Мария вошла в прихожую. По привычке щёлкнула выключателем, но в коридоре не зажглось ни огонька. Выругавшись, она поставила сумки с покупками на пол, стянула дождевик и сбросила высокие сапоги.

Кёрнер видел её тёмно-рыжие волосы, распущенные поверх свитера с высоким воротом. Странно: та девушка, которую он незадолго до собственной свадьбы снова встретил в регистрационном ведомстве Нойнкирхена и в которую влюбился, чем-то напоминала Сабриски — темпераментом, порывистыми, чуть нервными движениями. В сущности, обе женщины были похожи: упрямые, независимые — и независимость эта действовала освежающе.

Мария сморщила нос, затем резко повернула голову. Сначала уставилась на горящие в кухне свечи, потом заметила Кёрнера. Глаза её расширились.

— Что ты здесь делаешь? Ты с ума сошёл — так меня пугать?

— Привет. — Кёрнер остался сидеть. — Ты же сама сказала, что я могу зайти на кофе.

— Момент хуже не придумаешь.

Она быстро взяла себя в руки, поставила сумки на кухонную столешницу и принялась раскладывать банки, бутылки и упаковки с заморозкой на подоконнике. Пока электричества не было, ветхое окно, сквозь щели которого тянуло ледяным ветром, вполне могло заменить холодильник.

— Это всё, что ещё удалось достать. Уже с утра все магазины были закрыты.

У Кёрнера заурчало в животе. Было без нескольких минут двенадцать; только теперь он понял, что так и не позавтракал.

— Где Верена?

— У подруги.

— Там они наверняка сидят и дымят.

— Алекс, прекрати.

Он молча кивнул. В голове вертелись слова Герера: ему следует подумать о дочери и убираться из посёлка. Но пока Мария держалась как само спокойствие, Верене, конечно, ничего не угрожало. Иначе Мария уже была бы на грани истерики. Он знал, что с ней бывает в панике.

Он внимательно следил за ней. Руки у Марии дрожали, когда она ставила пакеты молока один на другой. От холода? Или из-за него?

Она села напротив.

— Я слышала, вы остановились в «Буром Пятироге».

— Милый постоялый двор. Хозяйка о нас заботится.

Он наблюдал за её лицом, но не заметил ничего подозрительного. И поймал себя на мысли: не становится ли он уже окончательным параноиком?

— Как продвигается дело? Ты уже поймал убийцу маленькой Крайник?

— Слишком много ложных следов. Расследование, пожалуй, займёт ещё несколько дней, — солгал он.

Она понимающе кивнула. Потом вдруг попыталась улыбнуться.

— Я могу сварить нам кофе на газовой горелке.

— Прекрасно.

Пока она гремела кухонными ящиками, он размышлял. Самое позднее — когда Мария войдёт в гостиную и увидит Сабриски на диване, — ему придётся сказать правду. Расследование закончено; Базедов, Бергер и Филипп мертвы; они с Сабриски в бегах.

Он не верил, что его бывшая жена замешана в заговоре жителей. Его единственный шанс — рассказать Марии как можно меньше и спросить, как выбраться из посёлка. Всё пошло наперекосяк, основательно и бесповоротно. Ему нужно в Вену, в Управление земельной жандармерии, — выложить факты. Дальше пусть разбирается кто-нибудь другой.

— Мария, есть ли дорога через…

Она обернулась.

— Молоко и сахар?

Он кивнул.

Тут её взгляд упал на дневник.

— Ты туда свои следственные заметки записываешь? — спросила она с улыбкой.

— Это книга об исторических событиях в Грайне, — снова солгал он. — Ты знала, что в позапрошлом веке здесь был сельский священник, которого убили местные жители?

— Этой историей мальчишки пугали меня ещё тридцать лет назад. Патер Дорн, верно?

— Это правда. Здесь всё написано.

Он постучал по книге.

— Как ты его нашёл?

— Я…

Он осёкся. Опять один из тех моментов, когда время будто на миг застывает. Мария спросила не где, а как он его нашёл. Значит, она знала, что книга существует. Так же, как убийцы Мартина Гойссера, вынесшие все записи мальчишки из полости в стене за постером.

— С чего ты решила, что я его нашёл?

— Да брось. — Она пожала плечами. — Где-то же ты должен был его найти. Дневники ведь не валяются просто так.

Она поспешно отвернулась, потянулась за спичкой для горелки. Но он всё равно успел заметить, как она прикусила нижнюю губу.

Мария, Мария. Плохая же ты лгунья.

Он медленно поднялся.

— Я не говорил, что это дневник.

Плечи Марии напряглись. Он схватил её за руку и развернул к себе.

— Ты всё знаешь, верно? Что они тебе сказали? Ты должна была усыпить мою бдительность здесь, в квартире, а потом найти возможность сообщить остальным?

— Каким остальным? — взвизгнула она. — О чём ты вообще? Ты спятил! Отпусти меня!

Он встряхнул её.

— Кто с тобой говорил? Вебер? Вайсман? Хозяйка? Или Фридль, жандарм?

— Никто.

Она всхлипнула.

Он ослабил хватку.

— Ты перешёл дорогу местным, да?

Она смахнула с лица слёзы, и голос её стал злым, колючим.

— Но ты ведь не можешь остановиться. Тебе всё равно надо копать дальше!

— «Всё равно»? Несмотря на что? — рявкнул он.

И тут его осенило.

— Старик Герер говорил с тобой. Ты знаешь, что он предупреждал меня: хватит рыться в вашем прошлом. У них Верена, да? Она вовсе не у подруги!

— Я ничего не знаю.

Он ударил её по лицу.

— Хватит лгать! Где она?

Мария вывернулась в его руках, и вдруг у неё в ладони оказался хлебный нож. Она ударила без предупреждения. Он отшатнулся, но лезвие прошло сквозь свитер и распороло ему плечо.

Кёрнер ещё не успел почувствовать тёплую кровь, а Мария уже замахнулась снова. На этот раз она вскинула нож над головой и обрушила руку вниз.

Он наугад шаркнул ладонью по столешнице. Сбил в сторону пакет молока, ухватил газовую горелку и ударил — раз, второй, третий. Мария отшатнулась, нож выпал у неё из руки, и она рухнула навзничь. Голова с треском ударилась о стекло электроплиты, оставив на нём тёмный след.

Кёрнер поднял глаза. Сабриски, закутанная в одеяло, стояла в дверях и смотрела на кухню. Было мёртво тихо; только молоко из опрокинутого пакета стекало по фасадам ящиков.

— Алекс, — прошептала Сабриски. Глаза у неё были полузакрыты. — Я не могла уснуть. Что ты, чёрт возьми, здесь творишь?

Одеяло соскользнуло с её плеч на пол. Почти рефлекторно она наклонилась к Марии, чтобы нащупать сонную артерию. Глаза Сабриски расширились. Сон слетел с неё мгновенно.

— Алекс, что ты сделал?

Кёрнер выронил горелку. Только теперь до него по-настоящему дошло, что произошло.

— Как она? — выдавил он.

— Она мертва!

Сабриски схватила Марию за плечо и перевернула на живот.

— Алекс, ты проломил ей череп!

— Она знала всё о нашем расследовании.

Кёрнер осел на стул. Голова закружилась. Он закрыл лицо руками.

— Жители заодно. Они обо всём знают.

Он поднял голову.

— Яна, они не выпустят нас отсюда живыми. Они скрывают что-то куда большее, чем мы до сих пор могли предположить. Мы только царапнули поверхность страшной тайны Грайна — не больше. Что бы это ни было, они будут защищать это любыми средствами.

— Алекс! — резко оборвала она. — Ты убил свою бывшую жену.

— Свою бывшую жену, — недоверчиво повторил он, будто пробуя слова на вкус. — Да. Даже она хотела меня убить. Яна, она бросилась на меня с ножом. Кому я ещё могу доверять в этой чёртовой деревне?

Сабриски сидела на корточках рядом с телом. Затылок Марии превратился в месиво из крови и слипшихся волос. Свитер задрался над поясом брюк, обнажив кожу. Кёрнер оцепенело уставился на пластырь, выглядывавший из-под ткани.

Он напомнил ему те времена, когда они с Марией жили вместе. У неё было больное сердце, и ей постоянно приходилось носить на теле сосудорасширяющий нитропластырь.

Какие только безумные мысли не лезут в голову.

Ещё тогда он удивлялся, почему она клеит пластырь не на грудь, а над ягодицами. «Неважно, где я его ношу, главное — чтобы выглядело сексуально», — отвечала она, подмигивая. Когда Мария, уже беременная Вереной, переехала в его венскую квартиру, головные боли и ломота во всём теле усилились. Тогда он решил, что дело в её болезни.

— Она была такой слабой, такой беззащитной… Всё время носила эти нитропластыри, — выдавил он.

Тысячи воспоминаний пронеслись у него в голове, как хаотично смонтированная плёнка.

— И всё равно она ушла от меня. Растила Верену одна. Я так мало заботился о них обеих… а теперь она мертва.

Он закрыл глаза.

— Я должен найти Верену.

Голос Сабриски вернул его к реальности.

— Это не нитропластырь.

Судебный медик задрала свитер Марии. Резким движением сорвала пластырь с кожи. Место под ним покраснело, а в середине зияло круглое чёрное углубление.

— О господи.

Сабриски с ужасом смотрела на отверстие.

У Кёрнера перехватило дыхание. Он бросился к ней на пол, провёл пальцами по ране.

— Что это? — выкрикнула Сабриски.

— Это ты у нас медик.

Кёрнер вдавил палец в мягкую плоть. Та среагировала мгновенно — сомкнулась вокруг пальца. Он резко выдернул руку. Сердце бешено заколотилось.

— Чувствуешь запах серы?

Кёрнер поднёс палец к носу, и его замутило. Он вытер палец о брюки, не в силах отвести взгляд от раны на спине Марии, из которой сочился бурый сок. Неужели все эти годы она прятала эту рану под пластырем?

Конечно. Каким же он был слепцом. В одно мгновение Кёрнер понял жестокую правду Грайна и Хайденхофа. Когда они с Бергером впервые приехали сюда, то заметили трёх старых крестьян: те сидели на скамье перед постоялым двором как прибитые и таращились на них. И каждый раз, когда он забирал Верену на выходные, Мария сидела на кухонной лавке так же неподвижно, как эти трое.

Отверстия на местах преступлений. В стене бара «Газлайт», в туалете бакалейной лавки, в церковной скамье. Что скрывалось за этими стенами? И почему у жителей Грайна уже сто сорок лет появляются раны на позвоночнике?

Он вспомнил дневник министранта. Иуда был жалом в плоти Иисуса, как патер Дорн — в безбожной церкви. Жало. А что, если сравнение вовсе не было метафорой? Если это жало существовало на самом деле?

— Алекс, что происходит? — Голос Сабриски звучал тревожно.

— Всё связано.

Кёрнер осветил свечой спинку кухонной лавки. Если он прав, это должно быть где-то здесь. Он прикрыл пламя ладонью, затем резко убрал её, позволяя свету скользнуть по дереву. И увидел вспышку — словно лучи изгибались вокруг одной точки.

— Здесь.

Он вдавил палец в мягкое место в древесине.

— То же самое явление, которое мы с Филиппом обнаружили вчера вечером.

Он передал Сабриски свечу, отодвинул стол, ухватился за край лавки и рванул её от стены. Шурупы заскрежетали в дюбелях, из отверстий посыпалась пыль. Он тряс лавку, пока та окончательно не оторвалась.

За ней, в кирпичной кладке, обнаружилась дыра размером с кулак. Её края были залеплены бурой, затвердевшей слизью.

— Я ничего не понимаю, — простонала Сабриски.

Рука со свечой дрожала.

— Я пока тоже.

Кёрнер выскочил из кухни в кладовку. Он распахивал шкафы и ящики, пока не нашёл ящик с инструментами. С молотком в руке вернулся на кухню. Без колебаний замахнулся и ударил по кирпичам.

По штукатурке побежали трещины. Раствор осыпался белой пылью; руки и лицо Кёрнера уже побелели. Он бил снова и снова, пока отдельные кирпичи не начали выламываться из кладки.

Вскоре пролом стал достаточно большим, чтобы просунуть в него голову. Внутри стены тянулись электрические кабели и водопроводные трубы с верхнего этажа. Из глубины поднималась едкая вонь — смесь клоаки и серы.

— Свечу! — приказал он Сабриски.

Она протянула ему горящий огарок, и он внёс его в пролом. Стенки мерцали бурым блеском, будто их покрывала густая слизь, похожая на оболочку кокона. Когда он повернул свечу, с неё закапал горячий воск. Снизу донеслось влажное чавканье.

Кёрнер протянул руку глубже и склонил голову в отверстие, пытаясь заглянуть вниз. Во тьме что-то двигалось, но света свечи не хватало, чтобы разглядеть это отчётливо. Серебристо-серые волнообразные тени — будто в земле бурлили десятки бесконечно длинных конечностей.

И вдруг ему показалось, что кладка вокруг его головы сжимается. Пустота в стене деформировалась и запульсировала, как живая. Чудовищная боль вонзилась ему в лоб. Свеча выпала из руки. Ещё до того, как она ударилась о дно, пламя погасло.

Снизу поднялись мучительные звуки. Что-то стремительно понеслось вверх по стене. Кёрнер выдернул голову из пролома и отшатнулся.

Дыхание у него стало хриплым. На лбу выступил пот.

— Алекс!

Сабриски положила ладони ему на щёки, словно пытаясь защитить, но тут же отдёрнула руки. В ужасе уставилась на свои тёмно-красные ладони.

Кёрнер почувствовал, как из ушей течёт тёплая кровь. Он опёрся о подоконник и уставился в окно.

— Минуту… передохнуть, — прохрипел он, глядя на безлюдные поля.

Куда исчезли крестьяне? У сарая больше никого не было; никто не грузил мешки с минеральным удобрением в кузов бортового грузовика. Прохладный воздух скользнул по щеке. И тут он заметил, что Мария не закрыла внутреннюю створку кухонного окна, когда раскладывала продукты на подоконнике.

Крестьяне должны были услышать удары молотка. И теперь они исчезли.

В тот же миг по лестничной клетке загрохотали сапоги.

Кёрнер схватил Сабриски за руку.

— Быстро. Уходим отсюда!

Но рама с треском раскололась, дверь распахнулась, и на кухню ворвалась горстка мужчин в резиновых сапогах и серых комбинезонах. Кёрнера и Сабриски тут же окружили. Он ещё успел оттолкнуть её себе за спину, когда черенок лопаты ударил его в висок.

 

(прим.пер: «Нитропластырь» — пластырь с нитроглицерином или сходным сосудорасширяющим препаратом, применяемый при сердечных заболеваниях).

---

 

Отправить