Сердце гулко колотится. Пауль откидывает одеяло и спускает ноги с кровати. Биркенштоки, как всегда, стоят рядом — так, чтобы он мог сразу в них влезть.

От звука, который только что вырвал его из сна, у него все стынет внутри. Этот жуткий крик, ворвавшийся в приоткрытое окно и пробравший до костей… Это Флокке. Сомнений нет. Случилось что-то страшное.

Перепрыгивая через две ступеньки, Пауль мчится вниз по лестнице, едва не летит кубарем и в последний миг успевает ухватиться за перила.

Он несется по длинному узкому коридору к задней двери, на ходу хватает фонарик с полки слева и дважды поворачивает ключ. Рывком распахивает дверь и сразу сворачивает направо.

До хлева всего несколько метров. Он добегает до двери, распахивает ее, включает фонарь, вонзает луч в темноту — и хрипло вскрикивает.

Флокке висит посреди хлева.

Кто-то стянул ей задние ноги веревкой, перекинул ее через потолочную балку и вздернул вверх. А потом перерезал ей горло.

Тело медленно раскачивается. Кровь тонкой струйкой сбегает из страшной раны по голове и высунутому языку, чертит новые полосы на уже потемневшей соломе и впитывается между стеблями.

От острой, внезапной боли утраты у Пауля судорожно сжимается желудок. Не сводя глаз с мертвой козы, он подходит ближе и хватается за веревку, чтобы остановить раскачивание. Пальцы только смыкаются на жестком, колючем канате, как мир взрывается.

Когда Пауль открывает глаза, он не сразу понимает, где находится. В голове глухо, почти нестерпимо пульсирует боль, а то, что он будто бы видит перед собой, не может быть реальностью. Сознание отказывается складывать увиденное в сколько-нибудь цельную картину.

Неужели это смерть?

Какая-то психоделическая, бессмысленно собранная мозаика — и… черные резиновые сапоги. Прямо перед ним. У низкого потолка из соломы, который вовсе не потолок, а пол.

В следующее мгновение до него доходит: он не умер. И все это реально. Просто мир перевернут.

Это он висит вниз головой.

Теперь он замечает и мерное покачивание вокруг. Поворачивает голову и видит правую руку, уходящую вверх… нет, вниз. И левую тоже. Кончики пальцев отделяют от соломы, устилающей пол хлева, всего несколько сантиметров.

Прямо под ним темно поблескивают соломины. В метре от него лежит неподвижное тело Флокке, освещенное так, словно выставлено на сцене. Пауль смотрит в другую сторону и, ослепленный, щурится. Его фонарик лежит на полу так, что луч падает прямо на мертвую козу.

Сапоги исчезают из поля зрения. Из-за спины появляются синие руки — сначала одна, потом другая. Они хватают его за предплечья, выворачивают назад и вверх. Пауль вскрикивает от боли; кажется, будто этот крик выбивает пробку, засевшую в горле и запиравшую голос.

— Мне больно! — Неужели это и правда мой голос? — Кто вы? Чего вам от меня надо? За что вы убили мою козу?

Его запястья сжимают. Что-то больно впивается в кожу, следует рывок, еще один — и руки оказываются связанными за спиной.

Пауль слышит шорох соломы. Резиновые сапоги снова появляются сбоку и замирают перед ним.

— Ты здесь один?

От этого голоса по жилам словно прокатывается ледяная волна, и он невольно стонет. Голос не человеческий — электронный.

— Что? — хрипит он. — Пожалуйста… опустите меня. Что бы вам ни было нужно, вы это получите. Только прошу…

— Ты здесь один?

— Да, — честно отвечает Пауль и впервые поднимает голову. — Пожалуйста…

Он замирает, пытаясь понять, что видит, но проходит несколько секунд, прежде чем разум подсказывает: огромная голова насекомого — всего лишь резиновая маска.

Фигура в комбинезоне наклоняется к нему так низко, что конец странно подрагивающего хоботка оказывается в считаных сантиметрах от его лица. Пауль чувствует резкий, навязчивый запах резины. Синие руки снова возникают перед ним, прижимают к его рту что-то — кусок ткани или, может быть, шарф — и завязывают узлом на затылке.

Потом фигура выпрямляется, отворачивается и выходит из хлева.

Пауль хочет крикнуть ей вслед, чтобы она не уходила, чтобы освободила его… Но из горла вырываются лишь глухие звуки, почти полностью заглушенные тканью.

Наконец он оставляет бесплодные попытки и старается сосредоточиться, хоть как-то привести мысли в порядок, чтобы осмыслить свое положение.

Кто-то пробрался в хлев Флокке, подвесил ее за задние ноги и перерезал горло. Он даже не пытался заставить ее замолчать. Скорее всего, это было ему на руку: так он мог выманить хозяина наружу.

Надеяться, что крик Флокке услышал кто-то еще, Паулю не приходится. До ближайшего соседа добрых триста метров.

Я был слишком беспечен, — с горечью думает он. Дал себя оглушить без всякого сопротивления — и вот теперь вишу вниз головой в собственном хлеву. Точно так же, как до меня висела Флокке. А если этот ублюдок и со мной…

С яростным рывком он выгибается и дергает веревку, которой стянуты запястья. Та лишь глубже врезается в кожу. Боль адская, но Пауль не обращает на нее внимания и продолжает. Ему нужно освободиться, пока человек в маске не вернулся.

Движения становятся все лихорадочнее. Чем сильнее он рвет и тянет, чем глубже веревка режет кожу и плоть, чем мучительнее боль, тем отчаяннее, тем безумнее он пытается вырваться.

В конце концов он сдается.

Словно кто-то разом вынул из него всю силу, мышцы обмякают, и движения замирают. Теперь и он, как до него Флокке, медленно качается из стороны в сторону, пока сердце колотится как безумное, а кровь несется по жилам и, вероятно, сочится из горящих ран на запястьях.

Ему все равно.

Глаза устремлены в пол. Тело Флокке вплывает в поле зрения, замирает на миг, снова уходит, затем появляется опять.

Из уголков глаз выкатываются слезы, текут по вискам и оставляют холодные следы на коже головы. Он плачет. Впервые с тех пор, как стоял у могилы Луизы.

Он был уверен, что больше никогда в жизни не сможет плакать. Он знал: не бывает боли сильнее той, что пронзила его, когда светлый деревянный гроб опускали в землю.

Неужели это конец?

Неужели он умрет сейчас, в пятьдесят три года? После того как наконец сумел снова собрать свою жизнь? После того как три года назад пьяный водитель грузовика отнял у него Луизу?

Еще год назад он был бы благодарен человеку в маске, если бы тот его убил. Тогда он был раздавлен настолько, что принял бы смерть как избавление. Как возможность снова быть рядом с Луизой.

Но именно теперь?

Теперь, когда он наконец начал выкарабкиваться? Когда жизнь снова стала казаться ему стоящей?

Судьба — подлая тварь.

Шорох. Пауль поворачивает голову. Фигура вернулась. Подходит к нему и останавливается рядом.

— Один, — без всякого выражения хрипит электронный голос.

Через несколько секунд добавляет еще одно слово:

— Жертва.

Пауль еще пытается понять, что это значит, когда перед его лицом стремительно мелькает тень. Обжигающе горячая боль полосует горло. Все внезапно краснеет, расплывается. Потом приходит тьма.

Отправить