Чуть позже, взглянув на дисплей телефона, Макс увидел уведомление о новом сообщении.

— Бауэр прислал номер Дагмар Мартини. Попробую дозвониться.

Ему повезло: женщина сняла трубку после второго гудка.

— Добрый день, госпожа Мартини. Моя фамилия Бишофф, уголовная полиция Дюссельдорфа. Позвольте задать вам один вопрос.

— Э-э… что? С кем я говорю?

— Уголовная полиция Дюссельдорфа, старший комиссар Бишофф. Насколько мне известно, сейчас вы в Гамбурге по работе?

— Да, у меня ангажемент в театре «Талия» до конца августа. Но я не понимаю…

В её голосе сквозили растерянность и тревога.

— Когда вы в последний раз бывали в своей дюссельдорфской квартире?

— Незадолго до отъезда. Пять недель назад. Но к чему этот вопрос? Ко мне что, вломились?

— Именно это мы и пытаемся выяснить. У кого-нибудь, помимо госпожи Шойер, есть ключ? И не просил ли кто-нибудь разрешения воспользоваться квартирой?

— Нет, ключа больше ни у кого нет. И никто ни о чём подобном не просил. Но, прошу вас, скажите наконец, что случилось.

Странно, что словоохотливая соседка до сих пор её не известила, — мелькнуло у Макса. Тщательно подбирая слова, он изложил случившееся. Мартини то и дело вставляла: «О боже», но, когда он закончил, умолкла.

— Госпожа Мартини, вам знакомо имя Харри Пассек?

— Харри Пассек? Это ведь тот журналист? Почему вы спрашиваете именно о нём? Господи, у меня всё смешалось в голове.

— Насколько близко вы с ним знакомы? Общаетесь вне работы?

— Нет. Пару раз видела его на разных мероприятиях, но едва ли перекинулась с ним двумя словами.

— Это тот человек, который утверждает, что на него напали в вашей квартире.

— Боже милостивый, какой ужас! Но как он там оказался? Говорю же, я почти не знаю его лично.

— По его словам, его туда заманили. Большего, к сожалению, сказать не могу.

— Но это же безумие. Кому понадобилось заманивать Харри Пассека ко мне домой?

— Стало быть, вам об этом ничего не известно?

— Разумеется, нет. Я совершенно растеряна. Что мне теперь делать? Возвращаться? А мой ангажемент…

— Нет, сейчас от вас ничего не требуется. Квартира опечатана. Мы свяжемся с вами позже.

— Да… я… спасибо.

Повесив трубку, Макс пересказал Бёмеру разговор.

— Ну и как — звучит правдоподобно?

— Пожалуй, да. Она и впрямь была ошеломлена.

Бёмер покосился на часы на приборной панели.

— Половина третьего. Итак, коллега, что предложишь?

— Не побеседовать ли нам с теми людьми из банка, которых назвал Пассек?

— Именно этим и займёмся.

 

После того как сотрудница на ресепшене доложила об их приходе, им пришлось прождать добрых четверть часа, прежде чем Мартин Вольнер соизволил их принять — глава отдела управления частным капиталом, один из трёх человек, названных Пассеком.

Просторный кабинет на четвёртом этаже, куда их проводила миловидная молодая женщина в деловом костюме антрацитового цвета, был обставлен с подчёркнутой, едва ли не стерильной строгостью. Две крупноформатные картины на выбеленной стене — тёмно-синие геометрические фигуры на таком же белом фоне — лишь усиливали это впечатление.

Вольнер с улыбкой поднялся из-за массивного стеклянного стола на сверкающих хромом ножках и шагнул навстречу.

— Добрый день, господа. Чем обязан чести видеть у себя полицию?

Макс редко составлял мнение о человеке с первой встречи, но этот господин в тёмно-синем костюме в тонкую полоску вызвал у него неприязнь мгновенно. Трудно было сказать, что сыграло решающую роль: гладко зачёсанные назад чёрные волосы или елейная, скользкая улыбка, в которой участвовала лишь нижняя половина лица.

Бёмер пожал протянутую руку.

— Бёмер, уголовная полиция Дюссельдорфа. Мой коллега Бишофф. Мы хотели бы побеседовать с вами о господине Пассеке.

Вольнер словно и не услышал и, не переставая улыбаться, указал на чёрные кожаные кресла на тонких хромированных ножках, сгруппированные вокруг жёлтого куба из материала, определить который было невозможно.

— Прошу, располагайтесь.

Он дождался, пока оба сядут, и лишь затем опустился в кресло сам.

— Простите… как, вы сказали, фамилия господина, о котором пойдёт речь?

— Харри Пассек, — повторил Бёмер, и Макс уловил в его голосе первые нотки нетерпения.

Вольнер наморщил лоб и опустил взгляд, словно подчёркивая напряжённую работу мысли.

— Пассек… Пассек… Он наш клиент? В таком случае, к сожалению, я не вправе разглашать какие-либо сведения. Полагаю, вы меня поймёте.

Бёмер уже открыл рот, но Вольнер, не дав ему вставить ни слова, поднял руку:

— Нет, погодите, вспомнил. Журналист, не так ли?

А ты скверный актёр, — подумал Макс. Скверный и склизкий.

Бёмер кивнул.

— Он самый. Вам уже доводилось иметь с ним дело?

— Да, припоминаю. Был здесь однажды. Преподнёс мне совершенно несусветную историю: уклонение от налогов, чёрные деньги…

— Давно это было?

— Хм… недели четыре назад. А может, и всего три.

— Стало быть, вам известно, что он готовит материал на эту тему. В том числе и о вашем банке.

Улыбка Вольнера не исчезла, но изменилась: если прежде она казалась Максу натянутой, теперь к ней примешалось явственное высокомерие.

— Мне известно, что господин Пассек, судя по всему, был в немалом отчаянии в поисках сенсации, раз уж сочинил этакую вздорную небылицу. Впрочем, общеизвестно, что пишущая братия наделена поистине буйным воображением. Признаться, мне его даже стало немного жаль. А вот что во всём этом подняло на ноги вас — остаётся для меня загадкой.

— Расскажите о том разговоре, — попросил Макс, заставляя себя не выдать голосом раздражения.

— О, рассказывать, в сущности, нечего. Никакой беседы, по правде говоря, и не вышло. Как я уже сказал, он фантазировал о чёрных деньгах наших клиентов. По сути, обвинил нас в пособничестве уклонению от налогов. После чего я, разумеется, попросил его удалиться.

— Значит, неправда, что вы или сотрудники вашего банка помогали клиентам выводить средства за рубеж и укрывать их в каких-нибудь подставных фирмах?

Вольнер окинул Бёмера взглядом, каким рассматривают насекомое, и умудрился добавить к улыбке ещё один слой высокомерия.

— Дорогой мой господин комиссар, сам подобный вопрос уже оскорбляет моё чувство собственного достоинства. Но я вас прощаю — человек вашего склада, разумеется, не имеет ни малейшего представления о наших делах и обычаях. Так что — однозначно нет. Полнейший вздор.

Макс видел, как заиграли желваки на скулах Бёмера, да и ему самому стоило труда не высказать этому фанфарону всё, что он думает о его надменной манере.

— Это была ваша единственная беседа с господином Пассеком? — спросил он, стараясь сохранить ровный тон.

— Да. Впоследствии он предпринял ещё одну-две попытки, но я избавил себя от подобных разговоров.

— Где вы были прошлой ночью? — без перехода спросил Бёмер.

— Что? Где я… С какой стати этот вопрос?

— На господина Пассека напали, и мы пытаемся установить, кто мог быть заинтересован причинить ему вред.

— И вы обращаетесь с этим ко мне? — Вольнер поднялся и театрально покачал головой. — Послушайте, что это? Мёртвый сезон? Ни сенсаций, ни преступлений? Иначе я решительно не могу объяснить, отчего вы крадёте моё драгоценное время подобными расспросами.

Макс и Бёмер тоже поднялись.

— Так где же вы были?

Впервые с тех пор, как они переступили порог, улыбка сошла с лица Вольнера.

— Это моё частное дело, и оно вас не касается. Если появятся дальнейшие вопросы, обращайтесь к адвокату банка. Его телефон и адрес указаны в выходных данных нашего сайта. А теперь, будьте любезны, покиньте помещение. У меня, видит бог, есть дела поважнее. Желаю вам доброго дня и всяческих успехов в борьбе с преступностью.

С этими словами он отвернулся, сделал несколько шагов к широкому окну, занимавшему половину противоположной стены, и замер, словно за стеклом разворачивалось нечто поистине увлекательное.

Когда спустя несколько минут они вышли из здания через широкую стеклянную дверь, Макс остановился и глубоко выдохнул.

— Вот же идиот.

Бёмер издал невесёлый смешок, в котором звенела вся накопившаяся ярость.

— Идиот? Нет, это не идиот, а надменный мерзавец. И одно ясно наверняка: врёт так, что стены трещат.

---

 

Отправить