Понедельник

 

В голове Макса бушевал отбойный молоток, желудок словно перетирали два увесистых кулака.

Он стоял, согнувшись над зеркалом в ванной, упираясь ладонями в края раковины, и вглядывался в собственное опухшее лицо — сейчас оно казалось ему как никогда чужим. Когда его в последний раз выворачивало после попойки, он и припомнить не мог. Как не мог припомнить, сколько джина в себя влил и в какой миг забылся на диване.

Думать об этом не хотелось. От одной мысли об алкоголе снова начинало мутить.

Восемь утра — а он чувствовал себя скверно на всех возможных уровнях: поверх тошноты и раскалывающейся головы немедленно навалилась мысль о Дженни.

Его отстранили. Именно теперь, когда Дженни нуждалась в нём, — после того, как её похитили, можно сказать, у него на глазах. Как он мог оказаться настолько беспечным и оставить её без защиты — зная, что этот безумец разгуливает на свободе и похищает женщин? Чтобы потом днями напролёт терзать…

— Нет, чёрт возьми!

Он вздрогнул от собственного голоса. В зеркале на него смотрели покрасневшие глаза, наполовину скрытые припухшими веками. Нет, он выглядел не ужасно. Он выглядел отталкивающе.

С отвращением отвернувшись, Макс шагнул в душ, стараясь не потерять равновесия. Голова всё ещё шла кругом.

Он провернул регулятор до упора вправо и рывком открыл воду. Ледяной поток вырвал у него короткий вскрик, но Макс заставил себя стоять и терпеть. Холод хотя бы отчасти вернёт его к жизни — он знал это по опыту. С минуту он дрожал под ледяной струёй, потом прибавил горячей и ещё какое-то время простоял, отфыркиваясь, под обжигающим паром. Растираясь полотенцем, почувствовал себя чуть живее.

О завтраке не могло быть и речи — он заставил себя выпить лишь большую чашку кофе, хотя желудок грозил взбунтоваться. В половине десятого Макс вышел из квартиры и направился к машине. Ноги ещё слегка подкашивались, но тратить время на передышку он не мог.

Он должен был найти Дженни.

Всю дорогу мысли неотвязно кружили вокруг неё — только вокруг неё. Воображение раз за разом рисовало жуткие картины: Дженни, теряющая рассудок от страха и боли, — и безумец, забавляющийся с ней в свои извращённые игры.

Макс то и дело бил кулаком по рулю.

Движение в центре было до того плотным, что к вилле Беаты фон Браунсхаузен он подъехал лишь в начале одиннадцатого.

Пришлось звонить дважды, прежде чем хозяйка открыла дверь и смерила его удивлённым взглядом.

— Снова вы? Я уже сказала вам всё, что могла, и не представляю, что к этому можно прибавить. — Приглашать его войти она явно не собиралась. — И, если позволите, — судя по тому, как вы сейчас выглядите, сколько-нибудь содержательная беседа с вами в любом случае маловероятна.

— Как насчёт пары историй об охотничьем домике вашего отца?

Лицо её переменилось так, что Макс понял: она мгновенно уловила, куда он клонит.

— Не представляю, какое отношение охотничий домик может иметь к вашему расследованию.

— Достаточно того, что представляю я. Когда вы были там в последний раз?

— А сами-то вы там бывали?

Её высокомерный тон действовал ему на нервы, но Макс понимал: нужно держать себя в руках, если не хочет неприятностей похуже временного отстранения.

— Фрау фон Браунсхаузен, я прошу вас всего лишь отвечать на мои вопросы.

— А иначе?

— Что — иначе?

— Если мне надоест отвечать — что тогда?

Что-то в нём сорвалось. Не исподволь, не постепенно — а разом, словно эта женщина нажала у него внутри на кнопку, над которой отчётливо значилось: «Не трогать».

— А тогда, возможно, ни в чём не повинную молодую женщину замучают до смерти. И вы сможете с гордостью заявить, что разделяете ответственность за её гибель, — потому что с успехом мешали расследованию, чёрт побери! — С каждой фразой его голос набирал силу.

Она сухо усмехнулась.

— Я? С чего бы мне мешать расследованию?

— Хотя бы из надменности и полного равнодушия к ближнему.

Презрение в её взгляде достигло предела.

— А может, этой молодой женщине придётся умереть просто потому, что вы бездарны и не способны сдвинуть дело с мёртвой точки?

— Или потому, что вам не хватает смелости признать свои лесбийские садомазохистские забавы — те самые, ради которых вы прячетесь с подружками в охотничьем домике отца.

В то же мгновение, как последнее слово сорвалось с его губ, Макс понял, что совершил грубейшую ошибку.

Лицо женщины будто окаменело.

— С чего вы это взяли?

— А разве не так?

Три-четыре секунды она не отводила от него пристального взгляда.

— Разговор окончен, — обронила она и захлопнула дверь у него перед носом.

Какое-то время Макс стоял неподвижно, в считаных сантиметрах от закрытой двери. Он тяжело дышал. Его распирало изнутри так, что больше всего на свете хотелось обрушить на тяжёлое дерево град ударов и потребовать, чтобы она немедленно открыла. Но та часть рассудка, что ещё хоть как-то работала, подсказывала: этим он ничего не добьётся, лишь усугубит положение.

Он отвернулся, тяжёлым шагом двинулся к машине и тронулся. Куда — не знал и сам. Сворачивал наугад то туда, то сюда, вливался в плотный поток, замирал на красных светофорах. Он не мог припомнить, чтобы когда-либо прежде оказывался в подобном состоянии — во власти смеси отчаяния и неприкрытой ярости.

Он проехал мимо дома Дженни и осознал это, лишь когда тот остался далеко позади. У памятника уланам Макс припарковался, вышел и по Инзельштрассе направился к музею Kunstpalast. В Почётном дворе остановился и попытался представить, как Дженни выходит из здания — быть может, в сопровождении мужчины — и садится к нему в машину.

Но если всё было именно так, кто-нибудь непременно должен был это заметить. Да, они опросили тех, с кем она общалась в тот вечер, — но как же быть с теми, кого на приёме не было? С теми, кто мог случайно проходить мимо и видеть, к кому Дженни села в машину или с кем ушла? Нужно… нет, не им. Это Бёмер должен разместить в газетах обращение к населению — и в нём…

Зазвонил мобильный. Звонок Бёмера. Что это — телепатия?

— Хорст, — торопливо отозвался Макс. — Хорошо, что ты звонишь, я как раз собирался…

— Стоп. Погоди, — громко перебил его Бёмер. — Ты ошибаешься. Ничего хорошего в моём звонке нет. Ровным счётом ничего. Я только что вышел из кабинета Горгеса. Вышел в тот самый момент, когда у него уже валил дым из ноздрей, — ещё чуть-чуть, и он бы изверг пламя. До тебя доходит?

— Нет, я… Послушай, вам нужно…

— Нет, чёрт побери, теперь слушать будешь ты. — Голос Бёмера набирал громкость. — Старик фон Браунсхаузен позвонил в прокуратуру и высказал подозрение, что ты мог проникнуть в охотничий домик его дочери. Мёллеманн тут же явилась к Горгесу и устроила ему форменный разнос. Скажи спасибо, что ты ему во всём покаялся. Против собственных убеждений он тебя прикрыл — наплёл что-то про неотложное подозрение в отношении Пассека и про безотлагательность обстоятельств. Но взбучки ему всё равно не миновать. Велел передать: если ещё хоть раз услышит твоё имя в связи с этим делом — умывает руки. И тогда ставь крест на карьере и ищи другую работу.

— Ладно. Но теперь послушай и ты меня: вам непременно нужно опубликовать обращение к населению — не видел ли кто Дженни после приёма на улице. В обществе мужчины. И опросить всех таксистов, что работали в ту ночь…

— Слушай, ты меня за новичка держишь? Всё это давным-давно запущено. Макс, повторяю: с этой минуты держись от дела подальше. И даже близко не подходи к жене Пассека — иначе тебе уже никто не поможет. Ты меня понял?

— Эта ледяная стерва, — кипел Макс. — Видел бы ты, как она со мной разговаривала. На то, что жизнь Дженни висит на волоске, ей глубоко плевать. Я чуть не сорвался.

— Макс. Ты понял, что я тебе сказал?

— Да, да, да. Я не глухой. Пока.

В ярости он опустил телефон и огляделся.

За время разговора он успел выйти из Почётного двора с противоположной стороны, перешёл улицу и теперь возвращался к машине через Рейнский садик.

Навстречу попадались прохожие — мужчина с собакой, тесно обнявшаяся молодая пара: смеются, упиваются жизнью. Макс поймал себя на мысли: пройдётся ли он когда-нибудь вот так с Дженни по парку? И тут же понял: чувства, которые он успел испытать к этой женщине всего за несколько дней, были глубже всего, что он когда-либо питал к кому бы то ни было. От одной только мысли, что её могут у него отнять, горло сдавило так, что стало трудно дышать.

Ему во что бы то ни стало нужно было поговорить с тем, кто знал его достаточно хорошо, чтобы понять, что с ним творится.

Такой человек был лишь один — сестра.

Он набрал домашний номер Кирстен, нетерпеливо выслушал гудки и сбросил, едва включился автоответчик. И тут же сообразил: сегодня ведь понедельник, сестра, скорее всего, на работе. Он позвонил ей на мобильный — и через пару секунд услышал её голос.

— Привет, это я, твой непутёвый брат. — Нарочито бодрые слова никак не вязались с его потухшим голосом.

— Что случилось? — без обиняков спросила Кирстен.

— Дело дрянь. Мне срочно нужно с кем-то поговорить. Можно я заеду к тебе после работы?

— Всё настолько плохо, как звучит?

Он замешкался — но лишь на мгновение.

— Хуже.

— Тогда через полчаса у меня. Ухожу со службы.

— Нет, я… — начал он и тут же осёкся. Сейчас было не до ложной деликатности. — Хорошо. До скорого. Спасибо.

---

 

Отправить