Незадолго до одиннадцати вечера следственная группа собралась в трактире «Бурый Пятирог». Поиски Базедова ни к чему не привели. Промокшие, вспотевшие, раздраженные, они стояли в трактирном зале и решали, что делать дальше. Продлевать поиски за полночь не имело смысла. Решили продолжить с рассветом. Один за другим все разошлись по комнатам.

Приняв душ в ванной на этаже, Кёрнер вернулся в свою каморку. С полотенцем на бедрах он стоял у окна и смотрел на деревенскую площадь. Электрический обогреватель, который он выкатил из кладовки к себе в комнату, жужжал рядом и дул ему на ноги мягким теплым воздухом.

Где же носит Базедова? В этой дыре он не мог уйти далеко!

Уличное освещение по-прежнему не работало, дождь не унимался, туман клубился над булыжной мостовой. Отсюда, сверху, казалось, будто деревню уложили в ватную подушку. Лишь мраморные ангелы фонтана торчали из свинцово-серого моря, словно носовые фигуры кораблей, выброшенных на мель.

Как там его дочь?

За весь день он ни разу не позвонил; только сейчас вспомнил о Верене и бывшей жене. Но теперь было уже поздно. В суматохе дня он даже не выкроил получаса, чтобы съездить к ним в Хайденхоф — хотя бы на чашку кофе. Есть ли у них электричество? Работает ли отопление? Хватает ли чистой воды для питья?

Дверь открылась, и в комнату проскользнула Яна Сабриски. Босая, в длинном банном полотенце, обернутом вокруг тела; волосы заколоты узлом, мокрые пряди падали на лоб.

— Привет, Colonel. (прим.пер: Полковник)

Так она не называла его уже давно. Это была старая словесная шутка еще с тех времен, когда они жили вместе: вместо Кёрнер она звала его Colonel, но произносила по-английски — «Кёрнел».

— Волосы на груди у тебя поседели, — заметила она.

— Мне говорили, это придает мужчине загадочности, — сухо ответил он.

— Ну, если ты так считаешь.

Он не представлял, что у нее сейчас на уме. Зато заметил: при виде его ожогового шрама, тянувшегося от тыльной стороны ладони до плеча, она по-прежнему не отшатнулась, как многие женщины, которым доводилось увидеть его таким.

Яна знала его слишком хорошо. Пять лет эта сетка рубцов была для нее частью повседневности. К тому же, будучи судебным медиком, она видела вещи куда страшнее.

— Значит, вот как ты тут живешь. — Она огляделась. — И ванной тоже нет. — Пожала плечами. — Моя комната размером с консервную банку. Матрас провисает до пола, шкаф вот-вот развалится, а десяти ваттная лампочка светит слабее одинокой звезды в небе.

— Мне кажется, я слышу в твоем голосе легкое недовольство.

— Почему ты отдал двухместный номер Бергер, а не мне? — Она швырнула кожаный рюкзак на стул.

— Спонтанное решение. Я не думал.

— Она тебе нравится?

Тут дверь распахнулась. В комнату ввалился Филипп.

— Ты можешь?.. — Он изумленно огляделся. — О, я не знал, что у тебя дамский визит. О-ля-ля!

— Ты когда-нибудь слышал про такую штуку — стучаться, Фил? — прошипела Сабриски.

— Нет. Дашь свой шампунь? — спросил он Кёрнера. — Буду на ночь хорошеть. — И подмигнул ему.

Кёрнер скрестил руки на груди.

— Что-то в этой комнате становится тесновато.

— У меня все в рюкзаке. — Сабриски кивнула на стул.

— О, ты сразу со всем скарбом сюда переселилась. — Филипп развязал ремешки и принялся рыться. — Одолжишь дезодорант, женскую бритву и щетку?

Она великодушно указала на сумку.

— Угощайся.

— А презерватив?

Сабриски сверкнула глазами.

— Если тебя это выручит — пожалуйста.

— Желаю вам двоим незабываемой ночи!

С полными руками Филипп вышел из комнаты и захлопнул дверь ногой.

— Зачем ты принесла сумку? — спросил Кёрнер.

— Может, я задержусь здесь немного дольше. — Она прошла мимо него и задернула занавеску. — Я не хочу сегодня ночью быть одна, — прошептала она ему на ухо.

Он растерянно посмотрел на нее.

Сабриски обхватила его за плечи и принялась разминать мышцы шеи.

— Ты весь зажат, — сказала она.

Полотенце медленно соскользнуло с ее груди и бедер. Кожа отливала золотистым загаром, плечи были усыпаны веснушками.

— Яна, я…

— Тсс. — Она приложила палец к его губам. — Ни слова.

Она встала на цыпочки, поцеловала его и прижалась телом к его груди. Ее кожа была холодной и пахла гелем для душа, волосы — шампунем. Она покусывала его губы, потом глубоко скользнула языком ему в рот. Внезапно он почувствовал, как возбуждается.

Яна заметила это и быстро сорвала полотенце с его бедер. Обхватила его ягодицы и прижала к себе.

— Я схожу по тебе с ума, — выдохнула она.

Он обнял ее, и они опустились на кровать.

Сабриски, обнаженная, свернулась у него под рукой. Он накрыл ее простыней. Снаружи вокруг деревенского трактира выл ветер. Ставни стучали, время от времени в лестничном пролете хлопали двери, в коридоре гулко замирали шаги.

— Комната Бергер рядом. Думаешь, она что-нибудь слышала? — спросил он.

— Плевать. — Сабриски спрятала лицо у него под плечом. — Она и так скоро поймет, какие здесь тонкие стены, когда ты начнешь храпеть. — Она тихо хихикнула.

— С тех пор как мы с тобой расстались, я больше не храплю. Видимо, дело было в твоей стряпне.

— Ах ты мерзавец!

Она ткнула его кулаком в бок, так что он согнулся под простыней. А уже в следующее мгновение нежно провела пальцами по рубцовой ткани на его плече.

— Что тебе во мне вообще нравится?

Он уставился в потолок. Время от времени сквозь занавеску падал свет автомобильных фар и призрачно скользил по штукатурке.

— Это же очевидно: ты судебный медик. Меня завораживает связь секса и смерти.

— Ты больной, — констатировала она.

Он усмехнулся, потом стал серьезен.

— Яна, почему у нас ничего не вышло?

Она молчала.

— Старая мудрость уголовки гласит: следователей тянет к медсестрам, потому что с ними можно говорить о работе, — задумчиво сказал он. — Мой брак развалился потому, что с Марией я не мог об этом говорить. С тобой было иначе. — Он поцеловал ее в лоб. — Я думал, ты и есть моя большая любовь.

Она провела рукой по его бедру.

— Может, так оно и есть.

— Но все пошло прахом.

— Неудивительно. — Она задумалась. — Я прожила с тобой пять лет, но это не были счастливые годы. Когда я от тебя ушла, я была выжжена дотла. Развалина. Ты закрываешься и никого к себе не подпускаешь. О твоей бывшей я знаю только то, что у нее больное сердце и ей постоянно приходится носить нитропластырь. Твою дочь я ни разу не видела. Я даже не знаю, сколько ей лет и как ее зовут. Ты называешь это отношениями?

Он смотрел на это иначе. Способность понимать других никогда не была сильной стороной Сабриски. Она так и не смогла смириться с тем, что ей приходится делить его с дочерью, а ему удается бывать с ней только в редкие свободные часы. Но иначе не получалось.

Его бывшая не хотела, чтобы Верена приезжала к нему в Вену, даже ненадолго. Почему? Откуда ему было знать? Он не мог залезть этой женщине в голову. Поэтому постоянно ездил в Грайн.

Каждый раз, возвращаясь оттуда, он был мокрый от пота и белый как полотно. До сих пор он не понимал, почему в Грайне и Хайденхофе чувствовал себя будто в смирительной рубашке. Во всяком случае, с Сабриски он об этом никогда не говорил. И старая его проблема так и осталась нерешенной: его разрывало между работой на полную ставку, отношениями и ребенком, за которого он чувствовал ответственность.

Вполне понятно, что для Сабриски такое положение не могло стать прочной связью.

Она вопросительно смотрела на него. Прежде чем ей придет в голову заговорить об этом и разворошить его старые чувства вины, надо было срочно сменить тему.

— Как твоя мать? Все такая же вспыльчивая, когда… — Он осекся, увидев ее лицо.

— Она всегда любила тебя и до самого конца не простила мне, что я с тобой рассталась.

— До самого конца?

Сабриски уставилась в потолок.

— В прошлом году она, как обычно, пошла на онкоскрининг. На этот раз результат был положительный. Прекрасная, мать ее, новость для женщины пятидесяти шести лет. Она решила узнать второе мнение у другого гинеколога. Но первым мазком патологический слой уже был снят. Повторное исследование дало отрицательный результат.

Мама была неисправимой оптимисткой, конечно, она больше поверила второму анализу. Решила, что здорова, никому ничего не сказала… и потеряла драгоценное время. — Она прикусила губу. — Ей надо было рассказать мне. Когда начались боли, лечить было уже поздно. Это случилось этим летом.

— Мне очень жаль, — выдавил он.

— Спасибо. — Она улыбнулась. — Мама была тобой очарована.

— Не могу себе представить.

— Мне даже кажется, она была в тебя немного влюблена: несмотря на всю твою показную воинственность и эти, как она говорила, «боевые искусства», ты страстно готовил, умел делать потрясающие соусы для фондю и колдовать фантастический раклет. — Она замолчала; взгляд ее затерялся где-то далеко, будто она вспоминала их общие годы.

На шее у нее был кожаный шнурок с деформированной пулей. Задумчиво она перебирала подвеску пальцами.

Он знал эту вещицу. Это был ее талисман. Пуля пробила мужчине грудь и застряла в позвоночнике. Сабриски извлекла ее из тела во время одного из своих первых вскрытий.

Он взял ее талисман.

— Мрачноватый у тебя вкус.

— Иначе я сейчас не лежала бы с тобой.

Он ущипнул ее за ягодицу, она хихикнула.

— Тебе эта штука хоть раз помогла? — спросил он.

— Пока ей не приходилось. Но есть такое суеверие: предмет, однажды принесший смерть, потом защищает от нее.

В конечном счете от смерти не защищает ничто, — подумал он.

С трудом повернувшись на узкой кровати, он посмотрел на свое служебное оружие. «Глок-17» лежал на ночном столике в свернутой плечевой кобуре; наружу торчала черная рукоять с насечкой. Рядом стоял запасной магазин с семнадцатью патронами.

Его взгляд упал на рисунок репортерши, лежавший под кобурой: Сабина Крайник с раскинутыми руками и раскрытым ртом.

— Что Базедов хотел сказать мне по телефону? — пробормотал он. — «Можешь не торопиться, я хочу перед этим еще…» Что он собирался сделать?

Пока он думал об этом, глаза у него закрылись.

Его мучили странные сны, похожие на сны прошлой ночи. Но теперь они не казались такими реальными, и он знал, что спит… Беда была в том, что он не мог проснуться и вынужден был смотреть, как подсознание перемешивает все пережитое за последние дни в причудливую кашу.

Он стоял под дождем на ступенях церковного холма лицом к жителям деревни. Спина доктора Вебера была выгнута, как у мерзкой карикатуры, рука Германа Гойссера превратилась в сросшийся комок, а юный Мартин безумно хохотал, пока его до смерти забивали железными прутьями.

Позади Кёрнера полыхала церковь. Он слышал треск огня; из пламени доносился голос матери… А далеко-далеко между рядами домов бродил мертвый пес с разорванным туловищем. Внутренности тянулись из него на многие метры и исчезали в тумане.

Наконец он рывком сел, мокрый от пота. Дыхание сбивалось. Светящиеся цифры на часах показывали четверть третьего. В комнате стоял полумрак. Снаружи, похоже, снова заработало уличное освещение: сквозь занавеску пробивалось слабое сияние.

Он тихо повернулся в постели. Сабриски лежала рядом на животе и ровно дышала. Ее плечо под простыней поднималось и опускалось, рука и одна ступня свисали с края кровати. Несмотря на тесноту, она спала как младенец. Наверняка ей не снились кошмары. Не то что ему.

Кёрнер коснулся ее бедра. Все было как раньше, и она была так близко. Тело под простыней казалось теплым. В последние годы ему чего-то не хватало, но он никак не мог понять чего. Не женщины — женщины у него время от времени были. Ему не хватало не какой-нибудь женщины, а одной-единственной: Яны. Ее тепла, ее кожи, ее смеха. Того, как она заправляла волосы за ухо; как грызла ногти или кончики волос, когда не была в себе уверена; как смотрела на него, когда злилась.

Все это давало ему странное, приятное чувство. На самом деле он тосковал по своей женщине — и в этот миг она лежала рядом. Его охватило странное ощущение. Больше всего ему хотелось удержать это мгновение навсегда.

Он провел рукой по ее бедрам, талии, спине, нащупал позвоночник. И вдруг почувствовал, что простыня стала влажной. Яна, должно быть, страшно вспотела под ней; ткань промокла насквозь.

Когда свет фар на мгновение пробился сквозь занавеску, он увидел темное пятно на простыне. Оно быстро расползалось во все стороны. Ее плечо больше не поднималось и не опускалось. Дыхание остановилось.

— Яна! — крикнул он.

Под простыней шевельнулась ее нога. Нет, не нога — что-то другое.

Под простыней что-то было.

Он отчетливо видел движение под тканью: это что-то скользило по телу Яны, извиваясь.

Он не смел пошевелиться.

Завороженно смотрел на простыню.

Тело Яны дернулось, под тканью заклубились спутанные движения, а потом он почувствовал липкую жидкость, добравшуюся до его ног.

Одним прыжком он выскочил из постели и сорвал простыню. Он не увидел ничего, кроме теней.

Вдруг комнату наполнило шипение. Спотыкаясь, он добрался до двери и ударил ладонью по выключателю.

Но ничего не произошло. Темнота осталась.

И снова свет фар упал в окно. Из его горла вырвался сдавленный крик:

— Яна!

Раковые опухоли. Ее тело с головы до ног было покрыто живыми раковыми опухолями. Позвоночник зиял наружу, из тела лезли нервные тяжи и, дергаясь, хлестали по комнате.

Он распахнул глаза и рывком сел.

Сердце бешено колотилось; он размахивал руками, пока не понял, что сидит в постели.

В комнате было темно.

Уличное освещение по-прежнему не работало.

О Господи, когда же наконец прекратятся эти кошмары? Это место сведет его с ума!

Он ощупал другую сторону кровати.

Пусто.

Сабриски, должно быть, собрала рюкзак и на цыпочках выскользнула из комнаты, когда он уснул. Кёрнер глубоко вздохнул и откинулся на подушки.

Эта ночь стала для него худшей из всех.

Он то и дело просыпался в поту, измученный кошмарами, и ворочался в постели, пока не сбил простыню на пол. Головная боль с каждым часом усиливалась.

Только на рассвете он наконец провалился в изнуренный, пустой сон без сновидений.

---

 

Ретроспекти́ва II

Грайн-ам-Гебирге, 1937

 

Паульсен, Григ и остальные горняки ночной смены Карманна стояли тесной кучкой в штреке шахты «Божье благословение», в трёхстах пятидесяти метрах под землёй, и смотрели на чёрный корень, найденный в породе.

Паульсен предпочёл бы не трогать того, чего не понимал: как бригадир, он отвечал за людей утренней смены. С другой стороны, Диттрих был прав. Корень следовало убрать как можно скорее, иначе они не смогут проложить рельсы для рудничных вагонеток.

Наверху, у погрузочной рампы, вагоны стояли наполовину пустые. До полудня оставалось всего четыре с половиной часа; время утекало сквозь пальцы. Смена едва началась, а они давно уже должны были заменить сломанный бурильный молоток, запустить компрессор и врубовыми машинами добывать уголь.

Акционерное общество «Гшвендтнерские каменноугольные копи» платило по выработке, а меньшая выработка означала меньший заработок. Никто из них не мог себе этого позволить. Паульсен — меньше всех. Наверху его ждала Мария с двумя детьми.

Диттрих вскинул кирку и с силой обрушил её вниз.

Что задумал этот идиот?

Паульсен отскочил к концу штрека. Прижавшись спиной к стене, он увидел, как кирка вонзилась в чёрный корень.

Раздался влажный чавкающий звук — будто лопнул переспелый плод. По группе прокатился глухой ропот. Григ и Карманн тоже отступили.

— Господи! — выдохнул Диттрих. Стёкла его очков запотели. — Что вы мнётесь, как бабы? Мне плевать, что это за дрянь. Её надо убрать!

Он вырвал кирку из корня, торчавшего из земли почти на полметра, и снова замахнулся. На этот раз, когда сталь вошла в корень, тот внезапно подался. Кирка ушла в узловатую массу до самого обуха, и Диттриха рывком потянуло вперёд. Черенок выбило у него из рук.

В другое время Григ, Паульсен и люди Карманна расхохотались бы во весь голос, но сейчас никто не решился отпустить шутку. Даже Дегель, мальчишка-подручный, держал язык за зубами.

— Дерьмо! — Диттрих выдернул кирку из этой штуки и снова занёс её. — Я тебя всё равно расковыряю!

— Стой! — Григ шагнул ему наперерез.

Старик уставился единственным здоровым глазом на кирку. Поднял карбидную лампу и заслонил свет ладонью.

— Что ещё? С дороги! — потребовал Диттрих.

Григ протянул руку и провёл пальцем по стальному острию.

— Вот.

Он поднёс руку к свету лампы. Подушечка пальца блестела чёрным.

Диттрих опустил кирку и повернул острие к свету. Сталь почернела до самого обуха.

— Что за чёрт?

Чёрные капли долетели даже до его лица и разбились о стекло очков, но он, казалось, этого не замечал.

— Масло? — Паульсен шагнул вперёд, хотя в ту же секунду понял, что это не масло. — Может, чёрная смола.

Григ покачал головой.

— На такой глубине?

— Что бы это ни было, — пробормотал Дегель, — вы его ранили.

Все обернулись к мальчишке. Он стоял, склонившись над корнем, и неотрывно смотрел на него. Потом медленно опустил лампу и наклонил её так, чтобы пламя светило вниз.

— Убери огонь! — рявкнул Григ.

Дегель шарахнулся назад и споткнулся о деревянную рейку. Лампу он невольно дёрнул в сторону.

— Господи, да осторожней! — прикрикнул Карманн. — Три недели в шахте — и уже готов спалить нам штрек.

Он шагнул к Дегелю, вывернул лампу у него из руки и поставил её на землю, на безопасном расстоянии.

Только теперь Паульсен увидел, на что указывал мальчишка. Остальные тоже заметили: в штреке разом стало тихо.

Что он сказал? Вы его ранили.

Корень ведь мёртвый, — подумал Паульсен.

И вдруг перестал быть в этом уверен.

Он уставился на дыру, которую Диттрих пробил в корне. Из неё выступал тёмно-бурый, блестящий сок.

— Нефть? — пробормотал кто-то.

— Нет, — прошипел Григ. — А ну, отойдите.

Он нагнулся, приблизил нос к чёрной луже, медленно впитывавшейся в землю. На поверхности появлялись и лопались маленькие пузырьки.

— Запаха нет. Ни дёготь, ни смола, ни масло.

Паульсен присел рядом и отломил кусок от края лопнувшего корня. У обломка была хрящевая наружная оболочка, а с внутренней стороны — тонкие волоски, слипшиеся от вязкой жидкости.

— Труба? Шланг? Канал?

Григ снова покачал головой.

— Дегель прав. Оно живое. Похоже на… кожу!

Он окунул палец в рану корня и растёр жидкость между большим и указательным.

— А внутри — как смазка.

— Густой корневой сок, — пробормотал один из рабочих.

— Кровь! — сказал другой.

Мужчины заговорили разом. Кто-то твердил, что надо позвать управляющего. Кто-то предлагал поднять наверх кусок корня. Кто-то уже собирался сообщать Эриху Гёттману, немецкому комиссару по разведке недр. Неужели он именно из-за этого корня приехал из Берлина?

Догадки становились всё фантастичнее. Шахтёрские байки, накопленные за три десятка лет, всплывали одна за другой и бродили в головах у людей. Хладнокровие сохранили только Паульсен, Григ, Диттрих и Карманн.

Они присели вокруг корня и стали совещаться: выкопать эту штуку целиком, срубить или лучше засыпать? В одном все сошлись сразу: управляющего надо поставить в известность.

Диттрих снял очки и вытер их о рукав куртки.

— Если понадобится, пусть сам спустится и посмотрит, — предложил он.

— Ладно.

Паульсен хлопнул Грига по плечу.

Старик поднялся и сунул руки в карманы.

— Тихо! — крикнул он. — Делаем так: Дегель поднимается наверх и рассказывает управляющему, что здесь произошло.

Дегель тут же послушался и перепрыгнул через корень. Паульсен успел поймать его за куртку.

— И без выдумок! — строго сказал он. — Отцу расскажешь только то, что видел сам.

— Понял!

Дегель побежал к подъемной клети. За следующим изгибом штрека свет его лампы исчез.

— Паульсен, — распорядился Григ, — собери товарищей из наклонного штрека. Мы начинаем. Остальные — по смене. Карманн и ребята из ночной поднимаются наверх. Захватите сломанный бурильный молоток и пришлите нам со склада новый. В ближайшие полчаса нам всё равно не до врубки.

— А с этой порослью что делать? — спросил Гнолль, тот самый, что киркой обнажил корень.

Григ поскрёб башмаком землю, впитавшую чёрную жидкость. Грунт подался и просел. Блестящая грязь налипла ему на подошву.

— Не трогаем. Попробуем проложить рельсы поверх. Диттрих, принеси четыре деревянные шпалы-десятки и побольше клиньев! Поднимем путь и пустим вагонетки над корнем.

Вот и всё. Паульсен не был этим доволен, но ничего лучше им сейчас в голову не приходило. Норму добычи к полудню они всё равно уже не выполнят, а на переделку пути уйдёт ещё час.

— Слышали! — крикнул Карманн. — Давайте, наверх!

Мужчины взяли рудничные лампы и инструмент и зашагали к подъемной клети. Вдруг они остановились и переглянулись. Пол качнулся под ногами. Цетко опустил сломанный бурильный молоток, Карманн громко выругался.

— Что это было?

Паульсен приложил ладонь к стене. Сотрясение прекратилось так же быстро, как началось.

Григ снял каску и прижал ухо к стене туннеля. Мужчины возбуждённо загомонили.

— Тихо! — прошипел Григ.

Он сердито взмахнул рукой. Стало тихо как в могиле.

— Слышишь что-нибудь? — прошептал Паульсен.

— Снизу идёт.

Григ присел на корточки и стал слушать стену на уровне бедра.

— Сейчас снова будет… вот.

В следующий миг по полу прошла дрожь. Мужчины стояли в штреке, широко расставив ноги, упирались в стену и невольно смотрели вверх. Бензиновые лампы, висевшие через каждые пять метров на потолочных балках, начали раскачиваться малыми кругами.

Паульсен уже не раз переживал нечто подобное, но никогда — с такими резкими толчками.

— Землетрясение?

Григ покачал головой.

— Землетрясение звучит иначе.

Теперь он лёг плашмя на живот и прижал ухо к земле. Целую минуту лежал так, не шевелясь. Никто из мужчин не решался даже кашлянуть.

Вдруг Григ вскочил.

— Проклятье. Опять идёт! На этот раз сильнее. Вон отсюда! Все к подъемной клети!

Мужчины сорвались с места и поспешили в проход. Дрожь уже неслась по туннелю. Потолочные лампы закружились сильнее, из щелей между деревянными балками посыпалась пыль. На этот раз по горе прокатился низкий гул и медленно сошёл на нет.

Карманн, Цетко и люди ночной смены прибавили шагу. Толстяк Гнолль выронил инструмент и последним, спотыкаясь, перебрался через рельсовые шпалы. В штреке остались Диттрих, Паульсен и Григ.

Старик уставился в потолок.

— За крепь пока можно не беспокоиться. Выдержит.

Сотрясение прекратилось; только с деревянной рамной крепи ещё сыпались мелкие пылинки.

— Лишь бы не вырубило электричество для подъемной клети.

— Думаешь, из-за корня? — Паульсен и сам в это не верил.

Григ зачесал назад редкие волосы и снова надел каску.

— Просто совпадение.

— Ребята, я в совпадения не верю.

Диттрих стоял в нескольких шагах позади них и светил лампой на землю.

Место, пробитое киркой, откуда сочилась чёрная жидкость, они больше не могли найти. Оно исчезло. Поверхность корня снова была целой, невредимой.

— Да я сплю!

Диттрих указал на эту штуку. Свет лампы блестел на ороговевшей округлости. По хрящеватым наростам было видно: смоляно-чёрный корень движется, взрыхляет землю и, словно червь, уходит вглубь.

— Дерьмо, эта тварь зарывается!

Новая дрожь прошла по штреку — сильнее прежней. Диттрих и Григ покачнулись, но удержались за деревянную крепь. Паульсен упал навзничь. Он смотрел на тонкую трещину, ползущую по потолку.

Гора больше не успокаивалась: волна за волной сотрясала штрек. Бензиновая лампа сорвалась с крюка и разбилась. Диттрих затоптал пламя. Паульсен вскочил и схватил свою лампу.

Надо как можно скорее выбраться из горы.

Тем временем люди его утренней смены, прокладывавшие рельсы в наклонном штреке, наверняка уже почувствовали толчки. Они, должно быть, тоже направились к подъемной клети и там столкнутся с группой Карманна.

Паульсен схватил Грига за плечо, и они вместе, спотыкаясь, побежали по рельсам.

— Подождите! — крикнул Диттрих. — Мы всё равно не поднимемся все сразу. До нас очередь дойдёт минут через десять, не раньше.

Он стоял в конце штрека, прижимал к себе лампу и острым пальцем указывал на землю.

— Корень исчез!

Свет отражался в его очках; тени резко выделяли на лице высокие скулы и заострённый подбородок.

Паульсен нехотя вернулся к Диттриху и посветил в яму. Корень действительно исчез. Вместо него в земле зияла расщелина величиной с человека. Диттрих опустился перед ней на колени и стал ковырять землю пальцами.

— Не суй туда руки! — крикнул Григ.

Диттрих отдёрнулся.

— Это дыра, и только. — Паульсен поскрёб землю носком ботинка. — Мы можем идти?

Диттрих смотрел на него ошеломлённо.

— Там внизу полость. Корень должен быть там.

Он направил лампу в разлом, но они не увидели ничего, кроме темноты.

— Хватит, — предостерёг Григ. — Лучше туда не заглядывать. Кто знает, что ещё там внизу.

— Корень. А что ещё?

Диттрих уставился в дыру. Просунул руку в щель и опустил лампу ниже. Земляные стенки отливали чёрным; больше ничего не было видно.

— А ты знаешь, что находится на конце этого корня, умник? — набросился на него Григ.

— Вот и пытаюсь выяснить.

Диттрих наклонился ещё ниже, так что рука до плеча исчезла в отверстии. Очки сползли ему на кончик носа. Тут порыв воздуха подхватил лампу, и пламя замерцало.

— Снизу тянет. Не знаю, что это значит, но ничего хорошего.

Диттрих вскрикнул. Будто поражённый молнией, он выдернул руку из земляной щели и отполз на метр от края. Ручную лампу он выронил. Она звякнула о стенку и соскользнула в расщелину. Через несколько секунд свет погас, но дребезжание всё ещё доносилось снизу.

— Что там? — Голос Паульсена дрогнул.

Диттрих поднял побледневшее лицо.

— Я что-то видел. Там, внизу. Что-то шевельнулось.

— Господи, у тебя воображение разыгралось! — насмешливо сказал Паульсен. — Обычно такое начинается, когда три дня просидишь под завалом и кислород на исходе. А ты уже сейчас с катушек съезжаешь.

— Но я видел, — пробормотал Диттрих. — Я же не слепой.

— Это был отблеск в твоих очках.

— Я знаю, как выглядит отблеск!

— Да-да, — успокоил его Паульсен. — Наверху расскажешь. Нам надо к подъемнику.

Он одним прыжком перемахнул через расщелину, схватил Диттриха за куртку и поднял на ноги.

Григ поддержал Диттриха с другой стороны. Штрек был достаточно широк, чтобы они могли бежать рядом, тесно прижавшись друг к другу.

И тут по штреку прокатился новый толчок. Пол загрохотал у них под ногами, над головами заскрипели деревянные балки. Стены качнулись. Внезапно одна потолочная стойка не выдержала и переломилась посередине.

Щепки ударили им в лица. Григ закашлялся. Сотрясения, казалось, уже не прекращались: один толчок гнался за другим, и сила их неуклонно росла.

Над головами мужчин земля обрушилась сквозь балки.

— Вон отсюда!

Паульсен, Григ и Диттрих бросились к началу главного штрека — туда, где остальные по четверо поднимались наверх в шахтной клети… если электричество ещё держалось.

Паульсен молился, чтобы линия продержалась хотя бы четверть часа и не оборвалась где-нибудь в глубине. Иначе оставалось только одно: вытаскивать клеть ручной лебёдкой.

Земля сыпалась ему на плечи и за шиворот. Он гнал обоих товарищей перед собой. У них осталось всего две лампы — его собственная и лампа Грига. Этого должно было хватить: до подъёмной клети оставалось каких-нибудь восемьсот метров.

Бензогазовые лампы, висевшие через каждые пять метров и раскачивавшиеся под потолком, должны были давать дополнительный свет, но большинство уже лежало на полу, разбитое вдребезги. Местами пламя жадно пожирало вырывавшийся газ. Паульсен не обращал на это внимания. Пожар сейчас был меньшей из их бед.

Они добрались до развилки, откуда вправо, в глубь горы, уходил наклонный штрек. Там его люди из утренней смены с семи часов прокладывали рельсы. К этому времени они наверняка уже бросили всё и помчались к клети.

На всякий случай Паульсен крикнул в проход:

— Есть кто в штреке?

Ответа не было.

Он посветил в темноту. В воздухе туннеля висела тонкая пылевая взвесь, отражая луч. Плохой знак. Паульсен рванулся в проход, но Григ схватил его за плечо и попытался удержать.

Паульсен сбросил его руку.

— Идиот! — выругался старый Григ. — Я уже однажды оставил товарища в горе. Второго раза не будет, понял? Сейчас же назад!

Паульсен сглотнул. Григ, без сомнения, говорил о его отце.

За последние десятилетия в горе случалось немало аварий, но до сих пор завалило только одного человека — отца Паульсена. При том несчастье сам Григ лишь чудом избежал смерти. В тот вечер он постучал в дверь дома Паульсенов, сел у них на кухне и рассказал мальчику и его матери об аварии.

Паульсену тогда было десять лет, и Григ решил, что мальчишка уже достаточно взрослый, чтобы знать всё. Без всякой пощады старик рассказал ему о коварной Чёртовой горе.

До сих пор Паульсен считал, что знает о катастрофе всё. Теперь выходило, что он не знал и половины.

Почему Григу пришлось оставить отца в штреке?

Тут с конца главного штрека, где подъёмная клеть уходила вверх по стволу, донёсся голос Карманна:

— Все у клети! Вы трое последние!

— Электричество есть? — крикнул Паульсен.

— Есть! Шевелитесь! — отозвался Карманн.

Паульсен услышал, как тот бежит им навстречу. За изгибом штрека шахтёрская лампа Карманна прыгала вверх-вниз и бросала блики на деревянную крепь, поддерживавшую этот участок. Паульсен, Диттрих и Григ побежали на свет.

— Наклонный штрек обвалился на двадцать пять метров, — выдохнул Карманн. — Твоя артель успела выбраться. Раненых нет. Наверху ждут горноспасатели.

Паульсен перевёл дух. Шахта «Божье благословение» носила своё имя не зря. Они выберутся. До главного ствола оставалось всего метров триста.

И тут новый толчок сбил их с ног. Паульсен отшатнулся и ударился головой о балку. На миг в глазах у него потемнело.

— Дальше! — прохрипел Григ.

Краем глаза Паульсен увидел, как старик ползёт по земле на четвереньках. Позади, со стороны наклонного штрека, донёсся скрип деревянных распорок — протяжный, глухой, похожий на раскаты далёкой грозы.

Потом крепь прямо над их головами треснула так, будто в неё ударила молния. На миг Паульсен оглох. Перед ними рухнула стена. Если бы они не споткнулись и продолжали бежать, обломки похоронили бы их под собой.

Одна крепёжная рама за другой проваливалась вниз. Деревянную обшивку разрывало в щепки и плющило, словно зубочистки под катком. Тонны земли и камня прорывались сквозь крепь, громоздились всё выше и сыпались к самым ботинкам Паульсена. Руки Грига ушли в завал по локоть.

И вдруг стало тихо.

Взметнувшееся облако пыли окутало их. Паульсен закашлялся. На губах он чувствовал вкус земли и мелко перемолотой породы. Пыль жгла глаза и лёгкие.

— Проклятье!

Он прислонился спиной к стене. Рядом Григ высвобождал руки из щебня.

Старик сел возле Паульсена.

— Никогда не недооценивай гору. Пока не вдохнул свежего воздуха, ты всё время одной ногой в могиле.

— Избавь меня от своей мудрости.

Диттрих снял очки и сдул пыль со стёкол.

— Заткнись! — сорвался на него Паульсен. — Если бы ты не уронил лампу в расщелину, мы бы уже были снаружи.

Григ мягко положил ему руку на плечо.

— Не факт. Может, Карманну досталось хуже. Может, ребята в клети сорвались вниз. Или ещё хуже… их раздавило камнем. Мы этого не знаем. Я знаю одно: у нас есть воздух. Сейчас это главное.

Паульсен опустил плечи.

— По крайней мере, потолок держится.

— Не думаю, что дело в потолке. Беда под нами, — проворчал Григ. — Вспомните трещину в земле. Под нами открылась полость, боковая стенка штрека просела и обрушилась. Массы, давившие сверху, вдавили крепёжные рамы. Я такого ещё не видел, но, говорят, бывает.

— Значит, всё?

— Всё? — Григ угрюмо покачал головой. — Не думаю, что гора так быстро успокоится. Скорее всего, выработка будет рушиться дальше. Не хочу отнимать у вас надежду, но, может статься, нам придётся продержаться здесь четыре-пять дней. А то и дольше.

Диттрих бросил на Паульсена тревожный взгляд.

— Прекрасно.

Паульсен молчал. Он и сам боялся чего-то подобного, но не хотел признавать. Могла пройти неделя, прежде чем горняки укрепят штрек и уберут завал. При этом каждый новый обвал только усугубит дело. Подбитая гора непредсказуема, как раненый зверь, загнанный в угол.

Видимо, Григ заметил, как побледнел Диттрих.

— Выше голову, парень. Пока у нас ещё есть чистый воздух, которым можно дышать. Это главное.

Григ поднялся, чтобы у ближайшей бензогазовой лампы проверить содержание кислорода в воздухе.

— Лишь бы метан не примешался. А если в воздухе ещё и угольная пыль окажется — тогда нам крышка.

Когда пыль осела, они стали видеть на три-четыре метра. Обвал выглядел так, будто в штрек самосвалом вывалили тонны щебня. Из земляных комьев торчали обломки крепи — словно копья частокола. Местами слой земли всё ещё сползал с потолка и осыпался на кучу.

Паульсен осмотрел шахтный вентилятор. Подводка к нему уходила под завал, сам аппарат не издавал ни звука. На поверхности стояла котельная установка, обеспечивавшая главный ствол необходимой тягой, но без электричества свежего воздуха не будет. Им придётся беречь тот кислород, который остался в штреке.

Григ, похоже, подумал о том же: он погасил бензогазовую лампу, висевшую под потолком.

— Одной газовой лампы и двух ручных хватит.

Диттрих тоже поднялся.

— Посмотрим, что у нас за беда.

Они двинулись осматривать выработки. Григ и Диттрих свернули в наклонный штрек, а Паульсен пошёл прямо по главному — к тому месту, где они обнаружили корень.

Оба хода вместе образовывали большую букву Y, внутри которой они оказались заперты. Не больше шестисот метров туннелей — вот и вся их клетка.

Паульсен шёл вдоль шахтных рельсов, закреплённых клиньями на деревянных шпалах. На путях стоял состав: передвижной жёлоб, опрокидная вагонетка и две платформы для перевозки леса. Паульсен протиснулся мимо, не сводя глаз с потолка. Деревянная крепь штрека держалась до самого конца туннеля.

Остановившись перед земляной трещиной, он уставился в темноту. Разлом шире не стал. Невольно Паульсен вспомнил слова Диттриха.

Я что-то видел. Там, внизу, что-то шевельнулось!

Он отогнал эту мысль. Таких бредней сейчас нельзя было себе позволить. Хватит и того, что у мужчин в головах роились старые шахтёрские байки. Слухи разлетятся по посёлку как пожар и оживят давно забытые горняцкие легенды.

Надо будет серьёзно поговорить с Диттрихом: когда они выберутся наверх, пусть держит язык за зубами. Иначе люди могут отказаться спускаться в шахту, а акционерное общество «Гшвендтнерские каменноугольные копи» закроет главный штрек.

Слишком много рабочих мест окажется под угрозой, и для Грайна с Хайденхофом последствия будут непредсказуемыми. Двести горняков — почти двести семей, живущих на заработки шахты. Возобновить нормальную работу удастся не раньше чем через две-три недели.

До тех пор компрессоры и врубовые машины будут молчать. Из посёлка не уйдёт ни один доверху гружённый железнодорожный вагон, грузовые баржи Винер-Нойштадтского канала останутся у причалов, заводы в Пойтенштайне, плавильни и известковые печи в Винер-Нойштадте остановятся.

Мрачные перспективы. А ведь была ещё и его собственная беда.

Паульсен как заворожённый смотрел в темноту разлома. И всё из-за дурацкого земляного корня, который вгрызся в почву и обрушил под ними пустоту. Откуда, чёрт побери, взялся этот корень и где он теперь? Да и корень ли это вообще? Если нет — что тогда?

Как бы там ни было, не следовало расковыривать странную находку киркой. Надо было не трогать её, а уложить поверх деревянные шпалы с рельсами. Но теперь было поздно.

Паульсен очнулся от оцепенения и повернул обратно. Из сколоченного стеллажа, втиснутого в земляную нишу, он взял стопку шерстяных одеял и закинул свёрток на плечо. Больше в этой части штрека взять было нечего. Он пошёл назад.

У развилки к наклонному штреку он встретил Диттриха и Грига.

— Нашёл что-нибудь полезное? — крикнули они.

Паульсен бросил одеяла на землю; вверх взвилось облако пыли.

— Только это.

— Рамная крепь в наклонном штреке обвалилась через пятьдесят метров.

Григ зажал ручную лампу в сгибе локтя. Они с Диттрихом несли ящики, поставленные один на другой почти до подбородка. Паульсен узнал на планках клеймо грайнского мясника — у него работали его мать и жена Мария.

— Провизия?

— Горняки утренней смены принесли в этот участок восемь фляг с водой и пять пайков — хлеб, шпик и копчёное мясо, — выдохнул Диттрих. — К счастью, не сложили всё в конце наклонного штрека, иначе завалило бы подчистую.

Мужчины поставили ящики на землю. Григ кивнул в сторону конца туннеля, откуда они пришли.

— Стены мокрые.

Он провёл рукой по губам.

— Я уже несколько дней боялся, что мы выйдем на зону песчаника, и всё время предупреждал: будет прорыв воды. Похоже, дождались. Возможно, из-за толчков над нами вскрылась водяная жила. Дальше лежит штанговый насос, его приводит в движение паровая машина.

— Прекрасно. Только без электричества? — возразил Паульсен.

— Когда наверху шишки обсудят положение, они как можно скорее пробьют через завал воздуховод и вторую трубу — под электричество. Оснащены мы неплохо, так что кое-какие механизмы запустить сможем. Например, насос, если пойдёт вода.

— И куда ты собираешься её отводить? — вмешался Диттрих.

— У вас что, совсем мыслей нет? — спросил Григ. — Разумеется, в земляную трещину в конце главного штрека. Она туда и так потечёт, но только если разлом не забит и не засыпан.

— О нет, я знаю, к чему ты клонишь. Ты хочешь расширить трещину. Нет уж, спасибо, без меня! — Диттрих натянуто рассмеялся. — Я к этой пропасти и близко не подойду. Я знаю, что видел в разломе. Пусть меня чёрт заберёт, если я стану там копать!

— Проклятье, я больше не желаю этого слышать! Ты нас всех с ума сведёшь, — рявкнул Паульсен. — Я был там и тоже заглядывал вниз. Ничего я не заметил.

— Может, эта тварь уже выползла и теперь где-нибудь ползает по штреку.

— Тогда я бы, наверное, на неё наткнулся.

Вдруг Паульсен указал на куртку Диттриха.

— У тебя на плече!

Диттрих дёрнулся так, будто его ударило молнией, и хлопнул ладонью по куртке. Григ захихикал, утирая слёзы из здорового глаза. Паульсен усмехнулся.

— Придурки! — выругался Диттрих.

— Трусишка!

— Если бы я сейчас мог сесть в клеть и уехать наверх, я бы вам обоим морды набил, — огрызнулся Диттрих. — Но вы мне нужны.

На мгновение напряжение отпустило Паульсена, но уже в следующую секунду он снова посерьёзнел.

— Что ещё нашли?

— Паровую машину, компрессор, врубовую машину, но ни одной буровой головки. Толку от этого никакого. Зато нашли кучу лопат и кирок, молотки, гвозди, клинья и десятки балок с досками.

— Доски? — переспросил Паульсен. — Ими надо укрепить штрек на случай дальнейшего осыпания породы.

Григ кивнул.

— Лучше всего здесь, там и вон там.

Он указал на слабые места в потолке.

— Приступим.

---

 

Отправить