Было темно хоть глаз выколи и тихо, как в могиле. Руки Кёрнера дрожали на руле, кровь шумела в ушах. С закрытыми глазами он вслушивался в собственное хриплое дыхание и пытался его унять. Несмотря на холод, со лба катился пот. На губах он чувствовал соль — и вкус собственной крови.

Через несколько минут он открыл глаза. За ветровым стеклом лежала бездонная тьма заброшенного шахтного тоннеля, где он спрятал машину. Кёрнер потянулся вверх, щёлкнул плафоном — и тотчас с запотевшего лобового стекла на него уставилось его же измождённое лицо.

Когда сегодня утром они с Сабриски бежали из Грайна, их положение ещё не казалось окончательно безнадёжным. Но после того как ему едва удалось выбраться из квартиры Марии, всё стало хуже некуда. Теперь, потеряв и Сабриски, он остался последним живым из своей следственной группы.

Против него были жители двух общин, спаянных круговой порукой, а его дочь находилась в руках тех безумцев, которые любой ценой хотели его убить. В одиночку ему не победить.

Его ладонь лежала на двух портативных рациях, торчавших из центральной консоли. У старых аппаратов передатчик и приёмник были настолько слабыми, что радиус действия не превышал полутора километров; пользы от них было не больше, чем от мегафона. И даже если бы ему каким-то чудом удалось связаться с внешним миром, кто поверил бы отстранённому от службы следователю, который к тому же убил собственную бывшую жену? Какие у него доказательства?

Он опустил взгляд на пятнистый дневник у себя на коленях — единственное, что осталось от всех набросков, фотографий с мест преступления, протоколов допросов и прочих материалов расследования. Что он мог доказать этими путаными записями, которые даже сам ещё не прочёл до конца?

Ничего. Разве что то, что он, как и автор этих строк, стоит у самого края безумия.

Но прежде чем взяться за книгу, он должен был убедиться в другом — в том, что, словно зуб, вгрызалось ему в душу: в правде о его родителях.

В голове роились события последнего часа. Он услышал столько всего, что уже не понимал, верить этому или нет. Хотел ли Вайсман дешёвой ложью сломить его сопротивление, заставить наконец заговорить? Или бургомистр и вправду знал, что произошло двадцать семь лет назад?

Родительский дом Кёрнера незадолго до его четырнадцатого дня рождения сгорел дотла. Эти четырнадцать лет — всего лишь случайное совпадение с возрастом убитых детей Крайник?

Вы никогда об этом не задумывались? — снова прозвучали в голове слова Вайсмана.

Нет, чёрт побери, не задумывался!

Он хотел вытеснить это воспоминание, не задерживаться на нём ни секундой дольше необходимого. Он не хотел слышать того, что Вайсман рассказывал о его родителях. Это не могло быть правдой. Его мать ни за что, никогда не была частью этого безумия. Хотя, наверное, и Сабина Крайник думала то же самое о своих родителях.

Слова Вайсмана снова и снова всплывали в памяти. Его мать была смиренной, настоящей местной, глубоко укоренённой в истории деревни. Она хотела, чтобы её сын тоже стал частью космической истины — ребёнком Чёрной Козы с Тысячью Младых.

Чёрная Коза с Тысячью Младых!

От этого проклятого имени по спине пробежал холод. Впервые он прочёл его в дневнике. Откуда, чёрт возьми, Вайсман знал это наименование? Какое отношение родители Кёрнера имели к этому заговору?

Его мать уж точно не собиралась сделать с ним то же самое, что выпало на долю детей Крайник. Неужели она сознательно принесла бы в жертву собственного сына? Его отец воспротивился — и тогда их убили. Родители стали жертвами пламени.

Невозможно!

Был только один способ узнать правду.

Дверца машины приоткрылась лишь на узкую щель. Кёрнер протиснулся наружу, в темноту, где пахло корнями и влажной землёй. Комковатая глина всё сильнее налипала на подошвы, пока он медленно шёл к тусклому кругу света в конце тоннеля.

Снаружи шёл дождь. Кёрнер стоял у входа в заброшенный шахтный тоннель. Отсюда он смотрел прямо на кладбище и примыкавший к нему траурный зал. Рядом стояли хижины из гофрированного железа и главный вход в ствол «Божье благословение».

Деревенские будут искать Кёрнера где угодно: наверняка прочешут берег реки, обыщут лесные тропы, ведущие в горы… но уж точно не грайнское кладбище.

Ветер трепал свитер Кёрнера. Он, пошатываясь, шёл между рядами могил — согнувшись, зажав под мышками руки с обожжёнными суставами. Раны горели огнём; волдыри снова и снова наполнялись жидкостью, пока под давлением рук не лопались.

Ножевая рана на плече тоже пульсировала; кровь непрерывно сочилась сквозь давящую повязку. Ему отчаянно нужны были обезболивающее, тёплая одежда и еда. Иначе он не переживёт наступающую ночь.

Кёрнер споткнулся, проходя мимо раскопанной могилы детей Крайник.

Ряд за рядом он продвигался по кладбищу. Дождь стекал по лицу и застилал глаза.

Где-то здесь она должна быть!

Старый Апфлер почти тридцать лет ухаживал за могилой родителей Кёрнера, но сам Кёрнер никогда её не видел. И всё же он знал, что ищет: простой надгробный камень с двумя одинаковыми датами смерти — 27 сентября 1976 года. За три дня до его четырнадцатого дня рождения.

Может, схожу как-нибудь на могилу родителей, — вдруг вспомнились ему собственные слова, которыми он пообещал Бергеру взглянуть в лицо своему прошлому.

Он хотел посетить могилу после завершения расследования, но за такой короткий срок всё изменилось. Его коллег одного за другим убили, даже гибель родителей при несчастном случае теперь виделась в ином свете, а расследование и близко не было завершено.

И вдруг он оказался перед прямоугольной каменной глыбой, по пояс торчавшей из земляного холма: Александр и Элизабет Кёрнер. Огарок свечи в перекошенном стеклянном фонарике стоял на могиле среди густых зарослей колючей травы.

Из сарая Кёрнер принёс кирку и лопату — те самые, которыми старый Апфлер уже эксгумировал детей Крайник. Не раздумывая, он вонзил кирку в удивительно рыхлую землю. Потом снова и снова вдавливал лопату в глинистый грунт, пока ботинки не облепило землёй со всех сторон.

Дождь не облегчал работы. Подошва всё чаще соскальзывала с лопаты. Дыхание паром повисало перед лицом. Вскоре глаза начало щипать от пота. Ладони растрескались; кровь смешивалась с землёй и огнём жгла открытые раны. Он стиснул зубы и без остановки выбрасывал из ямы один штык земли за другим.

Через два часа он был измотан до предела. Он вырыл яму глубиной в полтора метра, так что над краем торчали только плечи и голова. Из месива, расползавшегося под ногами, показались первые куски дерева.

Яма не имела ничего общего с аккуратным прямоугольником, который старый Апфлер выкопал со своими помощниками; скорее она походила на грязевую воронку, медленно заполнявшуюся грунтовой водой.

Теперь собственный план казался ему безумием. Он не был ни врачом, ни судебным медиком. Как он собирался найти что-то в останках, двадцать семь лет пролежавших в плотной глине?

Он рухнул на колени, по запястья вонзил пальцы в землю и отгребал всё за спину. Чем больше грязи он вытаскивал из могилы, тем быстрее яма наполнялась водой. Вскоре бурой жижи набралось сантиметра на три.

Он мёрз, руки дрожали, и только теперь почувствовал пот, из-за которого свитер лип к телу. Он выуживал из трясины всё более крупные обломки дерева, пока вдруг не оказался с гниющей костью в руке.

Дрожь пробежала от макушки до самых пальцев ног.

Это ли он искал?

Он выбрался из могилы за ведром. Ещё через полчаса вычерпал воду и убрал столько глины, что проступили очертания скелета, на котором даже сохранились остатки плоти — спустя все эти годы. Глина сработала как консервирующая масса.

Кёрнер не хотел осознавать, что перед ним останки его отца или матери. Это были всего лишь кости и куски тканей, уже не имевшие ничего общего с живыми людьми. В его памяти родители выглядели такими, как на фотографиях из обувной коробки, которую он хранил в венской квартире.

Казалось, он рассматривал эти снимки давным-давно, хотя с тех пор прошло всего три дня.

Из глины, окружавшей скелет словно литейная форма, он вытянул голую плечевую кость. Кёрнера замутило. С нижней стороны кости свисала целая мышца. Но плоть не была ни обугленной, ни сгоревшей — она была серая, как небо.

Его матери это принадлежать не могло. Он своими глазами видел, как она горела. Значит, перед ним были останки отца.

Кёрнер стал продираться сквозь глину дальше, вверх, пока не наткнулся на череп. Водой, стоявшей в яме, он смыл грязь с выступавшей из ила кости. Проявилась боковая округлость головы.

Кёрнер, словно загипнотизированный, уставился на трещину в черепной кости. Эта вдавленная силой отметина не могла появиться от падения. Она означала только одно: кто-то размозжил его отцу голову.

Значит, отец Кёрнера не сгорел, как мать. Вайсман и его безумные прихвостни помогли событиям пойти нужным путём — чтобы уладить дела посёлка по-своему.

Ещё одно убийство, которое замяли. Насколько далеко уходила эта традиция? Как в Средние века, люди в Грайне и Хайденхофе после убийства отца Дорна в 1864 году становились жертвами самосуда.

До сих пор этого никто не замечал. Неужели Кёрнер и правда первый, кто начал раскрывать тайну деревенских?

Он отнял дрожащие, окровавленные руки от черепа. Вообще-то он пришёл сюда за другим. Он повернулся в яме и принялся копать в области таза скелета. Осторожно шарил пальцами в грязи.

Сначала наткнулся на грудной позвонок, потом на второй и третий. Межпозвоночные диски давно распались, и всё же позвонки свободно держались один за другим. Он вытащил из мутной воды пять штук, как гирлянду.

На одном грудном позвонке отчётливо виднелись следы присасывания: отверстие посередине и соскобленные края. Это повреждение было не таким, как на поясничных позвонках детей Крайник, которые Сабриски показывал ему при вскрытии. Оно выглядело куда хуже.

Позвонок словно разъела кислота: почти полностью пористый, истончённый, распадающийся, будто это надругательство продолжалось годами. На мгновение Кёрнер подумал о нечеловеческой ткани в ране на спине Сабины Крайник — ткани, которая самостоятельно восстанавливалась за счёт ускоренного деления клеток.

Дико разрастающаяся плоть, непрерывно меняющая форму.

Его снова затошнило, но наружу вырвалась только горькая желчь. Он уронил часть скелета в воду, согнулся и глубоко выдохнул. Постепенно тело подчинилось ему, успокоилось.

Неужели это никогда не кончится? Как выбраться из этого кошмара?

Поджав ноги, он сидел в земляной яме, прислонившись к стенке, дрожа и коченея. Вода поднималась всё выше, пока не промочила ему брюки сзади, но он даже не заметил.

Он вздрогнул лишь тогда, когда перед его глазами вниз полетело ведро и грязь брызнула ему в лицо.

— Любопытно, Кёрнер. Вы сами выкопали себе могилу. Уж здесь-то мы меньше всего ожидали вас найти.

Он поднял глаза. За краем ямы стояли три иссохшие фигуры в плащах; дождевые капюшоны были низко надвинуты на лица, словно они уже несколько часов искали его в эту непогоду.

Кёрнер выпрямился. Вайсман, Герер и Герман Гойссер, электрик, стояли вокруг него, как истуканы. Они опирались на лопаты, а лавочник держал на сгибе руки своё ружьё. На этот раз оно наверняка было заряжено.

— Вайсман виноват в смерти вашего брата! — крикнул Кёрнер младшему из мужчин.

Гойссер никак не отреагировал. Только протянул руку к ружью. Старый Герер передал ему оружие. Гойссер взвёл оба курка и направил двустволку Кёрнеру в лоб.

— На колени. Лицом в грязь. И не двигаться. Засыпайте его.

Вайсман и Герер вонзили лопаты в землю. Комья грязи посыпались Кёрнеру на грудь. Он поднял глаза и медленно обвёл каждого взглядом; дождевая вода текла ему прямо в глаза.

— Вы убили моего отца, — прошептал он.

— На колени! — повторил Гойссер.

— Пристрели его сейчас же! — потребовал Герер.

Вайсман покачал головой.

— Он ещё должен нам один ответ. Верно?

Бургомистр попытался улыбнуться, но лицо исказилось от боли. На переносице, распухшей вдвое, прилепился серый пластырь.

Лопаты снова вошли в землю, комковатая глина посыпалась в могилу.

— На колени, я сказал! — Гойссер дёрнул стволами двустволки.

Кёрнер больше не ждал. Руки рванулись вперёд, схватили Гойссера за штанины и сбили его с ног. Гойссер взмахнул руками, упал и с треском ударился спиной о край могильной обкладки. Ружьё плюхнулось в грязь.

Пока обмякшее тело Гойссера съезжало в яму, Кёрнер одним прыжком выскочил наружу. Ещё выпрямляясь с разворотом, он схватил рукоять своей лопаты и полукругом махнул полотном. Железо врезалось Гереру в лицо, и тот рухнул на землю.

— Проклятый ублюдок! — взревел Вайсман.

Он бросился вниз, шаря в грязи в поисках ружья.

Кёрнер ударил его лопатой по рёбрам. Пока Вайсман, согнувшись, валился набок, Кёрнер успел удивиться, откуда у него взялись силы на эту схватку. Дрожащими руками он выпустил лопату и побежал к выходу с кладбища.

Казалось, он несётся совершенно голый по ледяной зимней пустоши. Ветер, пронизывая мокрую одежду, впивался в кожу. Ладони снова растрескались, в ногах болела каждая мышца.

И всё же он бежал так, как не бегал никогда в жизни.

— Я тебя достану! — донёсся сзади яростный голос Вайсмана.

Сразу после этого грянули два выстрела. Кёрнер невольно вздрогнул, когда позади взметнулся гравий. Каким-то чудом заряды прошли мимо.

Уши у него словно заложило. Он не слышал ни преследуют ли его мужчины, ни как хрустит под подошвами щебень. Он чувствовал только собственное хриплое дыхание и кровь, стучавшую в висках.

Как загнанный зверь, он промчался через кованые кладбищенские ворота, пересёк парковку и бросился к шахтному тоннелю.

---

 

Отправить