В воскресенье утром, едва выйдя из лифта, Макс ощутил разлитую в воздухе лихорадочную суету. Навстречу торопливо шли Кауфман и Хильгер — явно направлялись в оперативный штаб. На вопрос, что стряслось, Верена Хильгер только закатила глаза и досадливо отмахнулась:

— Загляни к себе. Бёмер там рвёт и мечет.

— Нет, этого я сделать не могу, — рявкнул Бёмер в трубку, когда Макс переступил порог. — Сколько можно повторять? Всего доброго.

Он с грохотом швырнул трубку на рычаг и поднял глаза.

— Наконец-то. Телефоны трещат без умолку.

— Да что случилось?

— Пресса. — Бёмер уже снова тянулся к аппарату, надрывавшемуся новым звонком. — Бёмер слушает… Нет, ничего сказать вам не могу. Соображения следственной тактики… Этого я не знаю… Да, понимаю, как это выглядит со стороны, но сказать мне всё равно нечего… Поступайте как считаете нужным. Всего доброго.

Он шумно выдохнул и провёл ладонью по бороде.

— Пронюхали, что наши опрашивали жителей Калькумер-штрассе. Причём ещё до убийств. Теперь, понятное дело, газетчики жаждут узнать, что мы там забыли, было ли нам что-то известно заранее и почему мы не предотвратили преступление.

— Чёрт. Откуда слили?

— Понятия не имею, да сейчас и неважно. Главное — чтобы ничего не просочилось про Фиссмана. Иначе нас поджарят живьём.

— Можно вас на минуту? — В дверях возник Кауфман и мотнул головой в сторону коридора. — В штаб. По телевизору идёт экстренный выпуск — думаю, вам будет любопытно.

Они двинулись за ним в штаб спецгруппы, где коллеги уже столпились перед огромным плоским экраном, напряжённо следя за происходящим.

На полукруглом диване рядом с известной ведущей частного канала сидела супружеская пара — обоим на вид лет по пятьдесят. Плашка внизу экрана сообщала: Рудольф и Цецилия Крамер, — а курсивом было приписано: жители Калькумер-штрассе.

— …поговорил с соседями, — рассказывал мужчина, — но и они не понимали, к чему все эти расспросы. Во всяком случае, никто из нас в полицию не звонил, верно ведь.

Ведущая сочувственно кивнула, придав лицу подобающее случаю скорбное выражение.

— А полиция хотя бы объяснила, почему задаёт подобные вопросы?

— Нет. Сказали только, что волноваться не о чем. Ну вот и видно теперь, как нам не о чем волноваться, верно ведь?

— Я по ночам больше не сплю, — вмешалась его жена. — Три человека, убитые с такой жестокостью. А что делает полиция? Ничего!

— Верно ведь, — подтвердил Рудольф Крамер и энергично закивал прямо в камеру.

— Этого нам ещё не хватало, — буркнул Бёмер и покачал головой.

— Господин Бёмер! — Молодая сотрудница, всего пару недель как переведённая в одиннадцатый отдел, прислонилась к столу, сжимая в руке трубку. — На линии детский психолог. Та самая, что занимается девочкой. Говорит, малышка заговорила.

— Едем. — Бёмер тронул Макса за плечо и стремительно вышел из кабинета.

Палата, в которой лежала Неле Халльштайн, была светлой и приветливой, однако ни мебель в пастельных тонах, ни солнечный свет, лившийся в широкое окно, не могли развеять гнетущей атмосферы.

Психолог поднялась со стула и шагнула им навстречу, едва они открыли дверь.

— Хорошо, что вы так быстро приехали, — произнесла она вполголоса. — Неле сегодня утром внезапно заговорила. Спросила, почему она здесь и когда её навестят родители.

— Родители? — недоверчиво переспросил Бёмер.

— Да, в этом нет ничего необычного. Сознание полностью вытеснило пережитое. Она не знает, что её родители и сестра…

— Она сказала что-нибудь важное для нас?

Женщина пожала плечами.

— Насколько могу судить — нет. Но именно поэтому я и позвонила. Быть может, вы уловите в её словах то, что…

— Да оставьте же. Неужели не видите, что происходит? Он знает.

Слова прозвучали ясно и отчётливо — из уст девочки, обернувшей к ним голову.

— Что? — Бёмер шагнул к кровати. — Что ты сейчас сказала?

Глаза ребёнка обратились к нему, но взгляд, казалось, скользил сквозь Бёмера, куда-то дальше.

— Он знает.

Губы её продолжали шевелиться, но ни единого звука больше не слетало с них. Бёмер склонился над девочкой, почти прижав ухо к её губам, однако вскоре выпрямился — всё было тщетно. Неле снова отвернулась и уставилась в потолок с тем же отсутствующим видом, что и прежде.

— Ничего подобного она до сих пор не произносила, — тихо сказала психолог, скрестив руки на груди. — Похоже, она и вправду пытается вам что-то сообщить.

— Что ж, как знать. — Бёмер придвинул себе стул и жестом предложил Максу сделать то же самое. — Если не возражаете, мы побудем здесь. Позволите задать ей несколько вопросов?

Психолог покачала головой.

— Я считаю это рискованным.

— Но она свидетель. Возможно, именно она даст нам решающую зацепку.

— Она вытеснила ту ночь из памяти, потому что не в силах вынести воспоминаний. Начав её расспрашивать, вы рискуете разрушить защитный механизм. Последствия могут быть катастрофическими. Необратимые повреждения — вдобавок к травме, которая и так останется с Неле на всю жизнь.

«Говорить о девочке так, словно её здесь нет, — чудовищно», — подумал Макс.

— Неле, — вопреки предостережению психолога мягко начал Бёмер, — ты меня слышишь?

Она не шелохнулась — даже не моргнула.

— Неле, мы должны найти того, кто совершил страшные вещи.

Из уголка её глаза выкатилась слеза и медленно сбежала по виску.

— А теперь нам нужно…

— Хорст! — резко перебил Макс. — Прекрати. Ты что, не видишь, что только мучаешь её?

Он рывком поднялся со стула.

— Всё. Уходим.

Макс не понял, чему Бёмер поразился сильнее — командному тону или самому факту, что допрос оборвали. Впрочем, ему было всё равно. Как бы то ни было, Бёмер поднялся и вышел следом.

— Что это сейчас было? — Они бок о бок шагали по коридору. — Психолог же ясно сказала: такими вопросами в такой момент ты навредишь ребёнку. И ты пропускаешь это мимо ушей? Малышка совершенно беспомощна. Тебе безразлично, что с ней будет?

Бёмер в два шага обогнал Макса и преградил ему путь.

— Нет, не безразлично. Но мы, чёрт побери, полицейские. И у нас есть долг перед людьми — там, за этими стенами. Мы обязаны сделать так, чтобы они не стали следующими, кому выколют глаза и перережут горло. А тебе на это плевать?

Они смотрели друг другу в глаза — секунды четыре, пять, — пока Макс не отвёл взгляд.

— Нет, не плевать. И ты это знаешь. Но я не могу смотреть, как продолжают мучить жертву. Тем более — ребёнка. Пусть даже одними вопросами.

Он шагнул в сторону и прошёл мимо Бёмера.

Через несколько шагов тот снова поравнялся с ним.

— Хорошо. И что ты предлагаешь взамен?

— Фиссмана. — Макс сам услышал, с какой яростью произнёс это имя. — Возьмёмся за Фиссмана ещё раз. В отличие от той несчастной девочки, он и вправду знает нечто, способное сдвинуть нас с мёртвой точки. Если, конечно, соизволит открыть рот.

— Ладно, едем в клинику. Но при одном условии: разговор веду я. А ты держишь себя в руках. Договорились?

— Договорились, — отозвался Макс. Там видно будет, — подумал он.

В клинике им впервые представилась возможность побеседовать с Фиссманом без профессора Лёйкена: в это воскресенье главврач отсутствовал.

В отличие от санитара в пятничный вечер, заместитель главврача — некая доктор Мойрер — без малейших возражений пропустила их к пациенту, причём без сопровождения.

Фиссман сидел на стуле в каких-нибудь двух метрах от телевизора, по которому шли новости. На коленях у него лежал блокнот, и он что-то старательно в нём чёркал.

— Господин Фиссман, — начал Бёмер, остановившись у него за спиной, — нам нужно ещё раз с вами побеседовать. Слушайте внимательно и отвечайте честно: от этого зависит, сумеем ли мы выхлопотать для вас награду. Вы меня поняли?

— Разумеется, — отчеканил Фиссман, не отрываясь от блокнота.

— Начнём с мух. Что вам о них известно?

Фиссман раздумывал недолго.

— Мухи поедают мёртвую плоть. И они шумные. — Он поднял глаза и облизнул губы. — А вы знаете, какими шумными могут быть мухи?

— В смысле? Что вы имеете в виду?

— А вы знаете, какими шумными могут быть мухи? — бесстрастно повторил Фиссман.

— Нет. Насколько же?

— Очень шумными! — С пугающим закатыванием глаз он снова повернулся к экрану.

— Хорошо. Значит, мухи шумные и поедают мёртвую плоть. А что ещё вы о них знаете?

— Вы не знаете. Нет. Ничего. Хи-хи.

Ярость вспыхнула в Максе так стремительно, что его будто окатило горячей волной.

— Прекратите наконец этот дурацкий…

— Макс!

Взгляд Бёмера не оставлял сомнений: при малейшей вспышке он тут же прервёт разговор. Макс поднял ладонь и отступил на шаг.

— Всё. Молчу.

— Хи-хи, — хихикнул Фиссман и снова заскрипел карандашом по бумаге.

Бёмер опять повернулся к нему.

— Вам известно, произойдёт ли ещё одно убийство?

— Разумеется, — отозвался Фиссман тем же тоном, что и прежде, — и у Макса мелькнуло отчётливое ощущение дежавю.

— Когда?

— Хи-хи.

— Господин Фиссман! Когда?

— Мухи очень шумные.

— Ладно. Не скажете — не будет и награды. Никакой свободы. На этом всё.

— А вы по-прежнему ничего не знаете. Совсем ничего. На этом всё. — И, помолчав, добавил: — Хи-хи.

---

 

Отправить