Неле не знает, что её разбудило. Быть может, сон — из тех, что тают в ту же секунду, когда открываешь глаза и узнаёшь в лунном полумраке привычные очертания комнаты. Она лежит на спине, чувствует, как дремота снова подбирается к ней мягкими ладонями, и смотрит, как Голиаф едва слышно перебирает на ветру ветвями.

Голиаф — это огромный дуб у неё под окном. Неле уже двенадцать, и она давно знает, что никаких духов — ни добрых, ни злых — не бывает, и всё же Голиафа она считает своим другом и заступником. Опустить жалюзи, отгородиться от него — такое ей и в голову не пришло бы. Его знакомый силуэт стоит за её окном всю её недолгую жизнь.

Прошлым летом папа вместе с нею и старшей на два года Сарой построил в одной из крепких развилок Голиафа домик. На это ушли все каникулы, и в ствол не вбили ни единого гвоздя: папа объяснил, что от ржавого железа дерево может заболеть.

Вышло на славу — прочная хижина в двух метрах над землёй, куда поднимаются по верёвочной лестнице. А захочется побыть одной — лестницу можно втянуть наверх, и ты отрезана от всего мира. Неле не раз так делала, воображая себя Тарзаном: будто смотрит с вершины лесного великана вниз, а там — её верные друзья: обезьяны, слоны, пёстрые птицы.

Неле счастлива и умеет ценить такие минуты. Когда смотрит на Голиафа и думает о том, как прекрасна жизнь…

Звуки выдёргивают её из задумчивости — совсем рядом, за дверью. Шаги, странный шорох, глухой удар. На миг сердце стучит быстрее, но она тут же себя одёргивает: глупо бояться.

Это наверняка родители. Может, папа выпил лишний бокал и споткнулся. С кем не бывает.

Она косится на радиобудильник. Три часа семнадцать. Странное время — родители никогда не ложатся так поздно.

Крик раздаётся так внезапно, что Неле вздрагивает всем телом. Громкий, пронзительный. Она сползает глубже под одеяло, натягивает его до самого подбородка. Сердце заходится, будто готово выпрыгнуть из груди. Когда по дому прокатывается второй, ещё более страшный вопль, она начинает тихо скулить и звать маму. И тут же понимает: мама не поможет — у мамы, похоже, и самой беда.

— Нет, не надо! Отпустите! — голос Сары за дверью срывается от паники. — Мама! Папа! Что вы сделали с моими родителями?! Отпустите, мне больно!

Мысли Неле мчатся вскачь.

В доме чужие. Грабители. Они что-то сделали с мамой и папой, а теперь держат Сару.

Она лихорадочно соображает. По щекам текут слёзы, дыхание рвётся, из горла вырываются всхлипы.

Надо помочь Саре. Но как? Я маленькая, я слабая — что я против них? Разве только спрятаться. Да, спрятаться. И поскорее — сейчас откроется дверь.

Осторожно спуская ноги с кровати, она вспоминает: мама всегда велит на ночь оставлять телефоны внизу, на кухне, на зарядке. Теперь и в полицию не позвонить.

Она сидит на краю постели, обводит взглядом залитую лунным светом комнату — в шкаф или под кровать? — и тут её взгляд падает сквозь окно на Голиафа.

Голиаф!

Если выбраться на подоконник, можно дотянуться до одной из его крепких ветвей и перемахнуть на крышу домика. Летом она уже так делала. А оттуда — вниз и бегом к Фридрихам. Они сообразят, что делать.

Она поднимается, делает два шага к окну.

— Привет, малышка.

Неле содрогается. Такого голоса она не слышала никогда в жизни — он не человеческий. Рот её раскрывается словно в замедленной съёмке, она глубоко вдыхает; одна, две, три секунды тишины — и тогда она выплёскивает наружу весь свой ужас, пока в лёгких не остаётся ни глотка воздуха.

— Повернись ко мне, — холодно приказывает голос, пока она снова набирает в грудь воздух.

Всё внутри восстаёт, но Неле чувствует: надо подчиниться. Она нехотя пытается обернуться — и ноги вдруг отказывают. Как ни старается, тело не сдвигается ни на миллиметр. Будто окаменела.

— Ну же!

Электронный голос монотонен, каждое слово звучит ровно, и всё же ей чудится в нём нетерпение. Она думает о Саре, от которой уже не доносится ни звука, о маме, о папе. Страх становится таким огромным, что мочевой пузырь опорожняется сам собой, помимо её воли. По внутренней стороне бёдер разливается тепло и стекает вниз. Ей всё равно. Зато к телу возвращается власть над собой.

Боясь, что незнакомец потеряет терпение и сделает с ней что-то непоправимое, она резко оборачивается — и снова исторгает крик, такой долгий и громкий, что едва не лишается чувств. И в эту минуту желает только одного: рухнуть на пол и больше ничего не видеть.

В дверях её комнаты, освещённое луной, точно актёр на сцене, стоит самое чудовищное, самое омерзительное существо, какое ей доводилось видеть. Огромное, бесформенное — с головой мухи.

Неле кричит и кричит. Падает на колени, зажимает уши ладонями, зажмуривается — лишь бы не видеть, — и всё кричит, кричит…

Её подхватывает чья-то рука и рывком ставит на ноги. Мушиная голова теперь так близко, что в нос ударяет нестерпимая вонь. К горлу подкатывает тошнота. Толстый хоботок подрагивает, качаясь из стороны в сторону. Неле чувствует: рассудок вот-вот оставит её. Она снова исторгает пронзительный вопль — и тут же смолкает: чудовище поднимает руку и со звонким шлепком бьёт её по лицу.

— Вот так, умница, — скрипит жуткий голос. — А теперь пойдём. Я покажу тебе кое-что — ты это запомнишь навсегда.

Неле дрожит всем телом, пока мушиное чудище волочёт её за плечо из комнаты. На пороге она оглядывается в последний раз — на Голиафа, который теперь уже ничем ей не поможет. Где-то в дальнем уголке её смятого ужасом сознания отмечается: влага на бёдрах за несколько шагов успела стать холодной и липкой. Ей всё равно — она как загипнотизированная смотрит на мушиный затылок перед собой, откуда торчат пучки толстых щетинистых волос.

На лестнице к горлу вновь подкатывает тошнота. Её рвёт прямо на ходу.

На первом этаже они сворачивают за угол — к следующей лестнице, ведущей в подвал.

— Пожалуйста, не делайте мне больно, — молит она и не узнаёт собственного голоса. — Пожалуйста, пожалуйста, не надо.

Чудовище неумолимо тянет её дальше — вниз по ступеням, а затем в просторную комнату, где стоит теннисный стол. Внутри душно и жарко. Сквозь единственное узкое зарешёченное окошко под самым потолком сочится скудный лунный свет — но и этого довольно, чтобы разглядеть картину, открывшуюся перед ней.

Теннисный стол сложен и придвинут к правой стене. У противоположной стены кто-то выставил в ряд три стула, и на них сидят мама, папа и Сара. Они связаны, во рту — кляпы. Лицо отца испачкано чем-то тёмным. Все трое глухо мычат сквозь кляпы и смотрят на неё округлившимися от ужаса глазами.

— Нет! — вскрикивает Неле и пытается вырваться; хватка тут же смыкается болезненно крепче. — Что вы сделали с моей семьёй?! Пожалуйста, развяжите их. Мы же ничего вам не сделали…

Чудовище указывает в сторону — на ещё один стул, которого она прежде не заметила. Он поставлен напротив тех трёх.

— Садись.

— Пожалуйста… — срывается с её ободранного горла лишь хриплый шёпот.

Её безжалостно подтаскивают к стулу и вдавливают вниз. Фигура поднимает с пола верёвку и принимается вязать её. Когда Неле оказывается опутана так, что едва может шевельнуться и сама уже не выпутается, чудовище всовывает ей в рот кляп и закрепляет его широкой клейкой лентой.

— Вы думали, я не вижу знаков? Вы так ослеплены… жалкие черви.

Мушиная голова резко поворачивается к Неле.

— Смотри внимательно. Потом расскажешь остальным, что здесь было. Пусть знают: их раскрыли. Передай им — я уничтожу всех, если они не остановятся. Я вижу знаки.

Фигура проходит мимо и исчезает у неё из виду. Неле и Сара переглядываются — широко распахнутыми, мокрыми от слёз глазами. И тут Неле ощущает толчок. Её стул двигают вперёд, к отцу, так близко, что колени почти соприкасаются.

— Что вы делаете?.. — выдавливает она сквозь кляп, и выходят лишь невнятные, обрывистые звуки.

— Смотри и запоминай. Расскажешь остальным.

Она не заметила, откуда он взялся, — но в правой руке мушиного чудовища уже блестит нож с длинным узким лезвием. Лезвие обходит отца и замирает у него за спиной.

— Ну, смотри…

Рука с ножом поднимается и плывёт вокруг головы отца. Остриё нацелено ему в лицо. Отец начинает бешено реветь в кляп, силится дёрнуться, отворачивает лицо — но чудовище свободной рукой держит его за волосы и рывком запрокидывает голову. Нож поднимается; остриё приближается к правому глазу.

Неле хочет закричать — но изо рта не вырывается ни звука. Остриё медленно опускается к глазу отца. Он стискивает веки, отчаянно пытается отвернуть голову, но рука в волосах держит крепко. Хватка смещается: двумя пальцами в перчатке мушиное существо приподнимает веко.

Неле перестаёт дышать, заворожённая кончиком ножа, застывшим в нескольких миллиметрах от отцовского глаза. Она видит, как он движется, касается роговицы. И вдруг всё вокруг сходится в чёрный туннель. Мрак поглощает комнату — только глаз папы, точно выхваченный лучом прожектора, горит в темноте.

С пугающей отчётливостью она видит, как остриё слегка продавливает поверхность глаза, а затем, словно сопротивление разом исчезло, входит в глазное яблоко. Видит, как голова отца дёргается из стороны в сторону, а из глазницы сочится студенистая жидкость и стекает по щеке. Её взгляд, будто окаменев, прикован к его лицу; в голове пусто, она больше ни о чём не думает и даже не знает, дышит ли ещё.

Видит, как нож переходит ко второму глазу и вонзается туда же. Слышит, как голос произносит:

— Тьма.

А затем смотрит, как лезвие перерезает отцу горло.

Неле видит всё это — и не чувствует ничего, кроме холодной, сосущей пустоты.

---

 

Отправить