Кёрнер снова смотрел вниз, на деревенскую площадь, теперь уже из окна своей комнаты в «Буром Пятироге». Было десять вечера. Четыре нераскрытых убийства детей и мёртвый следователь — вот и весь итог. Жалкая сводка для человека, которому позарез нужны были результаты.

Дверь открылась, и Сабриски вошла так, будто это была её собственная комната. Одним движением она взлетела на кровать, устроилась у изголовья по-турецки. В узких леггинсах и серой водолазке она походила на учительницу физкультуры из летнего лагеря. И выглядела чертовски сексуально.

Волосы у неё всё ещё были заправлены под ворот. Она завела руки за шею и встряхнула головой. Кёрнер, не отрывая взгляда от окна, рассказал ей, что они с Филиппом обнаружили в лавке и в церкви. Она выслушала его молча, ни разу не перебив.

— Губчатые отверстия в стенах, свет, искривлённый магнетизмом… Звучит довольно безумно, но я тебе верю. — Она накрутила прядь на палец. — Я тоже кое-что странное обнаружила.

Кёрнер сел рядом с ней на кровать. Из одежды на нём были только брюки.

— Твоя коллега ассистировала мне при вскрытии, — начала Сабриски. — Я думала, она рухнет в обморок, но она оказалась крепким орешком. Когда мы закончили с телом Базедова, поехали на машине Филиппа искать того издохшего сеттера. Он всё ещё лежал в сточной канаве. Никому не было дела до падали. Я как раз погрузила собаку в машину, когда приехали пожарные и перекрыли улицу.

Она развела руками.

— Пришлось ехать в объезд вдоль Трира. Люди как сумасшедшие таскают мешки с песком на защитную дамбу. Я глазам своим не поверила. Трир разлился метров на восемьдесят. Впечатление жуткое.

— Лучше расскажи, что ты выяснила на вскрытии.

Она взяла в рот прядь волос, пожевала кончики и только потом продолжила:

— Базедова и собаку убили одним и тем же способом. Раны оставлены не стальными лезвиями и не острыми инструментами, а зубами и когтями с зазубринами. В этом я почти уверена…

Она задумалась.

— Возможно, зубы состоят из того же вещества, что и частицы, которые я обнаружила в ране Сабины Крайник. Базедова, собаку и детей Крайников, вероятно, убило одно и то же… хм… нечто.

— Одно и то же нечто? Яна, ну прошу тебя.

В этот миг лампочки в комнате замигали. Ещё мгновение — и электричество вырубилось. Стало хоть глаз выколи; погасла даже красная лампочка обогревателя.

— Вот и приехали! — Кёрнер поднялся с кровати и, ощупью пробираясь мимо тумбочки и умывальника, двинулся к двери. — Филипп предсказывал: после воды и телефонной связи накроется ещё и электричество.

Он распахнул дверь и вгляделся в темноту. В отблеске зажжённой спички проступило бородатое лицо Филиппа. Криминалист тоже стоял в дверях своей комнаты — в брюках, с голым торсом — и всматривался в коридор.

Из скрипнувшей соседней двери кто-то вышел.

— Электричество пропало? — спросила Бергер.

— Умница, — проворчал Филипп.

— Тс-с! — шикнул Кёрнер.

На нижнем этаже заскрипели половицы. Кто-то поднимался по лестнице с трёхрожковым подсвечником. Свет качался вверх-вниз.

— Не волнуйтесь, — донёсся до них голос Вальтрауд Штойссер. — Подстанции затопило. Несколько частей посёлка остались без электричества. Газопроводы тоже повреждены, но мы с этим справимся.

Хозяйка прошла по коридору с подсвечником и открыла кладовку.

— Без электричества этой ночью будет холодно.

Она поставила чугунный подсвечник на шкаф и откинула крышку сундука. Внутри лежали толстые шерстяные одеяла и несколько упаковок свечей по шесть штук.

— Господи, да вы подготовлены как следует! — Филипп подошёл помочь ей раздать свечи и одеяла.

— Такое ведь не впервые случается, но так плохо, как на этой неделе, ещё не бывало. — Хозяйка передала Филиппу стопку шерстяных одеял. — Прежде чем стены Трирахского водохранилища прорвёт, откроют водосбросы, а потом шлюзы. От Хека, нашего начальника пожарной команды, я знаю, что на нас идут немыслимые массы воды, а наша паводковая преграда выдержит подъём всего ещё сантиметров на десять. Но здесь, на втором этаже, с нами ничего особенного случиться не должно.

Она выпрямилась и попыталась улыбнуться. Потом пожелала им приятной ночи и исчезла с подсвечником на лестнице.

— Как романтично. — Филипп зажёг от спички свечу. — Ни отопления, ни горячей воды, ни телевизора. Мы и правда у чёрта на куличках. Всем спокойной ночи.

Он закрыл за собой дверь.

— До завтра, — сказала Бергер и тоже скрылась у себя.

— Заприте комнаты! — крикнул Кёрнер, надеясь, что они услышали.

Он ещё постоял в коридоре, всматриваясь в темноту.

— Что такое? Ты не войдёшь? — позвала Сабриски.

Он захлопнул дверь ногой и швырнул свёрток с одеялами на кровать.

— Ай! — Сабриски хихикнула в темноте.

Потом она скатилась с кровати, обняла его и поцеловала.

— Ты всё ещё боишься огня? Зажечь свечу?

Она взяла у него из рук упаковку и развернула свечи. Серебряной бензиновой зажигалкой из рюкзака поднесла огонь к фитилю.

Кёрнер заворожённо уставился на пламя. Сабриски поставила свечу на полочку умывальника так, чтобы зеркало отражало огонь.

— Ты не возьмёшь свечей к себе в комнату? — удивился он.

— Хочешь от меня избавиться?

Она повернула ключ в замке, прыгнула в кровать и сунула ноги под одеяло.

— Сегодня ночью наверняка будет жуткий холод… Я лучше останусь здесь.

Она потёрла ладони.

Кёрнер задумчиво опустился на кровать. Похоже, её всё это забавляло, хотя дело могло обернуться борьбой за выживание.

Он подумал о Верене. За весь день он ни разу ей не позвонил и не навестил её, хотя она жила всего в нескольких километрах отсюда. Как она там? Ей холодно? Она сейчас мёрзнет, завернувшись в одеяло, прижимается к матери в постели? Думает ли она в эту минуту о нём?

Сабриски придвинулась ближе и ногтем провела по волосам у него на груди.

— Иди сюда, — промурлыкала она.

Спина его невольно напряглась.

— Я не могу, — выдавил он.

— Понимаю.

Сабриски погладила его по плечу и поцеловала.

Ничего она не понимала. Дело было не в том, что Базедов мёртв и его изуродованный труп лежит в нескольких сотнях метров отсюда, в траурном зале возле кладбища. Дело было в этой сраной деревне — и в том, что Верена жила в соседнем посёлке, а старый Герер намекнул: ему стоит подумать о дочери, не задавать лишних вопросов, убираться отсюда и оставить прошлое в покое.

Как бы не так. Он раскроет это дело. А если кто-нибудь хоть волос тронет на голове его дочери, они ещё узнают, с кем связались.

Он опустил голову и уткнулся в колени Сабриски. Она нежно провела рукой по его волосам. Он почувствовал, как напряжение отпускает. На мгновение ему стало спокойно, почти безопасно, и он смог забыть больной мир этого места.

— Я думал, тебе нравится Филипп… — пробормотал Кёрнер.

Он почувствовал, как её живот дрогнул от тихого смешка.

— Нет, серьёзно. Я думал, он в твоём вкусе и у вас с ним что-то есть.

— В принципе, Фил как раз в моём вкусе. Высокий, широкоплечий, мужественный, грубоватый — и при этом весёлый парень, с которым можно творить всякую ерунду, но…

Она втянула воздух.

— Он гей. Вообще-то жаль.

— Что? — Кёрнер резко сел.

— Только не говори, что ты не знал.

Сабриски рассмеялась, потом взяла себя в руки и понизила голос:

— Филиппа уже не раз видели коллеги из отдела нравов в разных садомазо-клубах. И он был там не для того, чтобы собирать улики.

— Обалдеть. Филипп — гомик.

Он снова опустил голову ей на колени.

— Сибилле, его бывшая, мне этого никогда не рассказывала.

— Может, она и сама не знает. Фил не со всеми об этом говорит. Ты ведь наверняка знаешь, что детство у него было не сахар…

Она рассказала ему классическую семейную драму из венского Гросфельдзидлунга: как отец до десяти лет лупил Фила ремнём — и ещё многое другое. У Кёрнера всё время слипались глаза, и он уже не мог отличить, что именно рассказывает Сабриски, что он слышал от самого Рольфа Филиппа, а что просто дорисовывает его подсознание.

 

В какой-то момент он открыл глаза. Голос Сабриски стих. Его голова всё ещё лежала у неё на коленях. Она уснула?

Он медленно поднялся, стараясь не заставить реечное дно кровати скрипнуть. Будить её не хотелось. Но, оказавшись посреди комнаты и обернувшись, он понял: старался зря.

Сабриски сидела на кровати прямо, по-турецки, сложив руки на коленях.

У Кёрнера перехватило дыхание. Позади него, на умывальнике, в ряд стояли десятки свечей. Пахло воском. Фитили потрескивали, языки пламени тянулись строго вверх, к потолку.

— Яна? — прошептал он.

Собственный голос прозвучал странно, чуждо.

Она сидела молча. Он обошёл её, но стены с каждым его шагом всё дальше раздвигались, словно комната двигалась вместе с ним. Вдруг окно оказалось странно высоким, с крестообразной рамой посередине, как в старом доме двадцатых годов.

Он повернул голову и увидел в зеркале затылок Сабриски. Ничего необычного.

Кёрнер затаил дыхание. Где-то далеко послышалось плесканье — сначала тихое, потом всё громче. В свете свечей он подошёл к стене и приложил ухо к обоям. Вода текла не за стенами комнаты, а внутри стены.

Когда он открыл дверь, его босые ноги оказались в воде. Ледяной поток омывал пальцы и края брючин. Посреди коридора вода капала с потолка, сочилась из стен, собиралась на полу и низвергалась вниз по лестнице.

Он пошёл следом за водой.

Скользкие деревянные ступени вели на нижний этаж, затопленный на метр. Но, как это часто бывает во снах, всё вокруг выглядело иначе, чем наяву. От зала с барной стойкой, комнаты для завтраков и общинного зала не осталось и следа. Первый этаж превратился в один огромный зал с высоким окном до самого потолка.

Он спустился на последнюю ступень, чтобы двинуться через воду. Она была ледяной, но, странное дело, он не мёрз — совсем не так, как в винном погребе под баром «Газлайт», где он наткнулся на тело Базедова, где сердце у него сжалось, а грудь словно окаменела. Здесь холод касался его мягко, безвредно, почти приятно.

И тут его пронзила ужасная мысль: «Глок» всё ещё лежит в подвале бара, под лестницей. Он отложил его, чтобы вынести Базедова наверх. Нужно немедленно выбраться отсюда и забрать оружие.

Снизу поднималось тёмно-зелёное свечение; вода вспыхивала от него мерцающими разводами, будто на дне колыхались водоросли. Кёрнер уходил от источника света, но двигался сквозь всё более гнилую жижу. Волны плескались на уровне пояса брюк. Течение взбаламучивало болотистую воду.

Какое-то растение с вялыми листьями скользнуло по его ступням. Кёрнер отшатнулся и упал в воду.

В один миг всё потемнело. Переливающаяся зеленью вода уступила место бездонной тьме. Только за окном с деревянным крестом, доходившим до потолка, светился зелёный подводный мир, сквозь который Кёрнер мог видеть на километры.

Дом словно стоял на морском дне. Огромные водоросли тянулись от земли вверх, мимо окна. Пузырьки воздуха поднимались всё выше и выше, пока не исчезали из поля зрения. Весь посёлок ушёл под воду; лишь в этом здании, похоже, удержался воздушный пузырь.

Кёрнер подбрёл ближе к стеклу. Далеко, в зелёных разводах, проступили покосившиеся двускатные крыши. В подводном мареве появлялись и снова исчезали окна, дымовые трубы, кровельные свесы.

Вдруг волны ударили в стекло, и вид исказился.

Илистое дно взметнулось.

Из черноты к окну поплыл громадный силуэт.

Существо со светлыми глазами.

У него были рога, зубы и огромная пасть…

 

Кёрнер вскрикнул.

Он сидел в кровати, мокрый от пота. Дыхание хрипело. Из комнаты Бергер донёсся глухой удар. Он разбудил её своим криком?

Кёрнер уставился на зеркало над умывальником. Свеча догорела почти до огарка. Рядом Сабриски что-то пробормотала во сне. Он свернулся под одеялом рядом с ней и снова уснул.

---

 

Ретроспекти́ва III

Грайн-ам-Гебирге, 1937 год

 

Паульсен, Диттрих и Григ уже четыре часа были отрезаны завалом в главном штреке ствола «Божье благословение». Слабые места рамной крепи у обвала они укрепили балками, распёрли досками и принялись отгребать землю, но вскоре бросили: сверху беспрерывно сыпалась новая порода.

Григ вытер пот со лба.

— Бесполезно. Лучше побережём силы. И кислород.

Паульсен отпил воды и швырнул пустую бутылку на груду обломков.

— Уже, должно быть, полдень.

Они уселись на шерстяные одеяла. При свете бензиновой лампы достали из ящиков хлеб, шпик и копчёности. Григ раздал ломти хлеба, Паульсен открыл новую бутылку воды, отпил и передал Диттриху.

Шахтёры говорили всё меньше, пока наконец не умолкли совсем.

Жуя ломоть шпика, Паульсен вынул из нагрудного кармана рабочей куртки фотографию, которую всегда носил с собой. Грязными пальцами развернул её и поднёс к лампе, стоявшей рядом на полу.

Слабого мерцания хватало, чтобы различить Марию и детей. Карлу было семь; он весело скалился в камеру рядом с матерью, а маленькая Грета плакала у Марии на руках. Похожая фотография, только без слёз, висела у них дома в гостиной — над комодом с радиоприёмником.

Сейчас семья наверняка ждала его возвращения. Управляющий, конечно, уже сообщил Марии об аварии в шахте. Как она это приняла?

Она была на четвёртом месяце, но они ещё никому не говорили. Мысль о третьем ребёнке тяжёлым комом лежала у него в желудке. Как он прокормит растущую семью? Этот вопрос мучил его уже несколько недель, и всё это время Паульсен упрямо гнал его прочь.

Теперь отмахиваться было уже невозможно. Положение стало хуже некуда. Мало того что Марии оставалось проработать в грайнской мясной лавке всего несколько месяцев, а его заработка бригадира и так едва хватало, — теперь ещё прибавится потеря жалованья из-за аварии. К тому же надо помогать сестре: на обувной фабрике ей платили жалкие гроши.

Хорошо ещё, что она встречалась с Диттрихом, чьи родители держали ферму в Хайденрайхе. Почти каждые выходные, когда Диттрих забирал сестру Паульсена, он приносил корзину с сыром, колбасой и яйцами.

Вообще-то им грех было жаловаться: многим семьям в посёлке жилось куда хуже. Но если они с Диттрихом в ближайшее время не выберутся наверх, его родным придётся совсем туго.

Всё это казалось ему до боли знакомым.

Паульсен вдруг подумал об отце. Тот всегда запрещал ему, когда подрастёт, самому спускаться в шахту: гора слишком опасна. Мальчишка должен ходить в школу и получить приличную профессию, чтобы однажды стать кем-то получше грязного, матерящегося шахтёра. Газетным наборщиком, например. Или печатником. Кем угодно, только не углекопом.

Каждый день мальчик слышал, какие опасности подстерегают рабочих в глубине и какие трагедии случаются в горе. Он знал слова «землетрясение», «прорыв воды», «пылевая болезнь лёгких», «метан» — и в конце концов стал бояться, что одна из этих бед настигнет отца.

А потом несчастье и вправду случилось. Отец исчез в той самой горе — непредсказуемой, коварной, ненасытной.

Паульсену пришлось самому идти работать, чтобы приносить домой деньги — себе, матери и сестре. Мечте об ученичестве у наборщика пришёл конец. В десять лет он таскал молочные бидоны, в пятнадцать начал ходить в первые смены под землю, а мать работала в грайнской мясной лавке.

Годы спустя, когда он сам уже стал бывалым шахтёром на Гшвендтнерской каменноугольной шахте, сестра поступила ученицей на фабрику «Майер и сын» — местную обувную фабрику, где главным образом шили обувь для горняков.

Вся семья вкалывала с утра до ночи, лишь бы платить за квартиру. Если бы старый Григ не взял их под своё крыло, они оказались бы на улице.

Тогда каждый работал на свой страх и риск: в Грайне не было ни профсоюза, ни пенсий, ни компенсаций за увечье. Теперь всё иначе, но в те времена один несчастный случай мог пустить семью по миру.

Они тогда стояли на самом краю — потому что старый ублюдок спустился в гору и не вернулся домой. Годами Паульсен ненавидел отца за то, что тот оставил жену с двумя детьми на произвол судьбы.

Как странно всё-таки распоряжается судьба. Когда-то Паульсен с сестрой надеялись на возвращение отца, а теперь, когда он сам стал взрослым, его ждали Мария, Карл и Грета. Мария поймёт, в каком он положении. Но дети ещё слишком малы.

Возненавидят ли они его за это? Он не мог бы их винить. Ему самому понадобилось дожить до этого дня, чтобы понять трагедию отца.

Паульсен повертел фотографию в пальцах.

— Как умер мой отец?

Григ перестал жевать.

— Не время об этом говорить. Да и рассказывал я тебе уже сто раз.

— Я хочу знать правду. Почему он не хотел выходить из горы? Почему тебе пришлось его оставить?

Григ долго смотрел на него с мрачной серьёзностью. Наконец тихо сказал:

— Я с пятнадцати лет в шахте. Пережил столько аварий и потерял в горе столько друзей, что вполне мог бы уже стать старым, озлобленным человеком.

Паульсен поморщился.

— Ты ещё не старый…

— Не мажь мне губы мёдом, — оборвал его Григ. — Лучше молчи и слушай, раз уж хочешь знать, что тогда случилось.

Григ вытянул ноги, опёрся локтем о землю и устроился поудобнее. Паульсен и Диттрих придвинулись ближе к старику. Некоторое время он молчал, потом заговорил.

— После смерти твоего отца в Гшвендтнерском каменноугольном горном акционерном обществе ввели выплаты при несчастных случаях. Может, совпадение. А может, и судьба. Как бы там ни было, при одном из динамитных взрывов в горе я потерял вот этот глаз. Нитро рвануло на пять секунд раньше.

Он провёл пальцем по брови, под которой темнела пустая глазница.

— Большие господа предложили мне место в конторе. Пф! На кой чёрт? В темноте одним глазом видишь не хуже, чем двумя. Я хотел и дальше рубить породу рядом со своими товарищами. Это моя жизнь. После смерти твоего отца я поклялся, что никогда не брошу людей в шахте и останусь с ними, пока смогу.

Григ поднял взгляд к потолку.

— Раньше вы смеялись надо мной, когда я рассказывал про Чёртову гору. Но я, в отличие от вас, молокососов, знаю эту породу. Я принадлежу горе. Она забрала меня себе. На пенсию по увечью я мог бы жить вполне сносно, но ты ведь знаешь правду, Паульсен: мне самому нужна только половина.

Паульсен кивнул. Он знал: после смерти отца Григ помогал его матери и заботился о вдове Паульсен — так её с тех пор называли в посёлке. Без старого, полуслепого Грига они бы не пережили те годы.

— Признаю, может, деньги, которые я отдаю твоей матери, — что-то вроде искупления за то, что я вышел из шахты без твоего отца. Но поверь: никакие деньги мира не снимут с меня этой вины. Время от времени я просыпаюсь по ночам с криком. Я слышу твоего отца. Вижу его перед собой так ясно, будто он и сейчас там, в шахте, задыхается и скребёт землю пальцами.

— Как это случилось? — выдавил Паульсен.

— Мы тогда работали на глубине двести сорок метров, на втором нижнем горизонте, в заброшенном стволе Тремпель, — начал Григ. — Толчок налетел за считаные секунды. Сразу за нашими спинами рухнула деревянная крепь — с такой скоростью, что не поверишь, пока сам не увидишь. Мы бросили всё и побежали, спасая шкуры. Каждый хотел первым попасть в клеть и выбраться из ствола.

Григ помолчал.

— Твой отец упал. Нога у него просто подломилась. Никто не остановился, мы неслись как черти. Он даже не позвал нас — пополз дальше сам. Когда толчки стихли и пыль немного осела, я обернулся. Заорал его имя и сделал несколько шагов в штрек. Он ответил; голос был совсем близко. «Оставайся с группой!» — крикнул он.

Старик сжал губы.

— Я хотел пойти к нему, но бригадир схватил меня за ворот. Конечно, я мог вырваться. Но ноги будто отнялись. И тут толчки начались снова, сильнее прежних. Прямо перед нами обрушился потолок. Твоего отца я больше никогда не видел…

Григ замолчал.

Паульсен, всё это время слушавший молча и не отрываясь, ничего не сказал. В такой версии он слышал эту историю впервые. Вдруг его охватила тошнотворная слабость. Сломанная лодыжка, вывихнутое колено — и ты уже погребён заживо.

Все эти годы он думал, что отец бросил его. И вот всё разом перевернулось с ног на голову: теперь он сам оказался в таком же положении.

Паульсен прислонился к стене, опёршись рукой о землю. Пальцы ушли во влажную грязь. Его будто ударило током: он вскочил, схватил лампу и осветил пол.

— Проклятье! — выругался Григ, тоже увидев воду.

Старик и Диттрих одновременно подскочили и отступили.

По полу расползалась лужа. Вода быстро прибывала и уже плеснула через шерстяное одеяло, на котором они сидели. Ещё миг — и ботинки у них стояли в воде.

Григ посветил лампой к концу главного штрека, туда, где они нашли корень.

— Вот же дерьмо!

По неровному полу из темноты на них неслась вода. В свете карбидных ламп поток сверкал, как приливная волна, летящая поверх деревянных шпал.

— К источнику! — бросил Григ и двинулся вперёд.

Сперва он осторожно брёл по воде, доходившей до щиколоток, потом побежал вдоль рельсов.

Паульсен держал в руке вторую лампу. Они с Диттрихом последовали за Григом так быстро, как могли. Вода пенилась между ног и взлетала брызгами до колен. Она была ледяная.

За несколько минут ботинки и носки Паульсена промокли насквозь, пальцы на ногах он почти перестал чувствовать. В горе, должно быть, вскрылся источник. Чем глубже они продвигались в туннель, тем громче становилось плесканье.

— Не похоже, чтобы вода шла через потолок или стены, — сказал Григ.

Паульсен и Диттрих нагнали его. Там, где рельсы для шахтных вагонеток проходили через низину, вода застаивалась. Мужчины брели через мутную коричневую жижу, размахивали руками и держали лампы на уровне головы, чтобы пламя не погасло.

— Чертовски холодно, — выдохнул Диттрих.

— Три градуса, — коротко ответил Григ. — Через час, а то и раньше, штреки полностью затопит. Надо найти источник.

Место, где они выбирались из низины, было скользким, всё в покрытых слизью шпалах. Диттрих споткнулся и растянулся в воде во весь рост.

— Очки…

Его руки заметались по топкому дну. Поток вымывал промежутки между шпалами, и деревянные брусья всё сильнее оголялись. Куски земли величиной с кулак уносило прочь; со стен осыпалось всё больше породы.

Паульсен поставил лампу в сторону и протянул Диттриху руку. Пальцы друга были ледяными.

— Я ничего не вижу. Мне надо…

— Забудь про очки. Идём!

Паульсен вытащил его из низины, и они вместе, спотыкаясь, двинулись дальше.

— Лампу береги! — рявкнул Григ.

В тот же миг светильник подхватило волной. Он нырнул в лужу, его смыло обратно в низину и понесло через край. Лампа загрохотала по деревянным шпалам, пока не исчезла в темноте.

Григ больше ничего не сказал. Только махнул им: вперёд. В скудном свете единственной лампы они побежали глубже в туннель. Григ освещал стены и потолок.

Наконец они добрались до последнего участка. Здесь рельсы заканчивались. Именно тут Гнолль обнаружил в земле нарост, а Диттрих ударил по нему киркой. Здесь всё началось.

— Осторожно! — Григ указал на воду, доходившую до щиколоток. — Где-то здесь трещина, в которую Диттрих бросил лампу. Не наступите туда, а то ноги переломаете!

Паульсен уже боялся, что Диттрих снова начнёт твердить, будто видел в расщелине что-то движущееся, но тот молчал. Бледный, он стоял в воде и не отрывал застывшего взгляда от водоворотов.

Там, где Паульсен предполагал трещину, вода била из-под земли, как гейзер, пузырилась и выплёскивалась мощными толчками. Какая же сила нужна, чтобы так выталкивать воду наверх?

— Силы глубины мстят, — пробормотал Григ. — Чёртова гора открыла ворота. Она хочет нас утопить.

Грунт боковых стен поддавался. Его всё сильнее вымывало, пласт за пластом обрушивался в воду.

Диттрих стоял как вкопанный. Его трясло всем телом.

— Я ничего не вижу.

— Шевелись, парень, — сказал Григ. — Топчись на месте. Иначе холод тебя сожрёт.

Диттрих начал хлопать себя руками по бокам и топать ногами.

— Принеси две лопаты! — велел Григ.

Диттрих медленно сдвинулся с места. Побрёл прочь, точно призрак, и исчез в темноте.

Григ снял с потолочного крюка погасшую бензиновую лампу и повесил вместо неё свою ручную.

Холод полз Паульсену вверх по ногам. Он тоже начал переступать в воде.

— Что теперь?

— Для начала — не терять головы. Шансы у нас не такие уж плохие.

Григ посмотрел в темноту туннеля, где исчез Диттрих.

— Главный и наклонный штреки образуют ипсилон. Вместе — примерно шестьсот метров. Если повезёт, вода найдёт выход.

Слова звучали не слишком убедительно.

— Или сама пробьёт себе дорогу наружу…

— А если нет?

Григ посмотрел на него.

— Тогда, парень, и нам отсюда дороги не будет.

Паульсен кивнул на фонтан, бьющий из-под земли.

— А если засыпать трещину?

— Ни единого шанса. Разве что…

Григ прищурил единственный глаз и напряжённо задумался. Наконец пробормотал — скорее себе, чем Паульсену:

— Где-то в горе скальная стенка провалилась в пустоту. Водоносные жилы сместились, вода хлещет через гору, ищет новые пути. Источник может быть на несколько сотен метров выше нас. Теперь вода идёт вниз, а раз ниже выхода нет, её выдавливает наверх.

Григ указал на фонтан, бурливший всё сильнее.

Правильно ли Паульсен понял старика?

— Вода идёт наверх?

— Ты же сам видишь! — резко бросил Григ. — Когда в горе рушится система пещер, просачивающаяся вода вырывается наружу, начинает циркулировать и гонит по напорным каналам через породу.

Паульсен кивнул, хотя понял не всё. Сейчас было не время для краткого курса геологии. Главное — выжить.

Григ указал на боковую стену.

— Это может сработать. Вода вымывает породу, стены будут сползать и обваливаться кусок за куском, пока давление сверху не станет слишком большим и вся рамная крепь не рухнет. А мы ей поможем…

Паульсен начал понимать его замысел.

— Хочешь обрушить конец штрека?

Григ кивнул.

— Трещину мы не закопаем. Но тонны земли могут остановить поток. Перекроем приток.

— Ты старый безумец! — крикнул Паульсен, и в голосе прозвучало восхищение.

Григ ухмыльнулся.

Диттрих подбежал, тяжело дыша, с лопатой в каждой руке.

— Копайте здесь и здесь! — приказал Григ, указывая налево и направо, к боковым стенам.

Паульсен выхватил у Диттриха одну лопату и вонзил штык в мягкий грунт. Поддел полную лопату земли у основания стены.

— Здесь копать? — испуганно спросил Диттрих. — Но тогда стена рухнет вместе с потолком.

— Именно!

Несколько секунд Диттрих нерешительно смотрел на стену, потом взгляд его вдруг прояснился. Он понял.

— Если выйдет, останется только надеяться, что вода не найдёт другого хода в штрек, — прохрипел Паульсен, работая лопатой как одержимый.

Диттрих больше не медлил и тоже вонзил лопату в землю. Они подкапывали боковую стену, а вода всё поднималась.

— Я ног не чувствую, — простонал Диттрих.

— Работай! — Григ поднял ногу из воды и ударил по стойке, поддерживавшей рамную крепь. — Когда начнётся, мы должны успеть уйти в главный штрек. А дальше останется только молиться…

Григ осёкся. Паульсен и Диттрих тоже замерли.

Они даже не заметили, что вода больше не уходит в главный штрек. Потоп уже залил главный и наклонный штреки и теперь возвращался волной. Они давно стояли по колено в воде; отдельные всплески доходили до бёдер.

По грязно-серой поверхности навстречу им плыли доски и прочий мусор. Свет лампы отражался в питьевой фляге, плясавшей на волнах.

— Быстрее! — крикнул Григ.

Паульсен вогнал лопату в боковую стену на уровне пояса и выворотил огромные комья земли.

Инструмент Диттриха звякнул.

— Проклятый уголь! Дальше не идёт!

— Надо же, — прорычал Григ, — именно сейчас штрек держится как крепость.

Он со злостью навалился на деревянную стойку, но та не подалась ни на сантиметр.

И тут заскрипели балки потолочной крепи. Но не в конце штрека, где они копали, а в нескольких метрах от них.

Паульсен заслонил глаза от света лампы.

— Что это было?

Лопата выпала у него из рук. Только теперь он увидел: в середине участка происходило именно то, чего они пытались добиться своей каторжной работой. Боковая стена обрушивалась.

Деревянные балки застонали, и вдруг прямо перед ними рухнул весь потолок. Вода брызнула им в глаза.

Волна ударила Паульсена в грудь. В ту же секунду уши заложило от давления. Он ещё услышал, как по ту сторону обрушившейся стены лопаются другие рамы крепи и как порода осыпается на протяжении по меньшей мере десяти метров… а потом стало мёртво тихо.

Только вода тихо, с мокрым шлепаньем билась о стены, пока не успокоилась.

Диттрих неуверенно повернул голову.

— Что случилось?

— На этот раз мы заперты в конце проклятого штрека, — прошептал Паульсен.

---

 

Отправить