Вечером Макс поехал домой не напрямую — сделал небольшой крюк и завернул к Кирстен. Вопреки обыкновению, он не предупредил сестру заранее, и в голосе, отозвавшемся из домофона, прозвучало неподдельное удивление.

— Ты? Я… ты же не звонил.

В этой интонации было что-то, отчего Макс мгновенно насторожился.

— Можно всё же подняться?

— Да, конечно.

Он вошёл в подъезд и направился к её двери. Не успел подойти, как створка распахнулась: Кирстен встретила брата улыбкой, которая так и не добралась до глаз.

Макс понял сразу — с ней что-то не так. Глаза покраснели, веки припухли. Она плакала.

Он переступил порог, притворил за собой дверь и остановился напротив сестры.

— Что случилось?

— Что? Ничего.

Кирстен была худшей лгуньей из всех, кого Макс знал. У неё не выходила даже самая безобидная полуправда — собеседник распознавал обман с первого слова. И она сама это прекрасно понимала.

Не поднимая глаз, сестра тихо обронила:

— Он снова написал.

Именно этого Макс и боялся.

— Как?

— Снова через Facebook.

— И что пишет?

Кирстен смахнула слезу в уголке глаза и развернула коляску.

— Идём, сам увидишь.

Она подкатила к ноутбуку и открыла страницу.

— Вот. Смотри.

Макс склонился к экрану.

 

«Привет, сладенькая! Кажется, самое время вытащить тебя наконец из этой коляски. Обещаю, ты почувствуешь, будто летишь, — когда я улягусь между твоих никчёмных ножек и, как таран, войду поглубже. А там, кто знает, — может, и впрямь полетишь? С какого-нибудь высотного здания, например. Да шучу я, шучу. Просто хочется немного поразвлечься. До очень скорой встречи!

P.S. Братец-мент тебе не поможет. Скорее наоборот».

 

— Вот же свинья, — выдохнул Макс.

— Что он имеет в виду под «наоборот»? Что ты не сможешь мне помочь? Или что сделаешь только хуже?

Макс всё ещё не отрывал глаз от экрана.

— Не знаю. Знаю другое: этот мерзавец ошибается. Я могу тебе помочь — и помогу.

Он вынул из кармана смартфон и набрал Бёмера.

— Да, это Макс, — мрачно произнёс он, едва напарник взял трубку. — Мне нужна твоя помощь. У сестры неприятности.

Короткими, чеканными фразами он пересказал Бёмеру историю сообщений, которые Кирстен получала уже больше полугода. Последнее зачитал дословно.

— Надо что-то делать. Это откровенная угроза. Угроза убийством. Он прямо пишет, что сбросит её со здания.

— И тут же добавляет, что пошутил.

— Что? Ты серьёзно?..

— Макс. Я всё понимаю. Но ты сам знаешь, как это работает. Одного сообщения, увы, мало, чтобы открыть официальное производство.

— Знаю, — процедил Макс. — Знаю, что реагировать мы имеем право только тогда, когда предотвратить уже нечего нельзя. Но если ты думаешь, будто я стану сидеть сложа руки и ждать, пока с ещё одним близким человеком что-нибудь стрясётся, — ты сильно заблуждаешься.

Бёмер шумно выдохнул в трубку.

— Предлагаю так. Я свяжусь с коллегой из отдела киберпреступлений. Возможно, они сумеют неофициально кое-что раскопать. Идёт? Продиктуй имя профиля, с которого пришло сообщение.

Немного успокоившись, Макс продиктовал имя и переслал Бёмеру копию письма. Поблагодарил и отключился.

— Коллега займётся, — сказал он, накрыв ладонью предплечье сестры. — Может, я всё-таки поживу у тебя пару дней?

— Спасибо, это мило. Но не нужно. Я справлюсь.

Четверть часа спустя Макс вышел от сестры и двинулся домой. Спокойнее на душе от этого, впрочем, не стало.

 

В среду утром, ровно в половине девятого, в управлении появился Герхард Кесслер. Макс не взялся бы сказать, каким именно он представлял себе психотерапевта, — но уж точно не таким, как человек, ожидавший их в одной из переговорных.

Кесслер оказался сухопарым; зачёсанные на геле тёмные волосы лоснились, а фарфоровые коронки казались на размер велики для его рта. Бледное лицо с крючковатым носом напоминало птичью голову. Он поднялся навстречу, и Макс отметил, что они почти одного роста. Когда Кесслер протянул руку, возникло неприятное ощущение, будто сжимаешь мокрую губку.

— Чрезвычайно рад знакомству, — поспешил заверить терапевт.

— Что вас к нам привело? — Макс пропустил заискивающий тон мимо ушей, что, впрочем, никак не отразилось на приторной улыбке Кесслера.

— Информация. Я позволил себе, опираясь на свои познания в психологии, составить для вас небольшой психологический портрет преступника. Уверен, он окажется полезен.

Самодовольство этого типа начало действовать Максу на нервы уже на второй фразе. Похоже, Бёмер испытывал то же самое: он выразительно закатил глаза.

— Ну-ну, послушаем.

— С превеликим удовольствием. Итак: преступник, по всей видимости, стремится к максимальному самоотчуждению. Он хочет быть как можно менее похожим на человека — и внешне, и по голосу. В самом буквальном смысле ему неуютно в собственной коже. Оттого и натягивает комбинезон — словно вторую, замещающую кожу. Маска мухи — лишь закономерное продолжение этого превращения. Искать, следовательно, нужно того, кто глубоко недоволен собой и предпочёл бы быть кем-то другим. Иным существом.

Выдержав паузу в три-четыре секунды, Кесслер драматически понизил голос:

— Возможно, существом нечеловеческим.

Бёмер недоверчиво переглянулся с Максом и, покачав головой, снова обернулся к гостю. Но не успел он открыть рот, как Кесслер предостерегающе поднял ладонь.

— Нет-нет, прошу, без благодарностей. Мне было бы куда ценнее получить больше подробностей о самих преступлениях — возможно, даже фотографии с мест. Полагаю, такого доверия я уже заслужил.

Взгляд, которым Бёмер смерил Кесслера, напомнил Максу взгляд учёного, наблюдающего за подопытным животным.

— А в каком, собственно, университете вы изучали психологию?

Кесслер растерялся.

— Э-э… ни в каком. А что?

— Вот как. А я-то полагал, что сперва нужно получить академическое психологическое образование и лишь затем, в рамках дополнительной подготовки, становиться психотерапевтом. Разве не так?

Кесслер вздёрнул подбородок — получилось упрямо и обиженно.

— Строго говоря, моя специальность называется не «психотерапевт», а «свободный психотерапевт», или «психологический консультант». Подобную подготовку дают школы натуропатов.

— Да, нечто в этом роде я и предполагал. Ваша доморощенная психология, с которой вы к нам пожаловали, вполне в том же духе.

— Позвольте, я…

— Нет, это вы позвольте, — вмешался Макс. — Что преступник сознательно выбрал маску мухи, вкладывая в неё некий символический смысл, — допустимо. Подчёркиваю: до-пус-ти-мо. Всё остальное — несусветная чушь. Комбинезон как замена собственной кожи… Знаете, зачем преступники надевают комбинезоны и перчатки? Чтобы не оставлять на месте ДНК. А маской и электронным модулятором голоса он пользуется, по всей видимости, чтобы его не опознали выжившие. Вот вам азы полицейской работы — можете положить их в основу следующих теорий. А теперь извините, у нас дело.

— Это… — Кесслер с видимым усилием пытался собраться. — Со мной такого ещё ни разу не бывало. Предлагаешь помощь совершенно бескорыстно…

— До свидания, господин Кесслер. — Бёмер отвернулся. — Подождите здесь, вас проводят.

Макс был уже у самой двери, когда Кесслер выкрикнул им в спины:

— Думаете, я не заметил, что вы не принимаете меня всерьёз? Ну-ну, ещё увидите, чем это для вас обернётся!

В кабинете Бёмер снова покачал головой.

— Никак не приду в себя после этого типа. Нечеловеческое существо… — Он расхохотался. — И после такого кто-то ещё смеет утверждать, будто в нашей работе нет смешной стороны.

От необходимости отвечать Макса избавил телефонный звонок — из судебной медицины. Он включил громкую связь, чтобы Бёмер тоже слышал.

— Вскрытие Липперта я закончил, — сообщил доктор Райнхардт. — Отчёт пришлю, как будет готов. В общих чертах уже могу сказать: жертва задохнулась — точнее, захлебнулась собственной кровью. Глубокий разрез рассёк трахею, в неё и хлынула кровь. Кроме того, на затылке припухлость, на пятках, локтях и кистях — гематомы и ссадины. Похоже, его оглушили сзади, а затем куда-то оттащили. Судя по тяжести повреждений на пятках, волокли по лестнице вниз.

— Понял. Спасибо.

Макс положил трубку и ещё какое-то время задумчиво смотрел на телефон.

— Хм… зачем сначала оглушать человека, а потом с таким трудом волочь его в другое место?

— Ты видел телосложение Липперта? Будь я на месте убийцы — тоже сперва вырубил бы такого громилу, пока он не сообразил оказать сопротивление.

— Пожалуй, ты прав. Жена же показала, что спустилась проверить, всё ли в порядке, и тогда её и оглушили. А потом преступник, видимо, поднялся в спальню и ударил спящего Липперта по голове. Это вяжется с версией Райнхардта о том, что тело волокли по лестнице.

— Звучит правдоподобно. Вопрос только — чем он…

Телефон снова зазвонил — на этот раз у Бёмера. Звонил Кауфман.

— Тут на линии некий профессор Лёйкен. Говорит, возглавляет судебно-психиатрическое отделение в Лангенфельде и срочно хочет переговорить с руководителем следственной группы.

— Ага. И у него, разумеется, имеется для меня важнейшая информация.

— Откуда ты знаешь?

— Он правда так сказал? Не могу поверить. Ладно, соединяй.

В трубке дважды щёлкнуло, и Бёмер представился.

— Говорит профессор Райнер Лёйкен, доброе утро. Это вы ведёте то дело, где жена стала свидетельницей убийства мужа?

— Да, это я. Чем могу быть полезен?

— Объяснить непросто. — По голосу было слышно, что разговор даётся Лёйкену нелегко. — Будет лучше, если вы сами приедете ко мне. Точнее, к одному из моих пациентов. Он утверждает, будто знает кое-что об этих убийствах. — Короткая пауза. — Говорит, что способен предсказать следующее.

Смех Бёмера прозвучал где-то посередине между весельем и раздражением.

— Вот как. И каким же образом? С помощью хрустального шара?

— Разумеется, нет. Но откуда он черпает свои сведения — не признаётся. Сам он осуждённый убийца. Тринадцать лет назад в приступе шизофренического бреда растерзал собственную жену. Поверьте, я говорю совершенно серьёзно: вам стоит побеседовать с ним лично.

— Послушайте, господин профессор. — Бёмер старался сохранять терпеливый тон. — Я благодарен вам за звонок, но вряд ли запертый в клинике шизофреник-убийца и впрямь способен нам помочь. Тем не менее — ещё раз спасибо.

— Что ж, решать вам. Я лишь хотел исполнить свой долг и поставить вас в известность. Тем более что позавчера днём этот человек сказал мне нечто такое, что теперь, задним числом, основательно меня обескуражило.

— Вот как? И что же именно?

— Он сказал, что при следующем убийстве ребёнок убит не будет.

---

 

Отправить