деревню за гвоздями, струбцинами, угольниками и странными на вид инструментами, о существовании которых я даже не подозревал.

 

29 января:

Патер Дорн велел мне очистить сводчатое подземелье и Турецкий лаз от всякой ненужной рухляди. День истины близок, сказал он. Всё утро я таскал во двор священника десятки мешков с мусором и складывал их вдоль стены. После скудного обеда мы спустили первые части машины через трещину в полу в подземелье, где патер Дорн принялся собирать детали.

— Дело движется, — сказал патер и потёр руки.

Он работал как одержимый: то и дело снова изучал инструкцию и по нескольку раз проверял каждое движение, пока не оставался доволен. Постепенно я начал осознавать размеры машины. У этого чудовища была ненормальная геометрия. Из какого бы угла подземелья на него ни смотреть, всё время казалось, будто видишь сразу все его стороны и ниши, словно конструкция непрестанно являла себя во всей своей ужасающей сложности.

Я снова и снова таскал детали, пока спустя несколько часов не рухнул на каменную лестницу с окровавленными руками.

— Макс, дальше! — рявкнул патер Дорн.

Я дышал неглубоко и не двигался.

— Послезавтра воскресенье, — прохрипел я. — Нам надо готовиться к святой мессе.

— А что, по-твоему, мы здесь делаем?

Он рывком поставил меня на ноги.

— Мы на верном пути к тому, чтобы совершить святую мессу в её чистейшей форме! Ты ведь не сомневаешься?

Он встряхнул меня.

— Ты хочешь всю жизнь баюкать себя в неведении, никогда не видеть и никогда не понимать по-настоящему? Или всё-таки хочешь познать окончательную истину?

— Ибн бен Аргуль сошёл из-за этого с ума! — вырвалось у меня.

Тогда патер отпустил меня. Лицо его вытянулось, он уставился на меня холодными глазами.

— Ах, вот как, — прошептал он. — Ты шпионил за моей спиной и считаешь себя умным. Думаешь, я не знаю, на что иду. О, ты ошибаешься.

Он улыбнулся.

— Я познаю истину.

— Даже если всё закончится безумием? — бросил я ему.

Он размахнулся и ударил меня по лицу.

— Ибн бен Аргуль был слаб. Его разум пошёл ложным путём. Араб, последователь Магомета, — с презрением выплюнул патер. — У него было божественное видение, ему открылся чертёж неземной машины, но он не сумел им воспользоваться.

Патер Дорн, раскинув руки, прошёл к середине подземелья.

— Йозеф Хутцингер собрал чертежи Аргуля, записал их в книгу, которая по счастливому промыслу попала сюда, в Грайн… туда, где я её нашёл! Нас избрал Бог. Наше предназначение — довести до конца то, в чём потерпели поражение Ибн бен Аргуль и все, кто шёл за ним. Бог на нашей стороне, ибо мы принадлежим к общине Христовой.

— А если мы ошибаемся?

Слёзы текли у меня по щекам.

Патер Дорн опустился передо мной на колени и взмолился:

— У нас есть миссия, которую мы должны исполнить. Бог защитит нас!

Я уже не знал, во что верить. С тех пор как патер прочёл книгу Хутцингера, эта мысль овладела им целиком. Но он не понимал, во что ввязывается, строя это устройство. Как он мог верить, что сумеет удержать машину под контролем? Он никак не мог предвидеть, чем закончится это безумие.

И тогда наконец это было произнесено — сорвалось с его губ как кощунство.

— С помощью этой машины я научу жителей деревни смирению.

Он дал мне попить, смыл кровь с моих рук и отправил наверх за новыми деталями. После этого мы работали без перерыва до самой ночи.

 

31 января:

Сегодня было уже третье воскресенье без мессы. Но на этот раз всё было иначе. Мне не пришлось успокаивать верующих, тем более отмахиваться от них короткими словами: теперь уже никто не поднимался на церковный холм.

И всё же был другой повод считать этот день самым страшным в моей жизни. Я стал свидетелем ужасного развития событий. Вечером патер Дорн велел мне явиться к нему в подземелье.

Подземный лабиринт во всей своей уродливости был занят машиной. В немногих свободных углах стояли деревянные ящики, на них — клетки. В своих тюрьмах пищали крысы и мыши, а под стеклянным колпаком я, кажется, даже разглядел мух, которые с жужжанием бились о стекло.

Патер Дорн заметил мой недоверчивый взгляд.

— По ним мы поймём, работает ли она.

Он привёл в движение рычаг. Зубчатые колёса сцепились, катушки начали наматываться, цепи загрохотали, и похожие на крылья ветряной мельницы паруса стали раскрываться. Внезапно вся машина ожила.

Патер бросился к двум ручным кривошипам и стал вращать рукояти — всё быстрее и быстрее.

— Макс! Насос, живо!

Я подбежал к обтянутым кожей мехам и нажал на педаль. Огромные части машины начали смещаться; жернова тёрлись друг о друга, проносились у меня над головой, на роликах расходились и снова сталкивались, издавая чудовищный звук.

К скрежету примешались новые, отвратительные стоны трущихся металлических пластин и глухие удары молота. Механизм испускал всё более страшные звуки, похожие на взмахи крыльев уродливых насекомых, — звуки, каких не мог бы издать ни один человек. И вдруг я понял коварный замысел: возникал ритм с повторяющимися тонами.

— Быстрее! — потребовал патер Дорн.

Вскоре я уже не мог различать отдельные звуки. Меня окружал сплошной гул, но спустя несколько минут тоны словно по волшебству начали взаимно гасить друг друга, нейтрализовать: грохот становился всё тише, пока наконец не исчез совсем, оставив после себя тревожную тишину.

Машина же работала в полную силу, хотя больше не нуждалась ни в ручном кривошипе, ни в ножной педали. Даже ничего не слыша, я чувствовал: жуткие звуки по-прежнему рождаются вокруг нас. Ткань моих брюк трепетала. В животе нарастало давление, его сводило всё сильнее.

Эти беззвучные тоны, существовавшие вокруг нас, причиняли боль ушам, сушили нёбо и заставляли пульс бешено нестись. Но и это было ещё не всё — происходило нечто более страшное. Мухи одурело ползали по дну деревянного ящика и теряли ноги и крылья.

Крысы издыхали. Их глазные яблоки вращались в орбитах. Они раскрывали пасти, словно задыхались, но не издавали ни единого звука.

Прекратить! — хотел я закричать, но и у меня не вырвалось ни звука, будто я стоял в помещении с глухими стенами, поглощавшем всякий шум.

Внутри у меня забурлило. Моча и кал хлынули в штаны. Я ничего не мог с этим поделать. Я хотел кричать, сжимал кулаки и вдруг понял, что из носа и ушей у меня течёт кровь.

Беспомощный, с трясущимся телом, я смотрел, как камень пола отслаивается волнами и наконец исчезает. Под машиной разверзлась чёрная бездна, над которой, казалось, всё парило. Отверстие непрестанно меняло форму, словно жило и пульсировало.

Какая гигантская полость могла скрываться под ним? Слёзы бросились мне в глаза, но не они мешали ясно видеть открывшееся зрелище. Воздух над провалом начал мерцать, образы наползали друг на друга.

Затем в глубине что-то загрохотало, и оттуда метнулось существо, которое я не мог разглядеть как следует. Неописуемая тварь набросилась на патера Дорна. Хлещущие во все стороны тени сорвали с него одежду и молниеносно проникли во все отверстия его тела.

Лицо патера расплылось в неузнаваемое месиво. Он раскрыл рот и закричал, но я не услышал ни звука. В следующее мгновение мне показалось, будто его эрегированный член чудовищно торчит из тела. Чем глубже тёмные тени вгрызались в его плоть, тем сильнее он начинал дёргаться.

Затем всё произошло стремительно: щупальца из глубины обвились вокруг запястий патера, пальцы его сжались в кулаки, глаза закатились, обнажив страшную белизну, словно он испытывал экстатическое наслаждение, и жидкость из его члена излилась в овальную чёрную пасть, которая вырвалась из глубины и разверзлась под ним.

Внезапно хватательные отростки отпрянули — и тогда я понял: изнасилование закончилось. Это неописуемое нечто получило то, чего жаждало.

Когда патер Дорн без сил рухнул на пол, из овальной пасти выпучились губы и сложились в исполинское влагалище. По телу нечестивого образования, не принадлежавшего этому миру, прошли судороги. Невообразимые схватки распространились по всему пространству, отняли у меня дыхание и сдавили грудную клетку.

Плоть наваливалась на плоть; из огромной, отвратительной, сочащейся матки выскользнул ещё более страшный на вид сросшийся детёныш. Тварь буквально исторгло наружу; она билась, раскрыла маленькую пасть и издала звуки, от которых треснуло стекло.

К тому времени все мухи и крысы уже были мертвы. Только при этих звуках я снова смог вдохнуть и заметил, что машина остановилась, а отверстие в полу исчезло. Патер Дорн, задыхаясь, ворочался в луже, прижимал к себе скользкое существо и нежно обнимал его. Несомненно, безумие овладело им.

Я же сохранил рассудок, хотя и стал свидетелем этих уродливых родов.

 

11 февраля:

Это ужасно. Со времени нечестивого соития патер Дорн окончательно обезумел. Его отчаянные поиски Бога закончились безумием…

---

Кёрнер захлопнул книгу: следующую часть он уже читал в квартире Марии. Теперь он знал всю невероятную историю министранта, который после церковного пожара в июне 1864 года выбрался через окно своей комнаты, чтобы бежать в Вену.

Один Бог знал, что с ним стало: пережил ли он ночь 21 июня или деревенская толпа настигла его и линчевала так же, как прежде патера Дорна.

Кёрнер, всё ещё опиравшийся на конструкцию, подтянулся на одной из штанг. Та с треском не выдержала давления, и он споткнулся, едва не рухнув на пол. Несколько мгновений он недоверчиво смотрел на оторванную ржавую распорку в своей руке.

Внезапно его охватила безграничная ненависть к машине — этому изделию тёмных демонов, нашедших способ поработить людей в деревне. Он с огромной силой размахнулся и ударил по механизму. При каждом ударе железная штанга отдавалась в ладонях.

Вспышка ярости приносила облегчение. Кёрнер колотил по механизму, пока руки не начали кровоточить, а штанга не стала болезненно врезаться в плоть. С каждым новым ударом конструкция деформировалась. Он крушил зубчатые колёса, перерубал тросы, обрушивал грузы, вырывал педали из креплений, гнул рычаги и рвал паруса, которые, словно крылья, торчали в пространство.

Эта конструкция должна была поплатиться за то, что жители деревни сделали с Марией и его родителями. Если бы машины никогда не существовало, Мартин Гойссер, брат и сестра Крайник и, вероятно, множество других деревенских детей до сих пор были бы живы.

Вскоре из механизма торчали только сломанные прутья, похожие на зубочистки, с обрывками кожи на концах. Вся машина напоминала руину, слабо освещённую фонариком и затаившуюся во тьме. Грохот и скрежет ещё отдавались в ушах Кёрнера, когда он, тяжело дыша, опустился на колени и вытер пот с лица.

Если повезло, книга Хутцингера с ужасными чертежами Аргуля погибла во время церковного пожара. Теперь была уничтожена и машина.

Оставались только твари за стенами, которых тоже предстояло истребить.

Кёрнер уставился на рацию. И этим он тоже займётся.

Вообще-то это отродье должно было погибнуть ещё сто сорок лет назад. Но что-то пошло не так, как описывал министрант в своём дневнике.

Существо не умерло, оно пережило нападения на церковь… или кто-то пробудил его. Кто-то — или какое-то событие. Возможно, пробуждение было связано с аварией в шахте.

Иначе зачем Мартин Гойссер так подробно занимался катастрофой 1937 года?

В этом предположении могло быть немало правды. В конце концов, ходы̀ из этого подземелья тянулись до шахтных выработок.

Пробудила ли существо влага? Или трое погибших шахтёров, чьи тела так и не нашли? Но об этом Кёрнер мог ломать голову позже.

Он поднялся.

Ему нужно было как можно скорее найти выход из подземелья, пока свет фонарика окончательно не погас и он не пропал в темноте.

Несомненно, он находился в Турецком лазе под церковью.

Где-то должен был быть подъём с откидной решёткой, ведущий прямо в деревенский колодец. Если повезёт, он сможет выломать петлю и выбраться наружу.

Услышав за спиной звук, Кёрнер замер.

Похоже на шарканье обуви. По полу заскребли камешки; кто-то приближался. Он резко обернулся и торопливо осветил фонариком все углы подземелья, но ничего не увидел.

Звук волочащихся шагов доносился из одной из ниш за узкой аркой.

Кёрнер пошёл туда, держа фонарик перед собой, как оружие. Когда он понял, чей силуэт проступает из мрака, то не поверил своим глазам.

Перед ним стояла Яна Сабриски.

---

 

Отправить