На полпути к управлению Макс решил сделать крюк и заехать к дому Дариусов. Коллеги наверняка уже закончили — значит, можно будет осмотреться без помех.

Бёмер такой самодеятельности не одобрит, но для того, что задумал Макс, нужна была тишина. А язвительных замечаний напарника — тот, Макс знал, не упустит случая — ему сейчас хотелось меньше всего.

Он набрал номер и довольно долго ждал ответа.

— Ну? — без предисловий отозвался Бёмер. — Поговорил?

— Нет. Вкололи успокоительное — у неё началась истерика. Раньше вечера с ней не потолкуешь.

— И ты, стало быть, считаешь, что это нельзя было выяснить по телефону?

— Так шансов было больше. А не накачай её транквилизаторами… Ладно, теперь уже всё равно. В общем, заеду на место. Хочу ещё раз всё спокойно осмотреть.

— Ясно. И, надо полагать, дому тоже милее, когда ты приезжаешь один. Я прав?

— Да перестань. Посижу там где-нибудь, дам обстановке подействовать. Кто знает…

…способен ли я вообще ещё трезво соображать, — мысленно добавил он.

— Что ж. Может, и правда выйдет толк.

— Ладно. До скорого.

Он уже с облегчением потянулся положить трубку, когда Бёмер произнёс:

— Макс.

— Да?

— Это ведь разовое дело, верно?

— Ты о чём?

— Послушай. Я знаю, тебе пришлось несладко. Но если ты теперь в принципе предпочитаешь работать в одиночку — попрошу, чтобы мне подыскали другого напарника.

Оба замолчали. Наконец Макс пересилил себя:

— Это исключение. И к тебе отношения не имеет.

— Тогда всё в порядке. До скорого.

Когда Макс подъехал, двое криминалистов как раз грузили в машину последнее оборудование. На его вопрос ответили, что следов преступника пока не нашли, — но он и сам знает: настоящая работа начинается только в лаборатории.

Макс поблагодарил и вошёл в дом, предварительно осмотрев замок входной двери. Ни повреждений, ни царапин.

В прихожей он на секунду задержался, огляделся, затем шагнул в гостиную и остановился там, где лежало тело Рольфа Дариуса. Опустился на корточки, оглядел засохшие лужи и брызги крови на полу и на ближней мебели, потом перевёл взгляд к кухне — туда, где, прислонённый спиной к стене, сидел мёртвый мальчик.

Прислонённый к стене… Почему убийца не дал ему упасть, а усадил?

И почему Рольфа Дариуса он забил, как паршивого пса, а мальчика — одним ударом ножа в шею?

Макс поднялся, привалился к стене, обвёл комнату взглядом. Ни выдвинутых ящиков, ни распахнутых шкафов; телевизор и стереосистема на своих местах. Ничто не указывало на то, что преступник собирался что-либо украсть. Не было и следов борьбы.

Макс прикрыл глаза секунд на пять-шесть, глубоко вздохнул и, открыв их, посмотрел в сторону распахнутой двери гостиной.

Поздним вечером я прячусь где-то снаружи и наблюдаю за домом. Жду, пока всё погрузится во тьму, и выжидаю ещё сверх того. Хочу убедиться, что все спят. Потом проникаю внутрь. Не ради добычи — ради убийства.

Почему я намерен убить хозяина? И почему сына — но не мать?

И как я попал в дом?

Макс оттолкнулся от стены и пересёк гостиную, направляясь к раздвижным стеклянным дверям, за которыми тянулась просторная деревянная терраса с лаунж-мебелью. И здесь — никаких следов взлома. И всё же каким-то образом преступник оказался внутри. Этим придётся заняться вплотную.

Он обернулся. Отсюда хорошо просматривались оба места, где нашли тела.

Я крадусь по первому этажу — и вдруг слышу шаги. Рольф Дариус проснулся от шума и идёт посмотреть, что творится внизу.

Нет. Не так. Как бы я ни попал в дом, я ничего не повредил — значит, и шума не поднимал. Либо хозяин ещё не ложился и зашёл, скажем, на кухню, — либо я сам подстроил так, чтобы он проснулся и спустился. А я жду его у двери, с молотком наготове.

Откуда у меня молоток? Принёс с собой?

Он проходит мимо — и я бью, размозжив ему череп. Первая цель. Это было нетрудно. Теперь очередь мальчика. Иду на кухню, выдвигаю один ящик, другой, достаю большой нож.

Макс ещё раз задержал взгляд на кухне, вернулся в прихожую и поднялся на второй этаж.

Огляделся. Четыре двери — все распахнуты. Родительская спальня прямо напротив лестницы, рядом ванная. Сбоку от пролёта — что-то вроде кабинета, а в конце короткого коридора — дверь в детскую.

Поднимаюсь по лестнице, оглядываюсь. Двери сейчас открыты? Нет. Встав с постели, Дариус прикрыл за собой дверь спальни. Детская тоже закрыта: двенадцатилетний мальчишка отгораживается от мира, когда читает или сидит в телефоне, хотя давно должен спать.

Макс подошёл к детской и остановился на пороге.

Осторожно открываю дверь и вхожу. Света из большого окна достаточно. Мальчик лежит у противоположной стены. Подхожу, нож в руке. Вплотную — не колеблюсь. Зажимаю ему рот ладонью. Он распахивает глаза, кричит мне в ладонь; я показываю ему лезвие. Он умолкает. Поднимаю его с постели и, подталкивая, выгоняю из комнаты — к родительской спальне.

Женщина вскрикивает, едва проснувшись, но крик обрывается, как только она замечает нож у горла сына.

Я хочу убить мальчика. Почему не делаю этого прямо здесь? Почему заставляю обоих спуститься? Потому что внизу я убил и отца?

Женщина делает всё, что велю. Чутьём понимает: я не задумываясь прикончу её ребёнка.

Спускаясь, Макс внимательно оглядывал всё вокруг. Ступени, перила… Ни единой зацепки.

Перед входом на кухню он остановился, не сводя глаз с того места, где сидел Мануэль.

Завожу мальчика сюда, прижимаю спиной к стене и приставляю нож снизу к горлу.

Убиваю ли сразу? Говорю ли с матерью? И где она в эту минуту, как себя ведёт? Умоляет? Кричит? Связал ли я её? Оглушил?

Макс мысленно увидел лицо мальчика — таким, каким оно было в миг смертельного ужаса, когда приходит осознание: сейчас ты умрёшь.

Способен ли такой юный разум по-настоящему вместить мысль о собственной гибели? Да и вообще — способен ли на это хоть кто-то? Способна ли женщина чуть за двадцать — после того, как над ней зверски надругались?

Макс тряхнул головой, отгоняя подступающих призраков, и отвернулся. Бесполезно. Без показаний Беаты Дариус с мёртвой точки не сдвинуться. Она хотя бы ответит на часть вопросов. По крайней мере, он на это надеялся.

Когда Макс вошёл в кабинет, Бёмера за столом не оказалось. Тот появился лишь час с лишним спустя — как выяснилось, возвращался с обеда.

Во второй половине дня пришли результаты вскрытия Рольфа и Мануэля Дариус. Ничего нового: лишь подтверждение того, что следователям уже было известно. Рольфу Дариусу проломили череп двумя ударами молотка, причём смертельным оказался уже первый.

На теле мальчика, кроме смертельной колотой раны в шею, повреждений не нашли — если не считать ожога в области гениталий; по словам доктора Райнхардта, ожогу было не меньше года, и по виду он мог остаться от пролитой жидкости.

Вечером, наконец добравшись до квартиры, Макс чувствовал себя совершенно выжатым — и при этом взбудораженным так, как давно уже не был. А ещё было кое-что — такое, чего он прежде никогда не испытывал.

Его всегда приводило в ярость то, на что оказывались способны люди, то, что они творили с себе подобными, — и эта ярость неизменно гнала его по следу очередного больного ублюдка, пока он не брал того за шиворот. Но сейчас к убийце, лишившему жизни отца и сына, он испытывал не ярость. Это была ненависть. И он догадывался почему.

Макс достал из шкафа в гостиной бутылку «Monkey 47», прошёл на кухню, бросил в стакан лёд и намешал крепкий джин-тоник. Вернувшись в гостиную, опустился на диван и с наслаждением сделал большой глоток. Впервые за долгое время он пил один — но напиток был бесподобен и действовал благотворно.

Макс думал о доме Дариусов и о своей попытке влезть в голову убийце. И тут вспомнил, что собирался позвонить доктору Гаймеру — узнать, как Беата Дариус. Он выудил из бумажника визитку и через несколько секунд уже разговаривал с врачом. Тот объяснил, что допрашивать женщину можно будет не раньше завтрашнего утра: действие таблеток постепенно ослабевает, но ей настоятельно нужен покой.

Макс поблагодарил, положил трубку и позволил себе ещё глоток. Потом откинулся на спинку дивана, закрыл глаза и отдался усталости. В голове было странно пусто — словно мозг взял передышку, в которой мыслей, вытекающих одна из другой, попросту не рождалось.

И в ту самую минуту, когда он начал думать о том, что это размышление и есть не что иное, как осознанные мысли, — картины вернулись. Так внезапно и с такой силой, что Макс застонал. Он распахнул глаза, рывком выпрямился — но этих секунды-двух хватило, чтобы увидеть изуродованное тело Дженни во всех подробностях и с той же мучительной отчётливостью — ухмыляющуюся физиономию чудовища, сотворившего это с ней.

Макс схватил стакан и осушил его одним глотком. С колотящимся сердцем поднялся и пошёл на кухню — намешать ещё один джин-тоник.

Доставая лёд из холодильника, он снова услышал в голове голос доктора Гаймера:

«Эти препараты защищают её рассудок от необратимого ущерба, который способно причинить пережитое».

Совсем недавно он и сам перестал принимать психотропные средства, выписанные ему полицейским психологом. Пожалуй, те были слабее тех, что дали Беате Дариус, но в конечном счёте служили одной цели. Защищать рассудок.

Прежде чем вернуться со свежим стаканом в гостиную, Макс заглянул в ванную, где держал таблетки. Сегодня он примет одну: чувствовал, что защита действительно нужна. От воспоминаний. А главное — от этих жутких картин.

Чуть позже, когда он выдавил на ладонь одну таблетку, то какое-то время смотрел на неё — а потом выдавил вторую. В том состоянии, в каком он пребывал, двух хватит, чтобы вытеснить картины. Самое меньшее.

Минуту спустя он запил три таблетки щедрым глотком джина.

---

 

Отправить