В понедельник утром напарник показался Максу непривычно взвинченным. Не успел Макс и рта раскрыть, чтобы рассказать Бёмеру о разговоре со своим бывшим преподавателем, как тот уже выпалил:

— Доброе. Хорошо, что пришёл. Сейчас совещание, а потом выдвигаемся.

У Макса неприятно ёкнуло под ложечкой.

— Только не говори, что…

— Нет-нет, нового убийства пока нет. По крайней мере, на эту минуту. Но вчера я так и не поехал домой: одна мысль насчёт Фиссмана не отпускала. Пожалуй, единственная, какая вообще возможна при нынешних наших сведениях.

Макс опустился за стол.

— Ну и?

— Некий бывший пациент, недавно выписанный, методично отрабатывает список. По каким критериям он его составил — бог весть. Но именно он даёт Фиссману знать, когда и какое злодеяние намерен совершить.

— А зачем ему это?

Бёмер утрированно пожал плечами.

— Откуда мне знать? К этим свихнувшимся нельзя подходить с обычной логической меркой — уж кому-кому, а тебе это известно лучше всех. Как бы то ни было, я позволил себе позвонить господину профессору домой; жена сказала, что он уехал в клинику — там, видимо, не ладилось с одним из пациентов. Ну, я и отправился следом.

То, что Бёмер поехал один, показалось Максу необычным.

— Почему мне не позвонил?

Бёмер скривился.

— Погоди, как оно звучало… Цитирую коллегу Бишоффа: «Если я в ближайшие часы ещё раз услышу это фиссмановское „хи-хи“, то, чего доброго, вцеплюсь ему в глотку». Конец цитаты. Ещё вопросы?

— Ладно, ладно.

— В общем, Лёйкена я застал в клинике и расспросил о пациентах, выписанных за последние двадцать четыре месяца, — о тех, с кем Фиссман хоть как-то пересекался, пусть и мимоходом. Пока профессор копался в компьютере, вошла его заместительница и доложила, что пациент уже купирован. Угадай, кто устроил переполох.

— Фиссман, — тут же ответил Макс.

— В точку. Я надавил — и заметил, что говорить об этом ему явно не по душе. По его словам, у Фиссмана случился приступ бешенства: никто не пожелал заплатить ему за «наводки». Вот Лёйкен и распорядился ввести седативное.

— Вот тебе и «вы всерьёз ожидаете, что я посажу одного из своих пациентов на препараты, изменяющие сознание?» — Макс передразнил интонацию главврача.

— Вот-вот. Но это к слову. В итоге Лёйкен назвал четверых выписанных. Троих предстоит отработать. Четвёртый вычеркнул себя сам — на прошлую Пасху бросился под поезд. Адреса у меня. — Он взглянул на часы. — Но сперва совещание в оперативной. Пошли.

После того как Горгес с нажимом довёл до коллег из опергруппы «Муха», что теперь за спиной у него, помимо прокурора и бургомистра, маячит уже и представитель министра внутренних дел, слово взял Бёмер. Он ещё раз свёл воедино все собранные факты, рассказал о воскресном визите и назвал имена трёх бывших сопалатников Фиссмана.

— Мне нужна полная биография каждого. От веса при рождении до адреса, по которому он ночевал вчера. А теперь — за дело.

— Начнём с Эрнста Целлера, — пояснил Бёмер, спускаясь по лестнице. — Под пятьдесят. Убил родителей: по его мнению, их жизнь из-за скудоумия не стоила того, чтобы длиться долго. Четырнадцать лет в психиатрической лечебнице, выписан на основании заключения профессора. Живёт в поднадзорной коммуне.

Целлер сидел в своей комнате — унылой каморке с крохотным оконцем и обаянием камеры смертников. Когда они вошли, он лишь глубже вжался в потрёпанное кресло, не отрывая глаз от телевизора, где шёл какой-то сериал. Каждые несколько секунд с плёнки прокручивали один и тот же смех несуществующей публики.

Для мужчины Целлер сравнительно мал и тщедушен, — отметил про себя Макс.

Дверь открыл один из опекунов — округлый человек лет тридцати пяти по фамилии Бауэр. Коротко и неприветливо покосившись на Целлера, он ткнул его пальцем в плечо.

— К тебе гости, Эрнст, — произнёс он таким тоном, словно пройти до этой комнаты по коридору было непосильной ношей.

Макс обвёл глазами комнату: пятнистый ковёр с затхлым запахом, исцарапанный шкаф, голый деревянный стол — и задумался, действительно ли свобода для Целлера лучше клиники.

— Подобные передачи — отдохновение для души, — внезапно произнёс хозяин, так и не отрывая взгляда от экрана. Говорил он на безупречном литературном немецком, с приятной мелодикой голоса. — Разум в это время может покоиться: чтобы постичь банальность этих шуток, он не требуется.

Бёмер закатил глаза.

— Господин Целлер, мы хотели бы на минуту побеседовать с вами о вашем бывшем… больничном товарище. О Зигфриде Фиссмане.

— Фиссман, да… Он — ищущий.

— Господин Целлер, не будете ли вы так любезны повернуться к нам, пока мы разговариваем?

— О, прошу прощения, разумеется. — Он перевёл взгляд на Макса. — Порой я забываю, что люди вроде вас не способны усваивать сведения из нескольких источников разом. Мне искренне жаль.

Макс пропустил колкость мимо ушей.

— Вы сказали, Фиссман — ищущий. Что же он, по-вашему, ищет?

— Этим знанием я, увы, не располагаю. Спрашивал его неоднократно — ответа так и не получил.

— У вас был с ним тесный контакт? — поинтересовался Бёмер.

— Нет. Ни у кого нет тесного контакта с Зигфридом Фиссманом. Он — шизофренический социопат, не лишённый ума, но не способный ни на осмысленную беседу, ни тем более на поддержание отношений. И прежде чем вы подумаете, будто я не вправе о нём судить, поскольку сам провёл там четырнадцать лет… это совершенно иное. Фиссман убил жену без причины — из одной жажды убийства. Я же был вынужден избавиться от своих родителей в силу крайней необходимости. Своим скудоумием они отравили бы мой чистый дух. Очень надеюсь, вы видите вопиющую разницу и не станете равнять меня с Зигфридом Фиссманом.

— Не расскажете ли нам что-нибудь о мухах?

Макс отчётливо увидел, как лицо Целлера потемнело. Вопрос, впрочем, его не удивил.

— Значит, вам уже известно. Что ж, раз эти сведения, очевидно, в вашем распоряжении… Да, так и есть. Положив конец бесславной жизни моих родителей, я ещё две недели оставался с ними в одной комнате. Я разводил на них мух. Их разлагающиеся тела оказались идеальной питательной средой для личинок Musca domestica — комнатной мухи. Я собирал их с лопавшихся тел, точно вишни с дерева, и ссыпал в большой аквариум. За две недели набрались десятки тысяч — и в каждой жила частица моих родителей.

Он перевёл взгляд с Бёмера на Макса — оба онемели от ужаса. И тут рот его растянулся в широкой улыбке.

— А вы ведь и впрямь поверили, не так ли? Вот оно — торжество возвышенного духа над заурядным. Первый направляет второй, куда ему заблагорассудится. Но дабы ответить на ваш вопрос правдиво и с подобающей серьёзностью: нет, ничего примечательного о мухах я сообщить вам не могу.

— Быть может, ваш возвышенный дух заметит заодно, что мы не разделяем вашего чувства юмора. Где вы провели ночь со среды на четверг на прошлой неделе?

По голосу Бёмера было отчётливо слышно, что он думает об этих играх.

— Разумеется. Я был здесь и читал, как почти каждый вечер. Вам это подтвердят. А теперь, — он указал на телевизор, — прошу меня извинить.

Они вышли и взяли в оборот Бауэра; тот подтвердил, что Целлер действительно провёл у себя в комнате все ночи, когда совершались убийства.

Прежде чем наведаться к следующему экс-пациенту, они сделали привал в пиццерии: Бёмер заявил, что с утра не завтракал и ему срочно нужно перекусить.

Около часа спустя они отправились — всего в нескольких улицах отсюда — к Бернхарду Кутчеру, снимавшему комнату у пожилой дамы. Кутчеру было около пятидесяти, а двенадцать лет назад он угодил в судебную психиатрию после того, как убил двух проституток и двое суток издевался над их телами. Лёйкен выступил за его освобождение: тот согласился на химическую кастрацию, подавившую его причудливое влечение. С тех пор прошло восемь месяцев.

— Зигфрид Фиссман… — Глаза собеседника заблестели, стоило ему повторить это имя. — Хороший человек.

— У вас был с ним тесный контакт?

— Нет. — Кутчер несколько раз покачал головой. — Ни у кого его не было. Вообще ни у кого. Зигфрид этого не хотел. Но мне он помог. Показал, как избавляться от дурных мыслей без таблеток.

— И как же? — спросил Бёмер.

— Болью. — Кутчер задрал рукав синего свитшота и обнажил предплечье, усыпанное мелкими странными вмятинками. — Вот, видите? Когда приходили эти мысли, я брал ручку и вдавливал остриё в руку, пока они не исчезали. Это Зигфрид придумал.

Славный малый. — Макс старался, чтобы голос звучал ровно.

— Что ещё вы можете о нём рассказать?

— Он много читал газет и много вырезал.

— Вот как. И что его занимало?

Кутчер пожал плечами.

— Не знаю. Статьи о политиках и прочих знаменитостях. Всё вырезал и делал какие-то пометки.

На дальнейшие расспросы Кутчер тоже заявил, что в ночи убийств был дома, однако подтвердить это было некому: старушка, у которой он жил, была туга на ухо и не замечала, когда он уходил и когда возвращался.

— А что, если всё наоборот? — задумчиво произнёс Макс вслух, пристёгиваясь на водительском сиденье.

— В каком смысле «наоборот»?

— А если Фиссман — тот, кто дёргает за ниточки, а убийства за него совершает кто-то вроде Кутчера? По его поручению.

— Кутчер? Ты же его только что видел. По-твоему, это он убивал людей и произносил те фразы? Правда?

— Я уже не знаю, во что верить. Знаю одно: мы не продвинулись ни на шаг — и, похоже, стоит взглянуть на дело с другой стороны.

— Давай сначала съездим к следующему экс-сидельцу. Послушаем, что скажет он.

Удо Финк, третий из мимолётных клинических знакомых Фиссмана, занимал полуподвальную квартиру в Гарате — всего в двух улицах от дома Липпертов. По словам профессора, за убийство он поначалу отбывал срок в обычной колонии. Сожительница ушла от него после того, как он несколько раз избил её до больницы. В отместку Финк всадил нож в грудь её новому ухажёру.

В тюрьме он прославился отменным садизмом. Разногласия улаживал просто: тушил горящие сигареты о тело противников или совал их головой в унитаз и спускал воду, пока те едва не захлёбывались. Когда он полночи пытал нового сокамерника, отпилив ему самодельным ножом все пальцы на одной руке, его перевели в судебную психиатрию, где он провёл одиннадцать лет. К моменту выхода ему исполнилось пятьдесят три.

Дома оказался и он. Открыв на звонок дверь, Финк смерил их взглядом с головы до ног.

— Менты, угадал? — рявкнул он, затянулся сигаретой, зажатой между большим и указательным пальцами, и демонстративно выпустил дым им в лицо. — Чего надо?

— Мы хотели бы с вами побеседовать, — спокойно ответил Бёмер.

— Да ну? И о чём же?

— Позволите войти? — Макс кивнул за спину Финка, в сторону прихожей.

— Нет.

— Что ж, тогда прямо здесь. — Макс про себя восхитился спокойствием, с каким Бёмер говорил с этим типом. — Вы знаете Зигфрида Фиссмана?

По небритому лицу расплылась гадкая ухмылка.

— Ещё бы. Тот идиот, что всё записывал.

— Как бы вы описали ваш контакт с Фиссманом?

Ухмылка стала шире.

— Весело было. Пару раз помогал ему биться головой о стену. Когда он, скажем, подслушивал мои разговоры.

— И всё?

— В смысле «и всё»? А что ещё? Хотите знать, делал ли он мне минет? Нет, не делал — у него изо рта воняло.

— Что вы можете сказать о мухах?

Резкая смена темы сбила Финка с толку; лоб его прорезали глубокие складки.

— Вы что, издеваетесь? Мухи? Какие, к чёрту, мухи? А… дошло. Те убийства из новостей. Тип в маске мухи. Погодите-ка… Вы думаете, Фиссман к этому причастен? Серьёзно? — Финк расхохотался — да так, что впору было ждать: вот-вот распахнутся двери во всех соседских домах. — Фиссман — полоумный идиот, которого прёт вырезать и вклеивать газетные статейки. Какое он вообще может иметь к этому отношение? Он хоть уже вышел? Мужики, да вы ещё бестолковее, чем я всегда о вас думал.

— Где вы были в ночь со среды на четверг на прошлой неделе? — В голосе Бёмера наконец прорезалась жёсткость.

— А мне почём знать? Может, в борделе, может, тут. И вас это ни хрена не касается.

На мгновение в Максе поднялась горячая волна — и в следующий миг он уже схватил Финка обеими руками за футболку и впечатал в стену.

— Слушай сюда, мразь. Думаешь, можешь тут сколько угодно поливать нас помоями? Крупно ошибся. Нас двое, ты один. Как насчёт того, чтобы и я помог тебе биться головой о стену? Скажу, что это была самооборона, — ты на меня напал. С твоим прошлым мне поверит любой. А теперь — для тех, кто с первого раза не понимает: мы расследуем серию убийств и ждём, что ты ответишь на наши вопросы. Ясно?

Какое-то время они молча смотрели друг другу в глаза. Макс с минуты на минуту ждал, что напарник оттащит его, — но этого не случилось.

В конце концов Финк отвернулся и плюнул на пол рядом с Максом.

— Пошёл ты, ублюдок.

И только теперь на плече Макса появилась рука Бёмера — и удержала его.

— Не надо…

Макс отвернулся и глубоко вдохнул. За спиной он услышал голос Бёмера:

— Вы оказали себе медвежью услугу — ещё поймёте. Алиби на время преступлений у вас нет, сотрудничать вы отказываетесь. Мы очень скоро увидимся вновь — уж будьте уверены.

— А ты мне можешь отсосать — уж будь уверен.

В следующий миг дверь с грохотом захлопнулась.

---

 

Отправить