Кёрнер открыл глаза.

Сначала всё плыло перед ним, но постепенно приборы на мраморной столешнице обрели очертания кофеварки и хлеборезки. Он обвёл кухню блуждающим взглядом и понял: всё, что здесь произошло, не было дурным сном, какими мучили его прежние ночи.

На стеклянной дверце электроплиты запеклась кровь, газовая плитка валялась на полу, а если Кёрнер поворачивал голову так далеко, что начинало ломить шею, он мог разглядеть даже дыру в кладке. Труп Марии исчез; только кровавый след тянулся по полу в коридор. Наверняка кто-то выволок её из кухни за ноги.

Он сам стал убийцей.

Эта мысль пришла следующей. И всё же они оставили его в живых.

Он поднял голову. За висками адски стучало. Нёбо пересохло, как кожа. Настенные часы показывали десять минут третьего. Он провалялся без сознания почти два часа. За окнами, над холмами, висели чёрные грозовые тучи; сквозь них в кухню сочились мутные сумерки.

Когда он попытался подняться, то понял, что руки у него связаны за спиной и привязаны к стулу. Кисти онемели, пальцы почти не слушались. Нейлоновая леска впивалась в запястья, и чем сильнее он дёргал руками, тем глубже она резала кожу.

Он попробовал собрать во рту слюну.

Всё бы сейчас отдал за глоток воды.

Но кран был слишком далеко, а сам он не мог сдвинуться с места.

Кёрнер посмотрел вниз. Каждая щиколотка была привязана к ножке стула. Кроме того, кто-то закатал ему левый рукав свитера до самого плеча и наложил давящую повязку на колотую рану.

Почему они возятся с ним, как с больным? Что им от него нужно? Где Сабриски?

— Он очнулся, — прошелестел чей-то голос.

В дверном проёме стояла фигура. Кёрнер видел лишь серый силуэт в халате, но голос Вебера было не спутать ни с чьим. Кёрнер хотел что-то ответить, однако из горла вырвался только хрип.

Из гостиной доносился тихий плач.

— Яна, — прошептал он.

Вебер, прихрамывая, вошёл в кухню. Лицо его оставалось в тени. Врач покачал головой.

— Это не ваша коллега. С двенадцатью миллиграммами валиума в организме и звука не выдавишь.

Всхлипывания не прекращались.

— Кто? — выдохнул Кёрнер.

— Ваша дочь.

— Ах ты проклятая свинья!

Кёрнер рванулся в путах, но только глубже вогнал нейлоновые нити в плоть.

Вебер размахнулся и ударил его по лицу. На губе тут же проступил вкус крови. Кёрнер вытянул шею, пытаясь поймать отражение в зеркале прихожей, но Верены нигде не увидел.

— Сидите спокойно, тогда никто не пострадает, — предупредил Вебер.

— Папа! Папа! — голос Верены сорвался на визг.

Кёрнеру стало тесно дышать, будто грудную клетку сжали тисками. Он вскочил бы и голыми руками раздавил Веберу гортань.

Врач сунул голову в соседнюю комнату.

— Уведи малую! — приказал он, а потом снова повернулся к Кёрнеру. — Будьте благоразумны. Пока что всё у нас под контролем.

Входную дверь открыл какой-то мужчина и повёл из квартиры извивающуюся девочку в джинсах и свитере. На мгновение Кёрнер увидел грибовидную копну волос своей дочери.

— Папа, я…

Мужчина грубо зажал ей рот. В следующий миг дверь за ним с грохотом захлопнулась.

— Куда вы её ведёте?

— В надёжное место.

В чьи когти попала Верена?

В голове Кёрнера закружились страшные воспоминания.

— Вы вкололи репортёрше из «Нойнкирхенер рундшау» двести миллилитров Акутарда! — выдавил он. — Она вскрыла себе вены!

— Ну-ну, всё было не совсем так. Нам пришлось немного помочь, — холодно ответил Вебер.

Кёрнер широко раскрыл глаза. Заметив его реакцию, врач усмехнулся.

— Как видите, у нас тоже есть связи.

У Кёрнера закружилась голова. Мерзавец признавал всё. Значит, оставлять его в живых они не собирались. Его убьют так же, как Базедова, Бергера и Филиппа.

Ни на одного местного жителя он не мог рассчитывать. В памяти всплыл только Вольфганг Хек, бывший школьный приятель. У начальника пожарной команды наверняка были связи, способные спасти Кёрнеру жизнь и положить конец безумию в Грайне.

Но как связаться с Хеком?

Доктор подошёл вплотную. Кёрнер почувствовал запах его пота, лосьона после бритья и затхлую вонь мазей и инъекционных препаратов, въевшуюся во врачебный халат.

— Я получил из прокуратуры ордер на ваш арест.

В тусклом свете, падавшем из окна, рябое лицо Вебера походило на кратерный ландшафт. Волосы торчали в беспорядке, глаза покраснели, подбородок и щёки темнила трёхдневная щетина.

Врач вытащил из кармана пальто бумагу и разорвал её у Кёрнера перед глазами.

— Только теперь он вам уже не поможет.

За спиной Вебера возникла вторая фигура. Кёрнер уставился в круглое лицо с картофельным носом. Деревенский жандарм носил зелёную форму неряшливо: ворот рубашки расстёгнут, узел галстука болтается. Алоис Фридль провёл тыльной стороной ладони по губам.

— Земельное командование жандармерии в Вене уведомило меня о вашем отстранении, — сказал он. — Госпожа Корен позвонила вчера после обеда, сразу после того как вы прервали разговор с ней по мобильному. Надо было слушать начальницу.

Вебер выпрямился перед Кёрнером, расправив спину.

— Вы даже представить не можете, какое удовольствие — наконец видеть вас перед собой вот так.

В кухню тяжело вошёл третий мужчина.

— Вон отсюда! — прогремел его голос.

Вебер вместе с Фридлем исчезли, освобождая арену Вайсману. Бургомистр закрыл коричневую пластиковую дверь-гармошку в коридор, обошёл вокруг стула Кёрнера, проверил путы на руках и ногах и подтащил себе стул.

— Тёмный час вашей жизни…

Он зажёг свечу и воском прикрепил её к посудомоечной машине.

Кёрнер следил за ним.

Что этот старый ублюдок задумал?

— Могу себе представить, как вы жаждете ответов, — сказал Вайсман. — Но я вам их не дам. Вы всё равно не поймёте взаимосвязей.

Бургомистр настороженно переводил взгляд из одного угла комнаты в другой. Отблеск свечи цеплялся за его серебристо-серую бороду, придавая ему опасность и хитрость старого волка.

— Не стоило вам ходить в церковь, прижимать старого Герера, эксгумировать детей и шнырять по дискотеке. Не говоря уже о том, чтобы выбивать двери и рушить стены. Вы уже выяснили слишком много. Значит, знаете, где оно.

Вайсман уставился на дыру в стене.

— Кёрнер, Кёрнер… Вы не умеете сгибаться. А ведь всё могло быть так просто. Мы дали криминальной полиции виновного — Мартина Гойссера. Он и так слишком много знал об отце Дорне и аварии в шахте. Нам пришлось убрать его, а заодно заставить исчезнуть его бумаги из чердачной каморки. Двух зайцев одним ударом. Мы уничтожили все следы. Даже даты рождения на свидетельствах о смерти убрали, чтобы никто не увидел связи. Как же вы всё-таки вышли на нас?

Всё-таки?

Кёрнер не подал виду. Вот почему они оставили его живым. Они хотели понять, где слабое место, где брешь в их игре из лжи и сокрытия. А ведь всё было просто: дневник Сабины Крайник навёл его на расследование Мартина, а потом нашёлся ещё и дневник алтарника, который Мартин прятал в церковном архиве.

Кёрнер с радостью повернул бы голову, чтобы взглянуть на кухонный стол: лежит ли книга всё ещё там? В ней хранился ключ к этой запутанной истории.

Но Вайсман переоценивал его знания. Кёрнер всё ещё не понимал, как связаны убийство отца Дорна, авария в шахте и мёртвые дети Крайников. Сначала ему нужно было прочесть недостающие страницы дневника. Но прежде чем признаться в этом, он скорее откусил бы себе язык.

Сейчас молчание о связях, которых он и сам не знал, казалось единственной гарантией выживания.

— Вы по уши в дерьме, — прошептал Кёрнер.

Вайсман кивнул, словно другой реакции и не ожидал.

— Если вы не хотите говорить, я расскажу вам кое-что другое. О вас. И о вашем прошлом.

Он презрительно указал на Кёрнера.

— Упрямство у вас, видно, семейное. Ваш отец был такой же непокорный, как и вы. Он отчаянно сопротивлялся. Не хотел, чтобы его маленький сын тоже стал частью космической истины, ребёнком Чёрной Козы с Тысячью Отпрысками, как мы её называем. Ваша мать, напротив, была настоящей местной. Смиренной. Глубоко укоренённой в истории нашей деревни. Не то что ваш отец. Дошло до драки. Что нам оставалось? Ваш родительский дом подожгли, и он сгорел дотла — как больше ста лет назад сгорела наша церковь. Всё случилось незадолго до вашего четырнадцатого дня рождения. Верно?

Вайсман сжал большой и указательный пальцы.

— Вот настолько мало вам не хватило до вживления. Вы хоть раз об этом думали?

— Это вы тогда устроили пожар! — ошеломлённо прошептал Кёрнер.

Когда смысл сказанного дошёл до него до конца, голос почти исчез.

— Вы убили моих родителей.

Но Вайсман услышал.

— Наконец-то поняли. Вам следовало остаться у сестры вашего отца в Вене и больше никогда не возвращаться сюда. Но нет, вам непременно понадобилось копаться в нашем прошлом. Ваша мать — царствие ей небесное — никогда не должна была связываться с этим венцем. Понимаете? Мы в деревне должны оставаться среди своих.

Вайсман хрипло дышал. Он приблизился так, что Кёрнер увидел прямо перед собой его лихорадочно блестящие глаза.

— Но время от времени нужна свежая кровь. В нашу деревню пробралась наследственная болезнь, повреждение ДНК, несовместимое с сывороткой.

— Вы говорите о раке костного мозга, — сказал Кёрнер. — Из-за инцеста риск наследования повышается. Как у детей Крайников.

Вайсман вскочил со стула и зашагал по кухне.

— Метастазы в спинном мозге — яд для порождения! Мы впервые заметили это в девяносто девятом. Потом ещё раз, два года спустя. Что-то пошло не так. Детей буквально разорвало у нас на глазах.

Он резко развёл руки в стороны. Голос сорвался.

— Первые два несчастных случая нам удалось замять. Больше это не должно было повториться. Вживление младшей дочери Крайников провели на рассвете в баре, в присутствии нескольких жителей деревни. Мы сказали малой, что в день рождения ей не нужно идти в школу, и после завтрака отвели её прямо на дискотеку, где остальные уже ждали. Мартин Гойссер знал, что Сабина получит семя. Как-то этот сопляк догадался, что у неё всё пойдёт так же плохо, как у брата и сестры. Мы не знаем, как этот маменькин сынок докопался. А теперь скажите наконец: как вы вышли на нашу тайну?

Вайсман размахнулся и ударил Кёрнера по лицу.

Голова Кёрнера мотнулась в сторону так резко, что хрустнули шейные позвонки. И всё же он успел мельком увидеть кухонный стол. Дневник в кожаном переплёте всё ещё лежал там. Наверняка бургомистр принял его за поваренную книгу или справочник по домоводству.

Продолжая говорить, Вайсман кружил вокруг него.

— Этот молокосос позвонил в газету, натравил на нас репортёршу, и в мгновение ока деревенская площадь кишела полицейскими.

Во рту у Кёрнера собралась кровь. Он бессильно сплюнул, и с подбородка потянулись красные нити. В этот миг из гостиной донёсся жалобный звук.

Сабриски? Неужели деревенский врач и правда вколол ей двенадцать миллиграммов валиума?

— Зачем вы проводите свои больные опыты над четырнадцатилетними?

— Не только над четырнадцатилетними. С четырнадцати каждый становится частью истины, — поправил Вайсман. — В пубертате меняется гормональный фон. Гипофиз управляет работой половых желёз: тестостерон у мальчиков, прогестерон у девочек. Никаких опытов, Кёрнер. Это эволюция. Существо буквально пристрастилось к этому. Маленькую Крайник мы даже не успели пристегнуть к раме: хватательное щупальце дико метнулось вперёд и вонзилось ей в тело.

О чём говорит Вайсман?

Кёрнер снова услышал вздох из соседней комнаты, но не позволил себе отвлечься. Он смотрел только на Вайсмана.

— Какое существо? Откуда оно взялось? Что оно делает?

Услышав собственные слова, он будто снова оказался в дневниковых записях 1864 года.

— Не притворяйтесь, вы знаете! — рявкнул Вайсман. — Как вы догадались? Сколько уже знают власти?

Кёрнер только смотрел на него.

— Как хотите.

Вайсман решительно кивнул.

— Сейчас вы переживёте то, чего избежали почти тридцать лет назад. Может, это развяжет вам язык.

Он распахнул дверь-гармошку.

— Вольфганг! Пора!

— Вольфганг Хек?

Бургомистр обернулся.

— Вас это удивляет?

Кёрнер сглотнул тяжёлый ком.

— Вольфганг! — крикнул он. — Не делай этого. Иди сюда, развяжи меня! Мы с тобой можем покончить с этим как следует!

Он умолк, когда в дверном проёме появился Вольфганг Хек: рыжая борода всклокочена ещё сильнее обычного, рукава пропотевшей пожарной формы закатаны до локтей. Бывший школьный друг посмотрел на него печально.

— Алекс, мне жаль. Тебе надо было послушать Герера и уехать отсюда. Теперь поздно.

— Вольфганг! Ничего не поздно. Мне нужно только твоё показание. Земельное командование жандармерии гарантирует тебе освобождение от наказания, я могу…

Хек с сожалением покачал головой.

— Алекс, ты ничего не понимаешь. Когда мы закончим с твоей коллегой, ты умрёшь.

Он отвернулся и пошёл в гостиную. Вайсман молча последовал за ним, ещё раз проверив нейлоновую леску на запястьях Кёрнера.

Кёрнер рванулся в путах, но тут же стиснул зубы: нейлон резанул плоть. По запястью потекла тёплая кровь.

Из соседней комнаты донёсся скрежет передвигаемых стульев. В зеркале прихожей Кёрнер видел, как в тусклом свете фонарика по гостиной снуют три фигуры: Фридль, Хек и Вайсман. На стене — безошибочно узнаваемая тень ещё одного человека: Вебера, в халате, с сутулой спиной.

Кёрнеру показалось, что он слышит глухой голос Вайсмана и шёпот врача. Мужчины стащили с дивана обмякшую фигуру. Голова женщины свесилась вперёд, волосы упали на лицо. Вайсман схватил её за волосы и запрокинул голову. С тихим стоном Сабриски позволила делать с собой всё что угодно. Во рту у неё был кляп.

Кёрнер прищурился, пока не различил железную конструкцию высотой по пояс; её тень ложилась на стену, как сеть. Она напоминала каркас в баре «Газлайт» — с той разницей, что этот можно было разбирать. Деревенские, должно быть, собрали его в квартире, пока он был без сознания.

Пока Вайсман прижимал судебного медика к сиденью, Вебер затягивал ремни на её запястьях.

Боже, нет.

В ближайшие минуты Кёрнер должен был увидеть то же самое, что репортёрша наблюдала через окно бара «Газлайт». Теперь он понял, почему она впала в истерику. Репортёрша увидела горстку убийц, а потом оказалась в машине скорой помощи рядом с одним из них — деревенским врачом Вебером.

Какой ужас она, должно быть, испытала, когда он ввёл ей галлюциногенный наркотик, заставивший её замолчать и погрузивший в депрессивное оцепенение. В лечебнице она, должно быть, сошла с ума.

У Кёрнера оставались считаные минуты. Мощным рывком он качнул стул сперва вперёд, а затем назад, на задние ножки, так что плечами ударился о стену. В этом наклонном положении стул балансировал только на двух задних ножках.

На секунду Кёрнер задержал дыхание и напряг все мышцы, пока не поймал равновесие. Его ступни — лодыжки всё ещё были привязаны к передним ножкам — повисли над полом.

Осторожно он сдвинулся вправо, пока одна ягодица не выступила за край сиденья. Потом опустил правую ногу. Сначала нейлоновая петля не сдвинулась ни на миллиметр, словно приросла к ножке стула, но Кёрнер начал медленно расшатывать её, и она поползла вниз. У самого конца ножки леска зацепилась.

По лбу Кёрнера катился пот. После нескольких круговых движений ступнёй ему удалось освободить ногу.

Он коротко взглянул в зеркало, услышав скрип верёвок. Блок, на конце которого крепились кожаные ремни, выгибал спину Сабриски так, что промежутки между позвонками расширялись.

Кёрнер со всеми своими теориями и догадками шёл совершенно ложным путём. Только теперь он увидел жестокую правду: в гостиной тоже был проём в стене. Мужчины вызывали из него какую-то тварь. Они засуетились, и их тени заметались по комнате.

Кёрнер торопливо сдвинулся на другую сторону сиденья, чтобы освободить левую щиколотку так же, как правую. Через мгновение он уже стоял посреди кухни, руки всё ещё были связаны за спиной.

Бормотание мужчин стало громче. Кёрнер не знал, что это, но нечто выползало из стены. Оно змеилось, как червь, по телу Сабриски — и вдруг исчезло.

В тот же миг Сабриски выгнулась дугой. Глаза её расширились, едва не вылезли из орбит, тело натянулось, как лук.

Кёрнер застыл, словно загипнотизированный. Картина была точь-в-точь как рисунок, которым репортёрша запечатлела миг смерти Сабины Крайник. Сабриски билась и рвала путы. Двое мужчин удерживали её с обеих сторон.

Кёрнер понимал: если сейчас ворвётся в гостиную со связанными руками, его легко скрутят. У него было два выхода. Долго перетирать нейлоновую леску о край дыры в стене, до крови раздирая запястья. Или быстро — и мучительно — расплавить путы в пламени огарка свечи, прилепленного к посудомоечной машине.

Он выбрал второе.

Стиснув зубы, он поднял руки над огнём. Запахло обугленными волосами и горелой кожей. Волокна свитера с треском чернели.

Боль вернула Кёрнера в горящий родительский дом: пылающие волосы матери, собственная вытянутая рука, по которой лижет огонь. Он зажмурился и рванул путы.

Держаться. Ещё несколько секунд.

Потом он застонал от облегчения.

Давление ослабло, руки разлетелись в стороны. Правый рукав свитера горел, но времени тушить пламя не было.

Двое мужчин ворвались на кухню. Не раздумывая, Кёрнер ударил первого кулаком в горло. Второму врезал ногой по колену и саданул локтем в лицо. Ещё до того как первый успел подняться, Кёрнер вогнал ему ногу в живот.

Всё это единое, текучее движение заняло не больше вдоха. Когда нога вернулась после последнего удара, Кёрнер выпрямился — тело напряжено, руки сжаты в кулаки.

Один глубокий вдох — и он бросится через двух мужчин на полу в гостиную…

Но в дверном проёме появился Хек. В кулаке он сжимал большой хлебный нож; лезвие было забрызгано кровью.

Костяшки пальцев на руке Хека побелели.

— Мимо меня ты не пройдёшь, — прорычал он. — Можешь не сомневаться.

Кёрнер заглянул через его плечо в зеркало прихожей. Сабриски безвольно висела в железном каркасе. Голова её качалась вверх-вниз, будто под чужим влиянием. Рядом стоял Вебер.

— Ложись, — скомандовал Хек. — Руки за голову. Лицом в пол.

— Я даю тебе последний шанс всё это прекратить, — сказал Кёрнер. — Отдай мне нож, и ты ещё сможешь выйти из этой истории.

— На пол, Алекс. Я серьёзно.

Рядом с Кёрнером какой-то мужчина выворачивал из себя желчь. Краем глаза он узнал согнувшегося Фридля. Позади, ругаясь, поднимался Вайсман.

И в тот же миг Кёрнер понял: другого шанса выбраться из квартиры у него не будет.

Разворачиваясь, он схватил дневник с кухонного стола. Одной ногой ступил на массивную спину Вайсмана, другой — на кухонную столешницу. Хек только начал орать, когда Кёрнер уже врезался плечом в оконную раму.

Сквозь щепки и осколки стекла он вылетел наружу. Несколько банок и пакетов молока с подоконника полетели следом, пока он падал с высоты одного этажа.

При ударе Кёрнер прижал руку к телу, перекатился по откосу и рухнул на щебень.

Хек высунулся из окна.

— Держите его!

Кёрнер с трудом поднялся.

В поле несколько крестьян вскинули головы. Тут же побросали вилы и побежали к муниципальному дому.

Кёрнер рванул к сараю, где спрятал «Ауди».

Фридль и Вайсман наверняка уже неслись по лестнице вниз, но Кёрнер не потратил ни секунды на то, чтобы оглянуться. Задыхаясь, он бросился в машину и завёл двигатель.

Он даже не попытался вырулить из сарая задним ходом: просто вдавил педаль газа и радиаторной решёткой проломил дощатую стену.

Крестьяне отскочили в стороны.

По размокшим бороздам Кёрнер вывел машину на главную дорогу.

---

 

Отправить