Последние два дня Бёмер и Макс провели за отчётами, кропотливой проверкой и опросами друзей и знакомых Липпертов. Порой это оборачивалось встречами самого причудливого свойства, но, как и в случае с семьёй Дариус, ни на шаг не приближало к разгадке.

В пятницу после обеда Макс прикидывал, не провести ли вечер с Кирстен, когда Бёмер вернулся от Горгеса с каменным лицом. Начальство требовало ответа прессе: газеты в голос попрекали следствие бессилием. Бёмер замер на пороге и посмотрел на напарника так, что у того ёкнуло сердце.

— Что случилось?

Голос Бёмера прозвучал глухо:

— Тройное убийство. Угадай где.

Этого не может быть.

— На Калькумер-штрассе? Только не там.

— Именно там.

— Вот дерьмо, — вырвалось у Макса.

— Катастрофа. Отец, мать, дочь. Собирайся, едем.

— Сколько ей? — спросил Макс уже в коридоре, нагоняя Бёмера. — Дочери.

— Четырнадцать. Младшую, двенадцатилетнюю, он оставил в живых. Больше я и сам пока ничего не знаю.

— Значит, Фиссман не врал.

— Похоже. Но это подождёт — возьмёмся за него позже.

В дороге они почти не разговаривали. Макс упрямо заставлял себя думать о Фиссмане — лишь бы не представлять четырнадцатилетнюю девочку, которую только что убили. И уж тем более не гадать, как её убили. Он узнает это и сам. Слишком скоро.

Ломая голову над тем, откуда, чёрт возьми, Фиссман мог знать о следующем убийстве, Макс принял решение: он навестит одного человека, которого давно и глубоко уважает. Быть может, тот подскажет что-то по-настоящему важное.

До дома доехали за десять минут. Двухэтажный особняк стоял особняком: до соседних построек — метров по двадцать с каждой стороны. Судя по виду, здание было ещё совсем новым.

У ворот уже темнели две патрульные машины и гражданские автомобили криминалистов. Заметил Макс и машину доктора Райнхардта.

— Как они всегда умудряются нас опережать? — протянул он задумчиво.

Бёмер невесело хмыкнул:

— Чистый страх. Боятся, что мы им всё затопчем, если окажемся там первыми.

В прихожей навстречу им поднялся из подвала Патшетт — бледный как полотно.

— Ох, мужики, готовьтесь. Я многое повидал, но то, что там внизу… — Он оборвал фразу и махнул рукой. — Мне нужно на воздух.

Едва переступив порог просторного подвала, Макс понял, о чём говорил коллега. Омерзительно было не только зрелище, открывшееся глазам, — в лицо ударило тяжёлое, удушливое зловоние. Вдобавок в помещении стояла липкая жара.

В ряд на трёх стульях сидели женщина, мужчина и девочка-подросток. У всех троих были перерезаны глотки. Как и у Липперта, разрезы оказались так глубоки, что головы наполовину отделились от тел и запрокинулись назад. Мужчине вдобавок выкололи глаза. Левая тёмная глазница словно таращилась в потолок; правая являла зрелище поистине чудовищное: там, где полагалось быть глазному яблоку, торчал цветок. Белая лилия.

Макс перевёл взгляд на Бёмера — тот тоже не сводил глаз с цветка, отмахиваясь от мух, норовивших сесть на лицо. Мухи были везде. Воздух гудел; они облепили рассечённые шеи и пустую глазницу мужчины, сбиваясь в плотные чёрные комья.

Бёмер прижал платок ко рту, покосился на доктора Райнхардта и глухо проворчал:

— Мне кажется, или он входит во вкус?

— По крайней мере, судя по числу жертв, — отозвался Райнхардт. — Хотя, возможно, дело не в этом. Я, конечно, не сыщик, но одно бросается в глаза: он всегда оставляет свидетеля. Похоже, количество жертв ему безразлично — оно подгоняется под размер семьи. Главное, чтобы кто-то уцелел. Точнее — чтобы уцелела. До сих пор выживали только женщины. И вот теперь — девочка.

— Сколько они уже мертвы? — спросил Макс, стараясь дышать поверхностно, чтобы не стошнило.

— Судя по нашествию мух… раны кишат яйцами. Плюс жара — отопление выкручено до упора… Часов тридцать шесть, я бы сказал.

— То есть двенадцатилетняя просидела здесь тридцать шесть часов — и всё это время смотрела на мёртвую семью? На отца с цветком в глазнице? На мух, которые…

— Да.

— Господи… Где она?

— В глубочайшем шоке. Ни слова. С ней наверху врач и психолог, «скорая» будет с минуты на минуту.

— Я поднимусь, если не возражаешь, — сказал Макс.

Ему отчаянно хотелось покинуть этот подвал. Особенно невыносим был вид четырнадцатилетней. Бёмер пару секунд молча изучал его лицо и кивнул:

— Иди. Я следом.

Девочка лежала на втором этаже, в спальне, какую трудно было представить иной: стены увешаны постерами подростковых групп, на белом комоде выстроились фигурки лошадей всех цветов радуги, письменный стол завален пакетиками с разноцветным бисером, мотками нейлоновой лески и коробочками со стразами.

Над кроватью на штативе висела капельница; по прозрачной трубке раствор стекал в вену на тонкой детской руке. Врач складывал чемоданчик; на краю постели сидела молодая шатенка и что-то негромко, очень мягко говорила девочке.

Когда Макс тихо представился, женщина подняла на него печальный взгляд.

— Ни слова. Ни на что не реагирует. Тяжелейшая травма.

— Полное обезвоживание, — добавил врач. — Сейчас отвезём её в больницу. Состояние, на мой взгляд, угрожающее.

Девочка лежала неподвижно, точно кукла, уставив остекленевший взгляд в потолок. Длинные светлые волосы раскинулись вокруг головы широким веером. Не дрогнули даже веки. Она казалась такой хрупкой, что у Макса сжалось сердце: больше всего ему хотелось оградить её от каждого, кто подойдёт слишком близко.

— Совсем ничего не сказала? Ни слова?

— Ни звука. И боюсь, не скажет ещё долго. Это защитный механизм. Разум не в силах осмыслить увиденное — вот и замкнулся, отгораживаясь от всего, что приходит извне.

Макс кивнул и вышел.

Внизу он перехватил коллегу в форме:

— Кто её нашёл?

— Уборщица. Пришла — в доме никого. У неё свой ключ, она и принялась за работу. А у двери в подвал учуяла этот… запах. Спустилась, открыла — и наткнулась на всю семью.

— Она в состоянии говорить?

— Трудно сказать. Она в кухне.

Бёмер как раз поднялся из подвала и остановился рядом. Макс отвёл его в сторону.

— О девочке пока забудь. Ни слова, полностью отключилась. Врач говорит — критическое состояние. Пойду поговорю с той, что нашла тела.

— Я туда же. Внизу дольше пары минут не выдержать.

Женщина сидела за кухонным столом. На вид ей было лет шестьдесят; крашеные в чёрный волосы были кое-как собраны в неопрятный пучок, покрасневшие глаза смотрели исподлобья. Взгляд нервно метался между Бёмером и Максом. Напротив сидела врач «скорой». Бёмер встретился с ней глазами, и та едва заметно качнула головой: не уверена, что свидетельница сейчас в состоянии отвечать.

— Добрый день. Меня зовут Бёмер, я руковожу расследованием. Могу я узнать, как вас зовут?

— Это так ужасно… Бедный ребёнок. Какой кошмар.

— Её зовут… — начала врач, но женщина, робея, заговорила сама:

— Ройтер. — Она нервно сплела пальцы. — Мария Ройтер.

— Вы работаете у семьи…

Бёмер беспомощно взглянул на Макса — и тот лишь сейчас сообразил, что фамилии погибших они до сих пор не знают.

— Халльштайн, — подсказала Мария Ройтер и тут же разрыдалась. — Хорошие ведь были люди. И бедный ребёнок! Как она там сидела… и это зрелище. Господи, бедная, бедная девочка. Всё это так ужасно.

Всхлипы перешли в громкий плач, сотрясавший её полное тело. Они терпеливо ждали, пока женщина придёт в себя.

— Есть у вас предположения, кто мог такое сотворить? — спокойно продолжил Бёмер. — Кто-нибудь, с кем они ссорились? Вы замечали хоть что-то подобное?

Мария Ройтер посмотрела на него так, будто он только что сделал ей непристойное предложение; слёзы всё катились по мокрому лицу.

— Нет, их любили все. — Она снова уткнулась в платок. — Они ко всем были добры. Бедный ребёнок… какой кошмар.

— Фрау Ройтер, я задам вопрос, который может показаться странным, — но это необходимо. Были ли у супругов Халльштайн какие-нибудь… необычные увлечения? Что-то, что выходило из ряда вон? Состояли они, быть может, в каком-нибудь клубе?

Вопрошающие взгляды Бёмера и хозяйки дома одновременно обратились на Макса.

— Я не понимаю…

— Не замечали ли вы в этой семье чего-то такого, что назвали бы необычным?

— Нет. Я же сказала. Они со всеми были милы. Всегда. Можно мне теперь идти? У меня совсем сдали нервы. Эту картину я не забуду до конца своих дней. Я даже не знаю, что мне теперь делать.

— Предлагаю отвезти вас в больницу — там вы сможете прийти в себя, — мягко вмешалась врач, поднимаясь и протягивая руку.

— Я… но моя семья… — Мария Ройтер с мольбой посмотрела на Бёмера. — Я же должна… Господи, не могу поверить, что это случилось. Чудовищно.

— Ваших близких известят, они приедут к вам в больницу. Послушайтесь врача. Так будет лучше.

Когда они вышли из кухни, Бёмер преградил Максу путь:

— Скажи-ка, к чему был этот вопрос про необычные занятия? Я что-то упустил?

— Всё думаю о словах убийцы — про «остальных», которых нужно предостеречь. Вдруг у жертв и впрямь есть что-то общее, чего мы пока не нащупали. Необычное хобби, например. Решил попытать удачи.

— Ясно. Но меня куда больше занимает цветок — уже во второй раз. И не пытается ли он вместе с маской мухи что-то этим сказать. Поручу это ребятам.

По лестнице спускались двое санитаров, неся между собой носилки с девочкой. Когда её голова поравнялась с лицом Макса, он увидел: пустой взгляд по-прежнему упирался в потолок.

— Хорст? Макс? — окликнули их со второго этажа. — Поднимитесь-ка!

Макс проводил санитаров взглядом, пока те не скрылись за дверью, и двинулся следом за Бёмером наверх. В дверях самой дальней комнаты стоял Мартин Кауфман. Он кивнул им: — Сюда. Взгляните.

Это была родительская спальня — просторная, с широкой тёмной мягкой кроватью и пятистворчатым шкафом до потолка. Средняя дверца была распахнута и заслоняла собою то, на что указывал Кауфман.

— Единственная, что была заперта. Ключ лежал в прикроватной тумбочке.

Они сделали несколько шагов вглубь — и увидели, что лежит на полках средней секции.

— Видишь, — тихо проговорил Макс, и ему показалось, будто в живот ему ввинтился тугой кулак. — Вот именно о чём-то таком я и спрашивал.

 

Отправить