Профессор Лёйкен оказался рослым мужчиной лет пятидесяти пяти. В чёрных волосах серебрились седые нити, а лёгкое брюшко, пожалуй, осталось бы незаметным, если бы не облегающее белое поло. Круглые очки без оправы придавали ему учёный вид и впрямь невольно вызывали у Макса ассоциацию с профессором.

Он принял их в кабинете — светлой комнате с современной мебелью и крупными абстрактными полотнами на стенах.

— Прежде чем я отведу вас к господину Фиссману, позвольте коротко о нём рассказать, — начал он приятным глубоким голосом. — Зигфриду Фиссману пятьдесят четыре. История его жизни, увы, типична для тех, кто рано или поздно попадает сюда. Отец на его глазах спьяну задушил мать. Мальчику тогда едва минуло четыре. Его взяла приёмная семья, рос он на крестьянском хуторе. Школу не окончил, но по программе поддержки получил место ученика — бросил через два месяца. Рано начал вступать в конфликт с законом, в основном из-за побоев. Со временем познакомился с будущей женой: она была на несколько лет старше, имела собственный дом и пошла за него, похоже, из своего рода миссионерского рвения. Брак продлился семь месяцев. В приступе шизофренического бреда Фиссман её убил: аккуратно расчленил тело и спрятал части по всему дому. Полиции понадобилось несколько дней, чтобы найти все останки. Почему он так поступил — по сей день его тайна.

— Чёрт. — Бёмер провёл ладонью по бороде. — Он всё ещё опасен?

Лёйкен поджал губы.

— Господин комиссар, я — судебно-назначенный эксперт. От моего заключения нередко зависит, вернётся ли пациент в общество. С тех пор как Зигфрид у нас, он ни разу не проявил агрессии. Одиночка, до других ему нет дела. Причуд хватает, но, пока его не трогают, хлопот он не доставляет. — Лёйкен по очереди посмотрел на Макса и Бёмера. — И всё же выпустить его я не решился бы ни при каких обстоятельствах. Он как спящий. Стоит сойтись определённым обстоятельствам — каким именно, нам неизвестно, — и он вполне способен убить снова. С той же жестокостью.

— Славный, стало быть, малый.

Профессор чуть качнул головой.

— «Славный» — не то слово, которое я выбрал бы, описывая Фиссмана. Идём?

Они вышли из кабинета и двинулись по коридору. В его конце Лёйкен набрал на клавиатуре цифровой код; замок с тихим жужжанием щёлкнул. Миновав короткий проход и ещё одну запертую дверь, они оказались в просторном помещении, сплошь заставленном столами и стульями. Человек пятнадцать мужчин сидели в нём, большей частью по двое-трое, беседовали, играли в карты, занимались кто чем.

— Многие наши пациенты на первый взгляд кажутся вполне нормальными, — вполголоса произнёс Лёйкен. — Иные весьма одарены. У Фиссмана, к слову, тоже интеллект выше среднего — ярко выраженное аналитическое мышление. Вот только поведение нормальным никак не назовёшь. Убедитесь сами.

Он указал на стол в дальнем углу, заваленный газетными вырезками, обрывками бумаги и цветными карандашами. За ним в одиночестве сидел мужчина: торопливо черкал что-то на листке, рылся в вырезках, выхватывал одну, делал пометку и снова принимался строчить.

— Прошу. — Лёйкен кивнул в сторону стола и двинулся вперёд. — Идёмте.

Пациенты, мимо которых они проходили, либо не удостаивали их ни единым взглядом, либо, мельком вскинув глаза, тут же возвращались к своим занятиям.

Когда они подошли ближе, Фиссман коротко и нервно оглядел Бёмера и Макса и снова уткнулся в вырезки.

— Полиция, ага, ага, — пробормотал он. — Не видят. Нет. Не видят, а ведь ясно, так ясно. — Он опять вскинул глаза. — А вы не знаете, не видите…

Он зашёлся истерическим хихиканьем и замотал головой.

— Нет, нет, нет.

— Зигфрид, господа из уголовной полиции пришли из-за тех убийств, о которых ты говорил. Они хотели бы побеседовать с тобой.

Фиссман поднял взгляд снова — на этот раз яснее.

— Побеседовать? Беседа чего-то да стоит.

— Господин Фиссман, — начал Бёмер, — два дня назад вы сказали, что следующей жертвой не будет ребёнок. Откуда вы это знали? Или попросту угадали?

— Беседа стоит.

Бёмер вопросительно посмотрел на Лёйкена. Тот кивнул и обратился к Фиссману:

— И чего же она должна стоить? Что ты имеешь в виду?

— Свободу.

Фиссман откинулся на спинку стула — и вдруг показался совершенно обыкновенным человеком.

— Я могу помочь вам поймать того, кто это делает. Я знаю, что он делает и почему. — Он указал на Лёйкена. — Шеф знает. А за это я хочу свободу.

— Что вы подразумеваете под свободой? — спросил Макс.

Фиссман улыбнулся приветливо и в этот миг произвёл почти располагающее впечатление.

— Вы не знаете, что такое свобода? Знаете, конечно. А я уже почти забыл. Я хочу выйти отсюда. На свободу.

Бёмер перевёл взгляд на Лёйкена — взгляд этот не сулил ничего хорошего.

— Вы об этом знали? — прорычал он.

— О чём?

— О том, чего требует этот человек. Это же полный вздор.

— Нет, я сам слышу впервые. — И, повернувшись к Фиссману: — Зигфрид, ты же знаешь: отсюда тебе выхода нет.

— Я хочу свободу, — упрямо повторил Фиссман. — Для многих это невысокая цена.

— Для многих? Что вы имеете в виду?

Словно получив тайный знак, Фиссман склонился над столом и снова принялся перебирать вырезки. Только теперь Макс заметил: края у обрывков неровные — бумагу не резали, а рвали. Очевидно, давать этому человеку ножницы сочли неразумным.

— Господин Фиссман, — вступил Макс, — как нам поверить, что вы и впрямь знаете, что происходит, если вы этого не докажете? Назовите того, кто совершает убийства, если вам действительно известно. Обо всём остальном тогда можно будет говорить.

Если Фиссман и понял его, то виду не подал.

— Вы не знаете, нет-нет. А ведь так ясно. Но они слепы. Все. Это Калькумер-штрассе — а они не видят.

— Что на Калькумер-штрассе?

— Вы не видите.

— Пойдём, пустая трата времени.

Не дожидаясь ответа, Бёмер развернулся. Макс ещё мгновение смотрел, как Фиссман сортирует свои бумажки, а затем двинулся следом.

— Мрак и смрад.

Макс обернулся.

— Что вы сказали?

— Это Калькумер-штрассе. Мрак и смрад — а вы не видите.

— Что вы имеете в виду?

— Беседа чего-то да стоит.

— Макс, идём! — раздражённо бросил Бёмер.

Вслед за Лёйкеном они вернулись тем же путём в кабинет, где Бёмер довольно резко набросился на профессора:

— По-моему, это уже ни в какие ворота — вытаскивать нас сюда, чтобы мы выслушивали подобный бред. Свобода. Господину убийце, видите ли, хочется на волю. Нет, вы только вообразите! И вы хотите сказать, что ни о чём не подозревали?

Лёйкен остался невозмутим.

— Нет, я действительно об этом не знал. И пусть вы, возможно, смотрите на это иначе, я вполне допускаю, что Фиссман и впрямь знает, что там происходит.

— Но откуда, чёрт возьми, ему знать? У него что, есть связи снаружи?

— Никаких. Ни посещений, ни звонков — ничего.

— Тогда повторю вопрос: откуда ему знать, что творится снаружи?

— А если это кто-то из бывших пациентов — выписанных, но общавшихся с ним здесь? — Макс размышлял вслух.

Лёйкен развёл руками, словно извиняясь.

— Разумеется, время от времени кого-то выписывают. Но, как я уже говорил, Фиссман — одиночка и всегда таковым был. Он ни с кем здесь не сходился.

— Что ж, в таком случае…

— …нам следует как можно скорее вернуться в управление и постараться отыскать хоть что-то, что действительно сдвинет дело с мёртвой точки, — закончил за Макса Бёмер.

Следователи молча покинули здание клиники. Только сев в машину, Макс произнёс то, что не давало ему покоя:

— А если он всё-таки что-то знает?

Бёмер нетерпеливо потёр лоб.

— Не верю. Но легко представляю, как господин профессор потом примется трубить на всех каналах: мол, предупреждали, а вы не вняли. И тут нас поджарят как следует.

Какое-то время они снова молчали. Потом Бёмер достал смартфон, набрал номер, прижал трубку к уху.

— Да, Бёмер. Отправьте пару человек на Калькумер-штрассе. Пусть осмотрятся — не попадётся ли что подозрительное. И поговорят с кем-нибудь из жителей. Нам тут поступила… наводка. Дельная или нет — не знаю, но мало ли. Да, хорошо, спасибо.

Бёмер опустил телефон.

— Не знаю даже, на что и надеяться. На то, что Фиссман несёт чушь, — или на то, что действительно что-то знает.

---

 

Отправить