В субботу, в семь утра, Макс не выдержал и набрал номер профессора Лёйкена. После долгих гудков в трубке послышался заспанный голос главврача. Перспектива быть поднятым в такую рань в выходной его явно не обрадовала, однако, услышав о тройном убийстве на Калькумер-штрассе, он без лишних слов согласился приехать в клинику.

Макс позвонил Бёмеру — тот, судя по голосу, уже успел выспаться. Ровно в восемь они переступили порог кабинета Лёйкена.

— Позвольте узнать, где вы были вчера вечером? — Бёмер, по обыкновению, сразу взял быка за рога. — Мы пытались связаться с вами после того, как ваш ночной сторож сообщил, что сам никакими полномочиями не располагает.

— Да, ночью я прослушал сообщение на автоответчике. Нас не было дома.

— Это мы заметили. Мы стояли у вашего дома — в окнах горел свет.

— Автоматика. В разных комнатах в разное время зажигаются и гаснут лампы. Защита от взломщиков.

Лёйкен взял со стола ручку, повертел её между пальцами и повернулся к Максу.

— То, что вы рассказали по телефону, — чудовищно. Я ещё ничего об этом не слышал. Вы сказали, погибли отец, мать и девочка?

— Нет. Я сказал, что их зверски убили.

— И это действительно произошло на той самой улице, которую называл Зигфрид?

— Именно. Мы можем теперь с ним поговорить?

— Разумеется. — Лёйкен едва ли не подскочил со стула и указал на дверь. — Прошу.

Фиссман сидел в комнате отдыха на том же месте, что и в прошлый раз. Газетные вырезки и листки с записями снова были разложены по всему столу. Однако сейчас он занимался не ими: торопливо строчил что-то в блокноте, то и дело заметно подаваясь влево — туда, где двое пациентов вели оживлённую беседу, — и снова принимался черкать. Судя по всему, он записывал их слова.

Завидев врача и обоих следователей, он прикрыл блокнот ладонями и захихикал.

— Уже, тут, они уже тут. Быстро. Хи-хи. Но они ничего не знают.

— Господин Фиссман, вы ведь понимаете, почему мы снова здесь? — Бёмер сунул руки в карманы и испытующе взглянул на него.

— Они ничего не знают. А я вижу знаки. Я знаю. Хи-хи.

По лицу Бёмера было видно, чего ему стоит сохранять самообладание.

— Убита целая семья. На Калькумер-штрассе. Вы предсказали, что там будет совершено преступление. И теперь мы хотим знать, откуда вам это стало известно.

Словно кто-то щёлкнул выключателем — безумное выражение вмиг сошло с лица Фиссмана.

— Я уже назвал свои условия. — Голос его теперь звучал по-человечески. — Свобода. Никаких разговоров без оплаты. Моя плата — свобода.

— Господин Фиссман. — Макс старался говорить ровно. — Прежде чем мы сможем о чём-либо договариваться, нам необходимо знать одно: будут ли ещё убийства?

Фиссман посмотрел ему в глаза, словно взвешивая, что можно сказать, не ослабив своих позиций в торге.

— Много.

— Много? А сколько именно?

— Много. Пока они не прекратят.

— Кто? И что именно?

По лицу Фиссмана Макс понял: минута ясности миновала. Голос снова сделался визгливым.

— Хи-хи. Вы не знаете. А я знаю знаки. Хи-хи. Я их распознаю. Только за плату.

— Господин Фиссман, мы требуем, чтобы вы рассказали всё, что вам известно. — Максу отчаянно хотелось схватить его за шиворот и как следует встряхнуть.

Но Фиссман уже не обращал на него внимания — всё его внимание снова принадлежало разговору за соседним столом. Лёйкен тронул Макса за плечо и тихо произнёс:

— Бесполезно. Так вы ничего не добьётесь.

Макс резким движением стряхнул его руку и снова повернулся к Фиссману.

— Господин Фиссман, мы можем сделать так, что вы лишитесь здесь всех послаблений, если сию же минуту не скажете, что вам известно.

— Но вы же ничего не знаете. Хи-хи.

После ещё одной попытки профессора уговорами вытянуть из Фиссмана источник его сведений они наконец сдались и вернулись в кабинет.

— Вы, пожалуй, знаете Фиссмана лучше, чем кто бы то ни было, — сказал Бёмер, пока Лёйкен усаживался за стол. — Есть у вас хоть какие-то соображения, как его разговорить?

— Зигфрид живёт в реальности, которая лишь едва соприкасается с нашей. Вы сами только что в этом убедились. В одну минуту он способен казаться совершенно нормальным, а в следующую уже снова проваливается в собственную вселенную. Если он вбил себе в голову, что без оплаты не произнесёт ни слова, переубедить его почти невозможно.

— А медикаменты? Гипноз? — предложил Макс.

Лицо Лёйкена окаменело.

— Вы всерьёз ожидаете, что я стану давать своему пациенту препараты, меняющие сознание? Препараты, способные вызвать необратимое расстройство?

— Простите, я, видимо, чего-то не понял. — Голос Макса стал жёстче. — Мне казалось, необратимое расстройство у него уже есть. И да, чёрт возьми, я действительно рассчитываю, что вы поможете нам раскрыть зверские убийства трёх семей и — что куда важнее — предотвратить новые. А если ради этого придётся накачать препаратами человека, который сам совершил подобное злодеяние, — то да, чёрт возьми, именно этого я от вас и жду, господин профессор.

Лёйкен поднялся.

— Что ж, в этом, пожалуй, и заключается одно из коренных различий наших профессий. Вы готовы на всё ради защиты возможных жертв; я же делаю всё, чтобы помогать больным и ограждать их от обращения, уместного скорее со скотом. Как врач, я связан определёнными этическими принципами; вам, казалось бы, это должно быть известно. А теперь прошу меня извинить: сегодня суббота, и я намеревался провести её с женой. Мои возможности быть вам полезным исчерпаны. До свидания.

— Высокомерный осёл, — буркнул Бёмер, когда они вышли на улицу. — Все эти психиатры на одно лицо. Мнят себя чуть ли не богами, а у самих, как правило, не все дома.

— Поговорим с шефом, — предложил Макс. — Может, он что-то сумеет через прокуратуру. Должен же быть способ выяснить, откуда у Фиссмана эти сведения.

Начальник управления Горгес был дома, но согласился встретиться с ними в управлении в десять.

Там он терпеливо выслушал доклад и задумчиво уставился в окно.

— С этим к прокурору мне и соваться незачем. Беда в том, что Лёйкен как руководитель судебно-психиатрической клиники единолично решает, что можно применять к его пациентам, а что нет. И если он сочтёт что-либо вредным и мешающим лечению, ни один прокурор на свете тут ничего не сделает.

Бёмер покачал головой.

— Тут что-то серьёзно не так. Мы, значит, оберегаем душевнобольных убийц от какого-то там ущерба — уму непостижимо — и сознательно идём на то, что ещё кого-то из невинных зарежут. И ради чего? Ради того, чтобы некий лопающийся от самомнения врач доказал всем, что козыри у него. Иной раз я готов…

— Я полностью с вами согласен. — В голосе Горгеса сквозило то же напряжение, под которым находились все. — Но это не меняет буквы закона. И ещё одно. — Его взгляд переместился с Бёмера на Макса. — Я хочу, чтобы ни единого слова не просочилось наружу. Если пресса пронюхает, что есть пациент психиатрической клиники, предсказавший эти преступления, они устроят нам такой ад, какого мы ещё не видывали. Прокурор звонит мне дважды в день и требует результатов: на него самого давит министерство внутренних дел. Дело уже получило международный резонанс. Если мы в ближайшее время ничего не предъявим, у всех нас будут крупные неприятности.

— Да, разумеется. Я ещё раз особо подчеркну это в следственной группе, — уже спокойнее заверил Бёмер.

— Хорошо. Что с выжившей девочкой?

— Травмирована. Не произносит ни слова. Только смотрит в потолок.

— Бедное дитя.

— Да, бедное. А ещё мёртвая четырнадцатилетняя и мёртвый двенадцатилетний. Невинные, беззащитные дети. За такое этого подонка следовало бы… — Макс оборвал фразу, заметив, что и Бёмер, и Горгес смотрят на него с удивлением. — Простите. Меня это и правда выводит из себя.

— У вас всё в порядке, Бишофф?

— В порядке. Это ведь нормально, когда эмоции иногда берут верх, разве нет? Даже если ты полицейский.

— Нормально. Пока вы держите их в узде и сохраняете трезвость суждений.

— Не беспокойтесь. И гнев, и всё остальное я держу в руках.

Покинув управление ближе к вечеру, Макс ненадолго заехал к сестре, убедился, что у неё всё в порядке, и лишь после этого отправился домой, где в изнеможении рухнул на диван.

В голове у него бушевал хаос: лихорадочные мысли о текущем деле, образ выжившей девочки и воспоминания о прошлой серии убийств вели между собой мучительное состязание за первенство.

Спустя какое-то время Макс поднялся, прошёл на кухню и смешал себе джин с тоником. Со стаканом в руке он отправился в ванную, открыл аптечку и уставился на упаковки таблеток на нижней полке.

Он и сам не знал, сколько простоял так, разрываясь между «взять» и «оставить», прежде чем наконец захлопнул дверцу и вернулся в гостиную.

Он справится и без таблеток. Он обязан справиться — работать над делом, не садясь на препараты. Макс знал: если он не выдержит как следователь, то потеряет почву под ногами и угодит в водоворот, из которого путь один — вниз.

Когда двумя стаканами джина позже он засыпал на диване, ему привиделась Дженни. Она сидела на краю кровати и ласково гладила по лбу израненную двенадцатилетнюю девочку. Дженни была обнажена.

Стоило ему приблизиться, как она поднялась, повернулась к нему и развела руки в стороны, словно хотела сказать: смотри, взгляни на меня.

То, что он увидел, едва не лишило его рассудка.

Тело Дженни было одной сплошной огромной раной.

---

 

Отправить