Они ехали уже минут десять, когда Бёмер с недоумением завертел головой, поглядывая в окна по обе стороны.

— Ты куда? До управления отсюда порядочный крюк.

— Я не в управление. Домой.

— Хм… — буркнул Бёмер, и Макс счёл нужным пояснить:

— С меня на сегодня хватит. Мы не сдвинулись ни на шаг. Девочка больше ничем не поможет, а если я в ближайшие часы ещё раз услышу это Фиссмановское «хи-хи», вцеплюсь ему в глотку.

Он коротко взглянул на Бёмера и снова уставился на дорогу.

— Мне надо перевести дух. Хотя бы пару часов.

— Понимаю ли я? Ещё как. У самого всё внутри кипит. Возьму твою машину и тоже поеду домой. Если что — коллеги позвонят.

Поднявшись к себе, Макс бросил ключи на комод в прихожей, достал из холодильника бутылку пива и взобрался на кухонную столешницу. Обхватив ладонями холодное стекло, он уставился на маленький столик у противоположной стены.

Он чувствовал себя выжатым и подавленным: ничто в этом деле, казалось, не складывалось в единую картину. И всё же глубоко внутри клокотала неукротимая ярость — на безумца, совершившего эти убийства. И на всех прочих убийц этого мира.

Опытные коллеги ещё вскоре после выпуска предрекали ему, что однажды настанет час, когда он усомнится в смысле собственной профессии. Законы так сковывают полицию, что порой кажется, будто защита преступников важнее защиты жертв. А если убийцу и удавалось изобличить, это вовсе не означало, что он понесёт наказание: какой-нибудь ушлый адвокат непременно отыщет лазейку, через которую его подзащитный благополучно ускользнёт.

Он снова подумал о девочке — о Неле. Она так и стояла у него перед глазами: пустой взгляд, устремлённый в потолок, неподвижное тело — скорее оболочка, чем живой человек.

Потом всплыл тот сон — Дженни, обнажённая, сидящая у его кровати, с телом, изуродованным так же чудовищно, как в ту их последнюю встречу. И ярость нарастала, разрасталась, переполняла.

Я должен взять эту тварь, пока она снова не принялась за своё. Ради Сары и Неле Халльштайн, ради Мануэля Дариуса… ради Дженни. И ради собственного душевного покоя.

Он допил пиво, достал из шкафа стакан и смешал джин с тоником. Не для того, чтобы напиться, — просто нужно было хоть как-то приглушить ярость, распиравшую изнутри до того, что казалось: ещё немного — и разорвёт.

Не успел он сделать и первого глотка, как зазвонил телефон. Кирстен. Макс сразу уловил: что-то не так, — и все тревожные колокольчики в его голове зазвенели разом.

— Что у тебя, Кирстен?

— Ах, это просто… я… — Она всхлипнула. — Прости. Веду себя как девчонка. Мне так неудобно, я ведь знаю, что ты по уши в этом кошмарном деле, и у тебя совсем нет времени…

— Кирстен. Что случилось?

— Он… снова дал о себе знать.

Макс подобрался.

— Что написал?

— Ничего. В том-то и дело. Он прислал фотографию.

Макс тотчас представил, о каком снимке может идти речь: сталкеры нередко присылают своим жертвам крупные планы гениталий.

— Что на ней? — всё же спросил он.

— Я.

— Что?

— Я — в ту минуту, когда выхожу из подъезда. Он стоял у моего дома, Макс. И снимал меня. Хотел показать, что достанет меня когда угодно. Я опустила все жалюзи и теперь боюсь даже нос высунуть за дверь.

— Так. Сейчас соберу вещи и приеду.

— Макс…

— Я лягу на диване, для меня это совершенно не…

— Макс!

— Ну что?

— Не нужно. Помнишь Петру Швиринг? Мы вместе учились, дружили. И до сих пор общаемся.

— Нет, имя мне ничего не говорит. Но неважно. При чём здесь она?

— Она уже несколько лет живёт с мужем в Мюнхене. Держит там парикмахерскую. А завтра приезжает в Дюссельдорф на неделю — на курсы повышения квалификации. Пару дней назад позвонила, спросила, можно ли переночевать у меня. Так что с завтрашнего дня я буду не одна.

— Хм… а этой ночью?

— Я же сказала: всё заперто, жалюзи опущены. Никаких проблем. Я позвонила, потому что испугалась и захотелось с кем-нибудь поговорить. Теперь мне уже гораздо легче.

— Фотографию перешлёшь?

— Конечно. А что ты с ней будешь делать?

— Пока и сам толком не знаю. Завтра посмотрю — может, поможет выйти на этого типа. А если он мне попадётся, пусть пеняет на себя.

— Мой старший братишка. — В голосе Кирстен мелькнула едва уловимая весёлая нотка, и это нравилось Максу куда больше, чем её тон в начале разговора.

И всё же он твёрдо решил дела не оставлять и лично поговорить с айтишниками Бёмера.

Макс посмотрел на полный стакан, потянулся было — и передумал.

Взглянул на часы. Без десяти пять. После короткого колебания снова снял трубку, набрал номер и стал ждать.

— Борманн.

— Это Бишофф. Господин профессор, я знаю, сегодня воскресенье, но…

— Я читал об этом и, признаться, удивлялся, что вы до сих пор не объявились. Заезжайте, если вам удобно.

Борманн жил с женой в любовно отреставрированном крестьянском доме в районе Фольмерсверт, на большом участке. Макс знал, что у них есть взрослая дочь, но она с семьёй давно перебралась в Кёльн.

Поздоровавшись с хозяйкой, Макс прошёл за бывшим преподавателем в его кабинет — уютную комнату с толстыми, оставленными на виду деревянными балками под потолком.

— Прошу, присаживайтесь. — Борманн указал на одно из двух массивных коричневых кожаных кресел с высокими спинками.

Макс утонул в мягкой подушке; профессор остался стоять.

— Могу я вам что-нибудь предложить? Кофе? Чай? Воды? Или, быть может, чудесного мягкого старого коньяку?

— Нет, благодарю. Вы очень любезны.

Тогда сел и Борманн — закинул ногу на ногу и посмотрел на Макса серьёзно.

— Что ж, рассказывайте. Всё, что считаете важным.

И Макс заговорил. Начал с того, что они обнаружили в доме семьи Дариус, — о маске мухи, о немногих фразах, произнесённых там преступником, — и дошёл до белой лилии, до Фиссмана и до травмированной двенадцатилетней девочки.

Борманн перебил его лишь однажды — когда Макс упомянул, что в последние два раза убийца говорил о «других», которых следует предупредить. Профессор осведомился, нет ли у Рози Липперт предположений, кто эти «другие»; Максу пришлось ответить отрицательно.

— Хм… — пробормотал Борманн, когда Макс умолк. — Я уже некоторое время мысленно занят этим делом — по тому, что писали в прессе. Первое, что бросается в глаза, — эта необычная маска. Муха, как правило, символизирует смерть и тление, что вполне согласуется с характером убийств. Но вам, несомненно, знакома и книга Уильяма Голдинга «Повелитель мух».

— Название говорит о чём-то, да. Но прочесть её, увы, не довелось.

— В ней речь идёт о социальном развитии группы подростков, оказавшихся на необитаемом острове — вдали от какого бы то ни было влияния взрослых. Голдинг обращается к теме врождённой склонности человека к насилию и заостряет её тем, что сделал главными героями ни в чём не повинных детей.

На острове образуются две группы, которые всё сильнее превращаются во врагов. Чем дольше дети отрезаны от мира, тем дальше уходят они от норм цивилизации и от той невинности, которую им неизменно приписывали взрослые, — пока не воцаряется единственный закон: право сильного. И доходит до того, что они начинают убивать друг друга.

Я вполне допускаю, что ваш преступник отсылает именно к этой книге и в своём безумии под «другими», которых следует предупредить, подразумевает некую якобы враждебную ему группу.

— В эту сторону я ещё и не смотрел.

Борманн позволил себе намёк на улыбку.

— Цель всякого обмена мнениями — узнать мысли собеседника и при необходимости усомниться в собственных.

— А как в эту картину вписывается белая лилия?

— Здесь возможны самые разные толкования. Хотя мне и представляется странным, что при первых убийствах её, как вы сказали, не было. Но если оставить это в стороне и обратиться к символике — лилия вполне укладывается в общий замысел.

Этому цветку приписывают приветливость, чистоту, любовь, плодородие и женственность. Большая часть толкований восходит к античности. Сравнительно недавно — хотя уже и не вчера — чистое сияние её лепестков стали связывать с похоронами; оттого лилия превратилась и в символ бренности.

Если исходить из этого, ваш преступник мог подчёркивать цветком своё предостережение «другим». Но… — Борманн поднял палец, и по лицу его скользнула тень улыбки.

Так он делал и на лекциях: выстроив вместе со студентами какую-нибудь сложную теорию, он поднимал палец — и двумя-тремя фразами сам же её опровергал.

— Разумеется, не исключено и другое: что за этим цветком не стоит ровным счётом никакого смысла и преступник просто оставил его как маленькую головоломку, о которую вам полагается обломать зубы.

Что в точности совпадало с теорией Бёмера.

---

 

Отправить