О смерти Петра Великого рассказываемо и писано было столь много различных известий, что публика, и в России, и в чужих землях не знала, а может быть и ныне ещё не знает, которому из сих толь различных слухов верить должно.

Столь много написано и распространено по Европе несправедливаго, сомнительнаго о последней болезни сего Великаго Монарха историками не врачами, что уже время осветить факелом истины мрак сей, время обратить внимание на различные слухи и мнимые доводы, и для зрелаго рассуждения о сём предмете употребить и врачебныя сведения.

Болезнь, которою Пётр Великий, безсмертне жить достойный, умучен преставился был от водянаго запора, с жестоким удручением и понуждением частым.

Деятельность его не знала покоя и презирала всевозможныя непогоды, а жертвы Венере и Бахусу истощали его силы и развивали в нём каменную болезнь.

Царь Пётр Алексеевич, известный под именем Петра I и под прозванием Петра Великого, умер в Санкт-Петербурге в ночь с 7 на 8 февраля 1725 года. Он страдал от задержания мочи, причиной чего была язва с воспалением шейки мочевого пузыря.

Да тщательно и верно смерть нашего Монарха изъявим, о чём никогда довольно плакатися не можем; сего от нас величество мужа требует: ибо таковых людей, которых житие нам во удивление было, какова и смерть им приключилась, всячески природным любопытством выдать ищем и желаем. Понуждает к сему и то, что о сём несовершенныя повести, от иностранных печатныя, произошли: как оныя много от сущей истины отстоят; понеже составлены из реляций куриозных, и совершеннаго известия о сём неимеющих людей начало своё имеют: то понуждают нас, дабы мы, как самовидцы-свидетели, которым всё сие известно есть, истинную повесть написали, которую, свидетельствующей нам совести нашей, никаковым работствуя страстем, прямо, как делалось, предложим.

Многие иностранные писатели почитают ложно каменную болезнь причиною кончины его, последовавшей 1726 года Января, 20-го дня. К сим писателям между прочими относятся Берхгольц (1), Вебер (2) и Рейхард ( 3 ).

(1) Bergholz Tagebuch in Buschings Magazin. XII, 508.

(2) Webers veiandertes Russland. II, p. 198.

(3) Die heutige Histoire oder dex gegenwartige Staat fon Russland von Elias Caspar Reichard. 1752. стр. 275.

Он, этот последний, за обыкновенные болезни Петра почитает ревматизм и каменную болезнь, говорит о венерической и о мнении других писателей, будто бы действовал в нём принятый в юности яд, который мог произвести рану и загноение в мочевом пузыре. Столь же несправедливо один отечественный писатель называет последнею болезнию Петра Великаго каменною. (См. «О рождении и воспитании Петра Великаго», изд. Вороблевским. 1975. стр. 1З9.)

Они соглашаются, однако, в одном, что болезнь сия сделалась опасною с 16-го января (1725), и что Пётр I только лежал в постели 13 дней. Всякому практическому врачу, однако, известно, что каменная болезнь, находится ли песок в почках, или настоящий камень в мочевом пузыре, может продолжаться несколько лет и тогда только сделаться смертельною, когда долговременное страдание последствием будет иметь изнурение тела и совершенное истощение сил. Последнее не могло произойти в 13 дней c Императором, наслаждавшимся крепким здоровьем. Также известно, по замечанию почти всех врачей, что в пузыре камень сказывается не задержанием, как случилось с Монархом, но напротив частым испущением мочи, что всё доказывает несправедливость предположения того. Разсечение, учинённое по смерти его, разрешило, наконец, все сомнения, поелику никак не могли найти камня.

Здоровье Петра Великаго, давно шаткое, окончательно расстроилось со времени возвращения его из Москвы (там он торжественно короновал свою жену 7 мая 1724 года. – Е.Г.); но он нисколько не хотел беречь себя.

Ещё в конце прошлаго 172З года так недомогать начал; и желая досады оной избыть, к Марциальным водам, на Олонец*, (куда и прежде сего случая приезжал) в надходящее время весеннее 1724 года восприять путь изволил. Но не было столько силы в врачебных водах, сколько требовала лютость болезни его. Мало бо нечто от оной немощи по легче, а не весьма освобожденна себя быть признавал Монарх. И когда в Москве послышал, (куда ради коронации супруги своей, Государыни Императрицы прибыл) что иныя таковаго же действия воды в заводах железных, в разстоянии от Москвы в 90 верстах, сысканы; то ко оным поход имел в начале лета. И чрез несколько дней употребляв, так себя возмнил быть здравым, что и вину немощи весьма искорененну быть подумал. Но не сходно оное мнение его было с здравия состоянием, и немощь не весьма отошла, но на время утаилася, как после самое дело показало. Ибо как скоро после из Москвы в Петербург прибыл, болезнь оная, скорым в пути поспешением возбуждённая, почала обновляться: хотя временно и утолялась, и будто нечто отрадное бывало.

*Зимой 1714 г. кончезерский работник Иван Ребоев, болевший сердечной болезнью, был послан на Равболото для присмотра за возчиками железной руды. На месте он обнаружил незамерзающий родник, испил из него воды и почувствовал серьёзное облегчение. О чудесном выздоровлении Ребоев рассказал управляющему Кончезерского завода, тот далее – олонецкому коменданту Виллиму Геннину. Геннин, зная об указе царя по поиску целебных вод, письменно доложил начальству, и осенью 1717 года Пётр I отправил своего медика Л.Л.Блюментроста к водам, с приказом исследовать найденную воду. Результаты обследования группы больных оказались положительными, и царь приказал Геннину построить деревянный дворец на месте источника. Железистая вода в честь бога войны и железа Марса была названа «марциальной». Сам Пётр I приезжал на лечение четырежды. Результаты лечения были настолько благоприятны, что Геннин был одарён царским портретом, усыпанным бриллиантами. После смерти Петра I курорт пришёл в упадок. Новое рождение курорта состоялось в 1964 году. С петровских времен сохранились павильоны, а также здание церкви апостола Петра и её колокольни. – Примеч. автора.

Однажды его величество (царь Пётр) завел речь об Олонецком источнике, который очень хвалил. При рассказе его о том, как он открыт и какие от него были чудесные исцеления, тайный советник Бассевич, присутствовавший при этом, сказал, что желал бы также съездить туда и полечиться. Государь начал этому смеяться и, взяв его за щеки, примолвил: Еу, ji hefft gar rode un dicke Backen, urn de Reise tho don, nodig tho haffen (э, у тебя щеки слишком красны и толсты, чтоб туда ехать); но когда тайный советник сказал ему на ухо, для чего желал бы попользоваться источником, он отвечал: «ну, это дело другое».

Пётр Великий, употребляя Марциальныя воды на Истецких железных заводах разстоянием от Москвы в 90 верстах по Калужской дороге, от Баева колодезя вправо, принадлежащих тогда заводчику Миллеру, куда привезён был и токарной станок и мне при том быть приказано было для телодвижения, кроме точения.

12-го [июня 1724], после обеда, император благополучно возвратился с железных заводов. Говорят, что он остался очень доволен тамошним минеральным источником… Железные заводы Мюллеров находятся в 90 верстах от Москвы, и место это называется Уголкой (Ugolka) по имени протекающей там небольшой речки.

Ещё в 1722 году, во время Персидскаго похода, открылись во Астрахани первые следы сей опасной у Петра I болезни. Смотри Голикова Деян. П. В. Часть VШ, стр. 277.

Великий Государь, по прибытии армии своей (в Астрахань после неудачного похода в Персию. – Е.Г.), доставя всем солдатам покойныя квартиры и всевозможное довольство, которое бы привело в забвение претерпенную ими на море бурю и бедствие, имел нужду и собственное своё здравие, изнурённое несказанными трудами и неусыпными о сохранении здравия всех воинов своих попечениями, поправить; и для того принужден был принять лекарство и по предписанию Доктора своего несколько дней не выходить из комнаты.

(Берхгольц, в дневнике ссобщает 20-го и 21-го декабря 1722 года о возвратившемся из Персидского похода императоре): 20-го. «Император в этот день принимал лекарство и никого не приказал впускать во двор». 21. государь и нынче принимает лекарство и до воскресенья никого не будет допускать к себе». И только 25 декабря записано: «С нынешнего дня император, по всегдашнему в это время обычаю, начал ездить на святочные пирушки».

Но ещё в мае 1721 года Лефорт говорил об астме, от которой царь очень страдал. Кроме того, думали, что у него внутри нарыв. «Помимо этих недомоганий, – прибавляет один дипломат, – был случай в Риге, который мог скоро всему положить конец, и весьма не своевременный. Богу известна причина, но заметили, что один из неряшливых пажей этого героя имел счастье заболеть одновременно со своим государем. Царь находился в агонии семнадцать часов и, едва поправившись, совершенно не думал беречься. Обратили лишь внимание на то, что он говел более усердно, чём обыкновенно, с коленопреклонениями и частым целованием земли».

[Царь, по слухам, сильно болел и раньше, например, весной 1708 года]. Лихорадка измучила его, что видно из писем к Головкину и Меншикову. К первому писал от 6 апреля: «Как говорят, где бог сделал церковь, тут и дьявол алтарь: хотя я всегда здесь яко в райском месте здоров был, но ныне не знаю, как с собою привёз лихорадку из Польши, хотя и гораздо осматривал у себя в санях и платье, ибо всю страстную седмицу мучим от неё был, и самой праздник кроме начала заутрени и евангелия по болезни не слыхал; ныне, слава богу, прихожу в здоровье, и ещё никуда из избы (а праздник зело непорядочен был, ибо, как память моя есть, всегда бывали мы в красном, а ныне принужден в сером). Сия лихорадка купно с гортанною и грудною болезнью, кашлем (что здесь зело ныне много) сама кончилась, а не удержана, и материи зело много худой вышло, что дохтор зело сему рад для начатия будущего леченья от скорбутики». Через день, 8 апреля, писал к тому же Головкину: «Прошу, которые дела возможно без меня делать, чтоб делали; как я был здоров, ничего не пропускал, а ныне бог видит, каков после сия болезни, которая и здешнее место Польшею сочинила, и ежели в сих неделях не будет к лечению и отдохновению времени, бог знает что будет». Получив от Меншикова известие, что шведы собираются наводить мосты на реках, Пётр отвечал ему 14 апреля: «Зело прошу о себе (понеже я ведаю, что сия игрушка меня не минет), дабы первее не позван был, пока самая совершенная ведомость (и с рассуждением, что оная статця может) о его, неприятельском, походе прямо на войска не будет, дабы мне хотя мало исправиться от болезни. Ибо сегодня от той ещё только день, как стал на двор выходить. Тако же с 20 дня сего месяца буду починать лекарства примать от скорбутики первые, а в конце сего месяца или в первых маия меркуриальные, для которых дохтур сказал десять дней не ходить тогда из хором. А сам, ваша милость, ведаешь, что николи я так не писывал, но бог видит, когда мочи нет, ибо без здоровья и силы служить невозможно, но ежели б недель пять или шесть с сего времени ещё здесь побыть и лекарства употреблять, то б надеялся, с помощию божиею, здоров к вам быть. А когда необходимая нужда будет мне ехать, извольте тогда послать ставить подводы: понеже о времени том вы можете лучше ведать, нежели здесь».

Большая часть иностранцев полагает главною причиною болезни его чирей около мочеваго пузыря. Самое недостаточное ошибочное описание болезни сей сделано г. Вольтером (Histoire de l’Empire de Russia sous Pierre le Grand par l’auteur de l’histoire de Charles XII., Tоmе. II 1764 pag. 237.) который предназначаем будучи в историки сего Великаго Монарха, и получил из Петербурга многие рукописные документы, для вспомоществования в занятии сём. Он почитает нагноение чирья причиною остановки в моче, а таким образом, смешивает действие (следствие) с причиною, утверждая, что Пётр I с начала 1724 года начал уже чувствовать истощение сил: но между тем известно, что он в том же году 5-го ноября, будучи в совершенном здравии, с неустрашимостию бросился в воду при Лахте и тем благодетельным подвигом спас жизнь 20 человекам…

Одарённый здоровьем необыкновенно крепким, Петр предъявлял всегда к нему чрезмерные требования. Он жил двойной и тройной жизнью.

К неприятностям от Монсовой истории присоединились неприятности от неисправимого Меншикова, у которого Пётр принужден был отнять президентство в Военной коллегии; президентом её был назначен князь Репнин. Макаров (его статс-секретарь) и члены Вышнего суда были также обвинены во взятках. Все это действовало на здоровье Петра. Он доживал только 53-й год своей жизни. Несмотря на частые припадки болезни и на то, что уже давно сам себя называл стариком, император мог надеяться жить ещё долго и иметь возможность распорядиться великим наследством согласно с интересами государства.

Два документа появились на Западе (да и в России имели хождение среди старообрядской оппозиции после смерти Петра). В первом назойливо подчёркивалось, что Пётр умер от «дурной почечной болезни». Второй документ был прямо-таки «государственным» подарком для противников России: речь идёт о «завещании Петра», в коем тот «повелевал завоевать Запад», сделать Россию хозяйкой Европы и превратить её в центр новой империи, подвластной религии православия. Весной 1982 года мне удалось прочитать в Ленинграде историю болезни Петра Алексеевича, собственноручно написанную доктором Блументростом в 1716 году, накануне выезда государя на воды в Карлсбад.

Никаких показаний на «дурную почечную болезнь» в этом десятистраничном итоговом документе нет и в помине. Пётр ехал лечить желудок, функция которого временами (чаще всего летом) нарушалась – начиналось это после азовских походов, в жаре; видимо амёбная дизентерия, болезнь, которая даже в те годы считалась не только не смертельной, но и не очень-то опасной, врачевали её легко, приступы снимали в день, от силы три. Значит, версия необратимой, да при этом ещё и «дурной» почечной болезни была угодна кому-то. Кому?

Самое нелепое, однако, мнение есть тех, кои полагали причиною последней болезни Петра Великаго яд, данный ему ещё во время юности. Сообщение сие, как утверждают они, случилось 1685 года в Троицком монастыре, от чего, как думают они, и происходили нервные припадки, кои обыкновенно, по их мнению, повергали его в излишнюю запальчивость. Хотя и справедливо, что Монарх сей, даже до смерти своей страдал довольно часто припадками, кои обнаруживались наклонением шеи на левую сторону и движением на лице мускулов, но сии припадки происходили от испугу, которому подвергся Он в юности, а не от яда.

Имелось [однако] обстоятельство, которое могло дать повод предположению, что Пётр Первый был отравлен своей второй женой Екатериной, чтобы избежать его гнева и мести, которую, как были уверены, он замышлял против неё из-за её скандальных и постыдных отношений с господином Монсом де ла Круа. Обстоятельство это состоит в том, что этот государь умер вскоре после того, как эта интрига была открыта, а царица Екатерина слыла женщиной достаточно ловкой и смелой для того, чтобы попытаться быстро и любым способом отделаться от оскорблённого и беспощадного мужа, гнев которого был особенно страшен, когда он его скрывал.

Другие авторы в сочинениях своих столь же несправедливо приписали болезнь его последствию сифилитической заразы… Какому из врачей не известно, что задержание мочи, от коей Император единственно и страдал, редко принадлежит к сифилитическим болезням. Ежели принять, что причиною сему была зараза, то недугу сему должны предшествовать совершенно другия местныя болезни; но сего не было при сём случае.

В течение трёх или четырёх последних лет, которые предшествовали его смерти, он страдал гонореей, которой, как он открыто заявлял об этом, его наградила генеральша Чернышёва. Эта последняя защищалась лишь путём ответных обвинений. Отношения царя с этой дамой были исполнены злобы и упрёков… Эта дама, признавая, что она была больна, приписывала возникновение этой болезни постоянным похождениям царя с разными особами. Этот довод не был лишён оснований и мог бы вполне послужить к её оправданию. Доктор Арскинс, англичанин по происхождению, являвшийся лейб-медиком царя, которому были известны его любовные приключения, говорил, имея в виду темперамент царя и то, как он им злоупотреблял, что в его теле сидел, видимо, целый легион демонов сладострастья.

Государь получил болезнь ещё в 1723 году и, не почитая её важною, сперва никому о том не говорил. А между тем болезнь усиливалась до такой степени, что делалась нестерпимою. Протерпев целый год свои страдания, может быть, порою забывая их в трудах и заботах о пользе Отечества, Он, этот могущественный Император, летом в следующем 1724 году объявил свою болезнь своему лейб-медику Блументросту.

В сентябре 1724 года диагноз его болезни выяснился: это был песок в почках, осложнённый следами венерического заболевания, плохо вылеченного, Царь страдал сильными болями в пояснице, у него вышел «довольно большой камень», а через несколько дней «куски гноя». На бедрах появились гнойные опухоли.

30 января 1725. …В ночь с ним (Монархом) опять сделался припадок задержания мочи, сопровождавшийся лихорадкой и сильными острыми болями. Вчера утром боли несколько утихли, но Царь все-таки призвал к себе одного итальянскаго доктора, приятеля моего, с которым пожелал посоветоваться наедине, в присутствии только переводчика. Доктора этого призвали так поспешно с приказанием, не мешкая ни минуты, явиться к Царю, что я перепугался, тем более что до сих пор прочие врачи не допускали его до особы Монарха, о котором рассказывали, будто у него опухоль в нижней части живота и множество других болезненных явлений, казавшихся опасными. Однако вечером этот доктор, наконец, приехал ко мне и успокоил меня. Он сказал, что хотя ему и приказано держать всё в тайне, но из дружбы ко мне и зная, какое участие я принимаю в здоровье Царя, он не скроет от меня истину. Он изследовал Монарха и, по его словам, наложенный ему на нижнюю часть живота пластырь служит лишь размягчающим средством для облегчения мочеиспускания. Задержание является следствием застарелой венерической болезни, от которой в мочевом канале образовалось несколько небольших язв. Все это нисколько не опасно, и как только острыя боли пройдут – а это должно случиться в несколько дней – он, доктор, надеется совершенно вылечить Монарха, если только он разрешит ему призвать на помощь одного французскаго хирурга. Хирург этот служит у меня и в самом деле обладает секретом вылечивать без всякаго риска, посредством одной испарины и скорбут, и самыя застарелыя венерическия болезни. Он многих лечил здесь и с замечательным успехом.

Я подумал, что в. с. интересно будет узнать эти, весьма немногие известныя подробности о состоянии здоровья Царя.

Периодическая болезнь Императора, от коей он страдал несколько месяцев в 1724 году и выздоровел совершенно, противоречит мнимым предположениямм сим. Неужели и тогда учёнейший врач, доктор Лаврентий Блюментрост (младший) [бывший царским лейб-медиком] при сифилитическом недуге не умел уничтожить способом всем известным болезнь, прежде, нежели она могла возыметь столь пагубныя последствия?

В советские времена профессор Михаил Покровский дополнил [приведённые выше] изыскания историка Валишевского, исключив из диагноза болезнь почек и оставив в нём один сифилис: «Смерть преобразователя была достойным финалом этого пира во время чумы. Пётр умер, как известно, от последствий сифилиса, полученного им, по всей вероятности, в Голландии и плохо вылеченного тогдашними врачами». При этом ссылок на исторические источники Покровский не приводит… В 1970 году Центральный кожно-венерологический институт в Москве, сделал официальное заключение о заболевании Петра Первого. Это был уникальный случай – правительство СССР и Академия наук, обеспокоенные отрицательным воздействием исторической сплетни на имидж страны, поручили светилам венерологии провести закрытое исследование истории болезни императора. Комиссия в составе профессоров А. Студницына, Н. Смелова, доктора медицинских наук Т. Васильева и кандидата медицинских наук О. Никонова пришла к однозначному выводу: «Пётр I умер не от последствий сифилиса. По имеющимся данным можно сделать вывод, что он страдал злокачественным заболеванием предстательной железы, или мочевого пузыря, или мочекаменной болезнью». Следует отметить, что большинство историков и биографов Петра Первого придерживаются именно этой версии.

Обстоятельное и справедливое описание болезни и кончины Императора Петра Beликаго есть бесспорно изданное покойным Петербургским Академиком Штелиным, поелику всё сие мог он заимствовать из уст Гофхирурга Паулсона, которой под присмотром Блюментроста пользовал Императора.

Я сообщу здесь вкратце подлинные обстоятельства – так, как я слышал их от бывшего тогда придворным лекарем господина надворного советника Паульсона, который под смотрением императорского лейб-медика Лоренца Блументроста пользовал государя в последние месяцы его жизни, то есть во время последней его болезни, кровопусканиями, клистирами и пр., а по кончине, вместе с английским лекарем и оператором (хирургом) Горном, вскрывал его тело.

Зимою в 1723 году Петр Великий получил болезнь в мочевом канале и около отверстия пузыря, которая иногда причиняла ему запор в моче и резь. Однако он никому о том не сказывал и даже не давал того приметить воздержанием от горячих напитков и наблюдением нужной в таких обстоятельствах диэты. Он кушал и пил, работал и веселился по обыкновению так, что никто и не подозревал, чтоб у него была какая-нибудь болезнь. Между тем болезнь усиливалась и, наконец, сделалась столь мучительна, что он не мог уже более скрывать своего состояния. И так открылся он сперва своему камердинеру и требовал от него, чтоб он достал лекарства от его болезни, не сказывая никому, что то надобно для него. В исполнение сего приказания и дабы не разгласить о том при дворе, камердинер не пошёл к императорскому лейб-медику или к придворному лекарю, но по несчастию рассказал обстоятельства болезни одному своему знакомому брабантцу, который тайно лечил от некоторых болезней и которого незнающий камердинер почитал за искуснейшего ескулапия. Он получил от него некоторые лекарства. Государь принимал их и чувствовал некоторое облегчение, но в самом деле не только совершенно не вылечился, но болезнь чрез несколько времени ещё увеличилась и летом в 1724 году открылась ещё гораздо сильнее с запором мочи и с нестерпимою болью. В сей крайности государь принужден был сказать лейб-медику Блументросту о своей болезни и лекарствах, которые он прежде принимал. Г. Блументрост скоро усмотрел опасность и, не осмелившись один лечить великого монарха, просил, чтоб призван был на помощь к нему доктор Бидло из Москвы. Между тем употребляемы были все способы к предупреждению воспаления в больных членах и к выпущению мочи. Английский оператор Горн делал операции, но тщетно, ибо по большей части вместо урины выходило несколько крови и гнойной материи. Наконец удалось ему столько отворить отверстие пузыря, что вышло урины с пивной стакан. Какое ужасное мучение должен был государь при этом терпеть, сие можно себе представить по тому, что он, в продолжение операции, одною рукою лекаря Паульсона, а другою аптекаря Липгольда, которые должны были держать его, так крепко сжал, что у них на теле остались синие пятна.

Не повторяя все известия, мы заметим кратко, что ещё зимою (1723-1724) Монарх страдал затруднением в моче (strangurie), но легко и неопасно. Летом 1724 года сия болезнь в высочайшей степени возвратилась с великою болию и превратилась в совершенное задержание (ischuriе). Доктор Лаврентий Блюментрост пользовал больнаго и для совета вызвал из Москвы славнаго Николая Бидлоо. При усиливающейся боли оператор англичанин Вильгельм Горн, вкладывал катетер, хотя и безуспешно.

Безпокойныя движения Царя и порывы гнева, которым он предаётся, показывают силу волнующих его страстей; колеблясь между гневом и опасением, он часто переходит с места на место. Отправления природы задерживаются не дающей ему покоя безсонницей; окружающие же его, желая скрыть слишком очевидную действительную причину этого безпокойства, распускают слух, будто безсонница причиняется призраками.

Несколько недель Блументрост не мог ни на один час отлучиться от двора ни днём, ни ночью… Прошло четыре месяца, в которые государь лежал в постеле и не прежде как в сентябре Император получил желаемое облегчение и от врачей обещание желаемого облегчения и надежды к совершенному выздоровлению; к тому же болезнь тогда облегчилась; врачи, разумеется, думали, что Государь поправился, потому что он ходил в покое и в таком расположении духа, что даже мог выходить на улицу.

8 сентября 1724. Здоровье императора все ещё не вполне поправилось, однако ж, говорят, его величество все-таки чувствовал себя лучше, чем несколько дней тому назад.

12-го [сентября 1724 года]. Его величество император всё ещё не оправился совершенно от болезни, почему лейб-медик продолжает постоянно ночевать при дворе.

Мы имеем право заметить от себя, что Пётр Великий уже был знаток в медицине и хирургии того века, и особенно в хирургии играющей важную роль при операциях на войне, но медицина прежнего времени была ограниченна, потому что химия была ещё в детстве и смешалась с понятиями о флогистоне, философском камне и о вечном движителе, чем взбудоражила семнадцатый век, эти прелести земнаго счастия сбили учёных с их пути и повредили науке, введя в них, быть может, непростительные средства для нашего времени. Но окончим эту нашу параболу, стоит прочесть школу медицины прежнего времени, чтобы взвесить все ужасы её влияний; по мнению врачей нашего времени, применение медицины несло за собою несомненный вред.

Очень понятно, что Блументрост, увидя опасную болезнь Государя, сам имел понятие в медицине, следовательно, вполне имел право ценить искусство и науку, потому и просил, чтобы был призван доктор Бидло из Москвы; между тем были приняты все меры к тому, чтобы унять воспаление в больных частях. Этот врач после того ни на один час не отлучался от Государя ни днём, ни ночью и для безпрестанных припарок и промывательных, держал при себе аптекаря Либгольца и лекаря Паульсона.

13-го [сентября 1724 года]. Сегодня после обеда император уж опять разъезжал часа два по реке на маленьком новом буере, который, как мне сказали, выстроил денщик Василий Петрович и ход которого его величество хотел испытать. Поравнявшись с крепостью, они начали салютовать ей, и она отвечала тремя выстрелами. Этим возвещено было городу, что император снова может ездить по реке. Однако ж надобно опасаться, не слишком ли это опять для него рано, в продолжение последней своей болезни он уж несколько раз позволял себе прежде времени выходить из дому и всегда чувствовал себя после того очень нехорошо.

16 сентября 1724. Царь всё ещё страдает задержанием мочи. Он, правда, из-за этой болезни не лежит, но она всё же мешает ему заниматься делами. С тех пор, как он стал пить олонецкия воды, поспешно привезённые сюда на почтовых, у него началось обильное извержение слизи. Уверяют, будто болезнь эта ничтожная, но лица, наиболее близко стоящия к его Царскому Величеству и с которыми я поддерживаю постоянныя сношения, опасаются её последствий.

17-го [сентября 1724 года]. Камергер императрицы Балк уверял, что император теперь совсем оправился и только по неотступным просьбам врачей не будет ещё несколько дней выходить из комнаты, что болезнь его величества давно бы уж прошла, если б он захотел поберечься как следует. Когда речь у нас зашла об олонецких водах, камергер сказал, что они удивительно были бы полезны государю, если б он только при употреблении их щадил себя и соблюдал надлежащую диету в пище; но что для него это дело почти невозможное, потому что он решительно не может обойтись без холодного кушанья в особенности и некоторых других вещей. Его величество будто бы ещё вчера говорил, что зимою непременно поедет опять в Олонец и будет пользоваться тамошними водами. Балк рассказывал нам о разных случаях, показавших необыкновенное действие этих вод

18-го [сентября 1724 года]. Сегодня после обеда император ездил по реке на своей маленькой яхте и салютовал как Адмиралтейству, так и крепости, которые с своей стороны отвечали ему. Но во время этой прогулки его величество, говорят, постоянно оставался в каюте и не решался выходить из неё.

20-го [сентября 1724 года]. Так как ветер в этот день был очень благоприятный и погода стояла довольно ясная, то его величество император решился поездить немного по реке со всею флотилиею. Поэтому в час пополудни выкинули флаг буеров и одним пушечным выстрелом подали сигнал к приготовлению для катанья всех маленьких парусных судов, а часа в три дано было знать тремя пушечными выстрелами, чтобы они собирались к «Четырём Фрегатам» (так называлась закусочная-австерия на европейский лад, в которой любил бывать Пётр. — Е.Г.). Вся императорская фамилия также съехалась туда и оставалась в доме до тех пор, пока флотилия собралась и могла отплыть. Император, казалось, был довольно свеж… Находящийся близ Сената кофейный дом, известен под именем «Четырёх Фрегатов». Он назван так в честь известной первой победы над шведским флотом, когда под командой самого царя были отняты у неприятеля четыре фрегата. За ту битву его царское величество был произведён князем-кесарем Ромодановским в адмиралы.

22 сентября у него сделался сильный припадок, говорят, он пришёл от него в такое раздражение, что прибил медиков, браня их ослами…

Царь рассердился и произнёс ходячее между Русскими слово, которое означает слабость ума: он назвал их дураками (Durackos).

В бытность в Олонце при питии Марциальных вод Его величество, прогуливаясь, сказал: «Врачую тело своё водами, а прочих примерами; и в том, и в другом исцеление вижу медленное. Все решит время, на Бога полагая надежду».

24-го [сентября 1724 года]. Императору, как говорят, сделалось опять хуже, почему обер-камергер почти ежедневно ездит ко двору и осведомляется о здоровье его величества.

27-го [сентября 1724 года]. Император был сегодня в церкви Св. Троицы и слушал там обедню, а потом, поутру же, посетил дом «Четырёх Фрегатов», где посидел несколько времени и выпил рюмку водки…

Англия и Франция дают Петру Титул Императорский. Титул сей формально признаётся 5-ю статьёю трактата 1724 года.

Между тем в сентябре месяце (1724) Император несколько оправился, и все ожидали совершеннаго его выздоровления.

3-го [октября 1724]. Вчера хоть и был уже сильный мороз, однако ж император сегодня рано утром все-таки поехал в Кронштадт, где пробудет дня два, а потом проедет в Петергоф, куда завтра отправится и императрица.

28-го [октября 1724]. …вечером, когда император был у генерал-лейтенанта Ягужинского, на Васильевском острове произошел пожар. Его величество тотчас отправился туда и потом, когда огонь потушили, воротился опять к Ягужинскому. В собравшемся там маленьком обществе было очень весело.

В этом расположении здоровья сам Государь считал себя свободным от опасности и, не говоря ни лейб-медику и никому из врачей, приказал приготовить яхту, которая должна быть перед дворцом и стать на якоре, это было в начале октября в хорошую осеннюю погоду. Он поехал в Шлиссенбург, чтобы осмотреть в Ладожском канале оконченную работу Миниха, бывшего в то время фельдмаршалом. Лейб-Медику Блументросту велел не прежде, как того же утра дать знать, чтобы он собрался с ним не в дальнюю поездку и взял бы с собою лекарств и людей, какие, по его мнению, нужны. Блументрост испугался от этой несвоевременной поездки Императора и немедленно приехал ко двору, но никакими доводами не мог удержать Государя от намерений, должен был идти на яхту и для всякаго случая взял дорожную аптеку и лекаря IIаульсона.

Будучи на строении Ладожскаго канала и радуясь успешной работе, к строителям Государь говорил: «Невою видим мы из Европы ходящия суда, а Волгою и сим (указав на канал) увидят в Петербурге торгующих персиян». Желание Его величества было безмерное соединити сим море Каспийское с морем Балтийским и составить в государстве своём комерцию северо-западную и восточную чрез сопряжение рек Меты и Тверды одним каналом. Из Финландскаго залива чрез Неву в Ладожское озеро, оттуда чрез реку Волхов в озеро Ильмень, в которое впадает Мета, а тою рекою до реки Тверды, впадающей в Волгу, а сия в Каспийское море.

Из Шлиссенбурга Император поехал по Ладожскому далеко уже проведённому каналу. Там, всё осмотрев, и дав повеление о продолжении этой важной работы, поехал потом в старую Ладогу, а оттуда в Новгород и на самый конец Ильменя озера в старую Русь, дабы осмотреть повеленное исправление тамошних солеварен, и канала, начатаго по его повелению и для легчайшего провозу нужного дровяного лесу для солеварен. В этой поездке и в безпрестанных упражнениях прошёл почти целый октябрь и при переменной осенней погоде, ещё не совершенно здороваго Государя.

2-го [ноября 1724], после обеда, император благополучно возвратился в С.-Петербург, но накануне, на обратном пути из Дубков, он подвергался на воде большой опасности во время свирепствовавшей сильной бури, и одно из его судов погибло, так что с него только два человека успели спастись вплавь.

5-го [ноября 1724] у одного немецкого булочника, живущего в соседстве императорского зимнего дворца, была свадьба, на которой присутствовали и тафельдекеры его высочества. Император, вероятно мимоездом, услышав музыку и любопытствуя видеть, как справляются свадьбы у этого класса иностранцев, совершенно неожиданно вошёл в дом булочника с некоторыми из своих людей, приказал накрыть там два особых стола, один для себя, другой для своей свиты, и более трёх часов смотрел на свадебные церемонии и танцы. Во все это время он был необыкновенно весел.

5 ноября Пётр на яхте своей прибыл в Петербург, но не пристал к берегу, а прямо направился на Лахту, близь Петербурга в Финском заливе, чтобы побывать в Систербеке, где у него был устроен оружейный завод.

Но на Лахте нечаянный случай вверг Импетатора опять в ту же болезнь, которая так счастливо окончилась за несколько месяцев.

Погода была очень бурная, которой всегда богат ноябрь, к тому же почти ночь, как Император, не доезжая одной версты до Лахты, увидел с яхты небольшой бот, плывущий из Кронштадта, на котором было очень много солдат и матросов, и который в виду яхты сел на мель.

Император тотчас послал к нему шлюбку, но шлюбка ничего не могла сделать. Государь гневался, не спуская глаз, и печалился, увидя, что несколько человек были унесены волнами и полумёртвыми вытащены из воды.

Наконец, терпение Петра лопнуло, и он сам вознамерился ехать для спасения людей и судна. Не доехав до судна по причине мели на несколько сот шагов, он выскочил из шлюбки и пошёл по мели к боту, причём помогал стаскивать и спасать людей, из которых более претерпевших и едва стоявших на ногах, велел отвесть в ближние деревни и подчинить медицинскому надзору.

Конечно, Государь, будучи по пояс в воде, так при этом промочил платье, что должен был переменить его; но он это ни во что не ставил, находя удовольствие в том, что своею персоною мог снять с мели бот и спасти слишком двадцать человек от смерти, не воображая того, что сам он тем проложил дорогу к смерти.

Осенью 1724 года с ним сделался сильный припадок, но, несмотря на это, он отправился осматривать Ладожский канал, потом поехал на Олонецкие железные заводы, оттуда в Старую Руссу; в первых числах ноября, возвращаясь в Петербург, он увидал, что у местечка Лахты плывший из Кронштадта бот с солдатами сел на мель; не утерпев, Петр сам поехал к нему и помогал стаскивать судно с мели и спасать людей, причем стоял по пояс в воде. Припадки немедленно возобновились.

Монарх, почитая себя совершенно здоровым, предпринял без ведома и согласия врача своего морское путешествие в Шлиссельбург, потом в Систербек, и пристал в Лахте, маленькой деревне, лежащей при Финском заливе недалеко от резиденции. Случайно в этот самый день бот, на коем сидели солдаты и матросы, вышел из Кронштадта, опрокинулся и сел на мель. Так как нельзя было вдруг свезти бот, то для спасения погибающих явился сам Император и одушевляемый пламенною любовию ко благу человечества, соскакивает из шлюбки своей в воду. И таким образом, будучи в сие холодное время в воде по пояс, содействовал ревностию своею спасению жизни более, нежели двадцати человекам. Но сей поступок имел весьма вредное влияние на здравие Его, и по возвращении Его в Петербург прежний недуг возобновился.

Пётр умер, как жил, погибнув от трудов, но ещё раз принеся в жертву свой сан государя страсти собственноручной работы. Все, что было геройски-чрезмерного, необдуманного и несоразмерного в вездесущности его усилий, лишний раз обнаружилось на склоне его жизни. Всегда он упускал из виду ту истину, что геройство матроса и главы государства не могут быть одинакового свойства. Он спас лодку и, может быть, жизнь нескольких человек, но подверг опасности большой корабль и многочисленную команду, начальство над которыми ему было вручено.

Император провёл на Лахте всю ночь и когда на утро хотел ехать, но прострадав всю ночь лихорадкою и воспалением в животе, поторопился в Петербург; по приезде, он слёг в постель и со дня на день стал чувствовать, возобновление старой своей болезни.

Его величество, чувствуя в себе болезнь, но пренебрегая оную, в сырую погоду отправился на Ладожский канал, а оттуда в Систербек водою и по возвращении, видя оную умножившуюся, говорил: «Болезнь упряма; знает то натура, что творит, но о пользе государства пещись надлежит».

8-го [декабря 1724 года]. Император не совсем здоров и пьёт пирмонтскую воду.

В Новый [1725] Год, на празднике, в Сенате явился Калмыцкий Князь во Французском кафтане.

Во время последней болезни Петра I-го, чтобы развеселить и разсеять его, придумывали разныя забавы, из которых некоторыя были недостойны порядочнаго общества. Связывали, например, вместе до тридцати салазок на разстоянии сажени друг от друга. На них сажали простых людей, которым приходилось, держась за салазки обеими руками, скорчиваться до такой степени, что они упирались коленями себе в подбородок. В первыя санки впрягали гуськом шесть лошадей и пускали в скачь. Пока неслись по прямой улице, зрелище было забавно; но если уклонялись от прямаго направления, или повертывали в другую улицу, то многия салазки, особенно последния, налетали на остальныя или на угол поворота и опрокидывались. Вывалившихся подвергали разнаго рода штрафам, не взирая на полученные ушибы и увечья.

Роковой для России, первый месяц 1725 года начался забавами при дворе. Встретив новый год обычным молением ко Всевышнему о ниспослании благодати его державе, в соборной Троицкой церкви, и угостив потом своих знатнейших сановников во дворце обеденным столом, Государь, в весёлом расположении духа, устроил одну из тех придворных шуток, которые, согласуясь с духом того времени, нередко повторялись в Петербурге и были не пустым подражанием Европейским обычаям, но средством к достижению целей, известных одному только преобразователю. Он составил род конклава, для избрания преемника умершему за несколько месяцев перед тем второму князю-папе Петру Ивановичу Бутурлину. Собрание назначено быть в доме предместника покойнаго Зотова. На крыльце, с улицы, было повешено по два, разной величины, колокола свинцовых, деревянных и из обожжённой глины. В зале, определённой для избрания папы, обитой соломенными рогожами, поставлен, на возвышении с шестью ступенями, трон, обтянутый красным холстом; на троне, подле багроваго цвета бочки, сидел живой Бахус, который целую неделю не протрезвлялся. Но обе стороны трона, на возвышении, стояло двое кресел, по правую для председателя собрания, князя-кесаря, по левую для будущаго папы. Далее, у противоположной стены, разставлено тринадцать стульев с намалёванными на спинках изображениями Бахусов в различных положениях. В другой комнате, где указано быть конклаву, устроено четырнадцать ложь, отделённых одна от другой соломенными же рогожами. В каждой ложе повешено, вместо ламп, по лаптю. Посередине поставлен только длинный стол, а на нём глиняные болваны медведя и обезьяны да небольшой деревянный сосуд для вина, сделанный в виде Бахуса; на полу две бочки, одна с напитками, другая с съестными припасами для кардиналов, на время их заключения.

Заседатели, к которым присоединился сам Император, собрались 3 Января, в два часа по полудни, в доме Бутурлина, откуда процессия потянулась в следующем порядке: за маршалом в обыкновенной одежде, с жезлом, обвитым красным сукном, шли двенадцать флейщиков – каррикатура папских прислужников – в красных платьях с жёлтыми отворотами, имея в руках дудочки и ложки с побрякушками. За вторым маршалом шло шестьдесят певчих, далее сто гражданских и военных чиновников до генерал-лейтенанта включительно, в обыкновенных мундирах. По трое в ряд. За третьим маршалом, в кардинальском облачении, с накинутым красным плащём на беличьем меху, шли по двое: князь Репнин с каким-то сановником, генерал Бутурлин с адмиралтейским басом (шуточное прозвание генерал-маиора Головина), который был одет кардиналом, и потом Государь, в красном коротком кафтане, рядом с князем-кесарем в кардинальском одеянии. Государя сопровождал карло в чёрной одежде, со свёртком бумаги в руке; он изображал секретаря конклава. Позади их шли четыре записные кардинала в своих епископских рясах. За ними шесть заик, представлявшие папских ораторов. Каждый из них заикался на свой лад и был совершенен в своём роде. Дале в каррикатурной процессии следовал Бахус, несомый на носилках толпою своих усерднейших почитателей. Багровый лицом, сидя верхом на бочке и держа в руках серебряный кувшин и чарку, он выполнял свою роль в совершенстве. Сидевший за ним сатир держал над его головой серебряную вызолоченную статуйку Бахуса, а впереди шёл старик с еловой хворостиной, которой курево заменяло кадильный дым. За этой толпой, другая тянула на устроенной для того машине огромную деревянную чашу – обыкновенный экипаж князя-папы. Шедший потом оратор, в дымной чёрной мантии и в четырёхугольной шапке из чёрнаго бархата с серебряной бахрамой, нёс предлинную лопату с измалёванной личиной Бахуса. Наконец, семь кардиналов в полном убранстве, держа перед собой такия же личины и имея в руках по книге песен, в честь разгульнаго бога упоения, заключали шествие.

По улицам, где проходила процессия, горели смоляныя бочки. Императрица издали следовала за нею в карете. У дома Зотова процессию встретила толпа гостей страшным гамом, колотя деревянными молотками в пустыя бочки. Кардиналов заперли в конклаве, приставив к дверям крепкую стражу. Император, изрядно повеселившись с гостями в другой комнате, весьма поздно оставил общество тихомолком, замкнув за собою двери и приложив к ним печать. На другой день, в шесть часов утра, он возвратился и выпустил заключённых. Кардиналы перешли в большую залу, назначенную для избрания, и воссели на указанныя им стулья. Тут они должны были выбрать из своей среды трёх кандидатов и сильно защищать качества, которыя делали их достойными избрания в папы. Но между ними завязался жаркий спор, кого из трёх кандидатов предпочесть его товарищам, и они напоследок решили кончить распрю большинством голосов. Три раза собирали голоса, и столько же раз они равно оказывались в пользу всех троих кандидатов. Положили открыть баллотировку. Призвали для раздачи шаров аббатиссу конклава, Княгиню Голицыну, и жеребий выпал провиантскому коммиссару Строгосту. Тогда кардиналы подняли новаго папу и посадили в его кресла. Некоторые из них горько всплакнули с досады, что не им досталась эта честь и блаженство. Место папы было тёплое и приятное: оно доставляло две тысячи рублей годоваго жалованья, казённую квартиру, для которой отводился целый дом в Петербурге и другой в Москве, пива и водки из придворнаго погреба столько, сколько душа его и его домашних принять могла, не считая многих других удовольствий, как например того, что всякаго звания особа без исключения повинна была целовать у него руку, под опасением значительной денежной пени в случая упущения. У новоизбраннаго все присутствующие лобызали туфлю, а он из своих рук подчивал их водкой, которую цедил из помещённой на троне бочки лежавший при ней Бахус. По окончании этой церемонии папу пересадили с кресел в помянутую выше огромную чашу и обнесли в процессии по зале; наконец, опустили, вместе с чашею, в ещё огромнейший чан, наполненный пивом, которое папа, черпая направо и налево, подавал подходившим. Потом собрание было угощено обеденным столом, за которым хозяйничала аббатисса с помощью трёх прислужниц и где много было выпито за здоровье нового папы. В заключение всего лысые старики носили папу по улицам, и собрание разошлось, в ожидании торжественнаго коронования оффициальнаго главы пьяниц, при первом весёлом случае.

Сие продолжалось с некоторою переменою до декабря; иногда боль утихала, так что Пётр Первый мог ещё присутствовать лично в празднике Крещеная 6 Января 1725 г. В праздник сей от жестокаго холода Государь простудился снова, и от сего времени час от часу ему становилось хуже, особенно c 16 Января так Он сделался безнадёжен, что Лейб-медик Его Блюментрост почёл, за лучшее сочинив описание болезни, послать оное к двум известным и знаменитейшим врачам в Европе Герману Боергаве в Лейден и Ернсту Шталю в Берлин, испрашивая их совета. С таковым же намерением собрал он всех находившихся в Петербурге врачей, но без всякаго успеха.

Знаменитейший в Европе медик Боергав, к оторому обратился леёб-медик Петра, был туг на ухо. С ним ездил по больным хирург Маут, который показывал ему знаками, что говорили больные.

Очень скоро после праздника св. Крещения 1725 г., император почувствовал припадки болезни, окончившейся его смертью. Все были очень далеки от мысли считать её смертельною, но заблуждение это не продолжалось и восьми дней. Тогда он приобщился св. Таин по обряду, предписываемому для больных греческою церковью.

Все средства, к которым прибегал государь, так и не смогли излечить его от этой болезни, потому что его несдержанность, будучи сильнее его рассудка и предостережений врачей, сделала все их усилия и всё их искусство бесполезными. Достоверность этого факта опровергает всё, что было высказано предположительно и ложно некоторыми современными, плохо осведомлёнными авторами. Одни из них утверждали, что государь был отравлен, а другие – что он умер от сильного насморка или катара, вызванного чрезмерным охлаждением во время церемонии освящения вод или Крещения. В действительности его смерть была вызвана застаревшей язвой на шейке мочевого пузыря, где произошло воспаление, вызванное несколькими стаканами водки, которые он выпил, несмотря на увещевания его врачей и его фаворита Ягужинского, не столько для своего удовольствия, сколько для того, чтобы воодушевить своим примером всех присутствующих на шутовском празднике, который он давал в конце января месяца. Этот праздник давался как для того, чтобы рассеять домашние неприятности, которые его сьедали, так и для того, чтобы скрыть эти неприятности от окружающих, которых он не считал так хорошо осведомлёнными, как он сам.

Уже в декабре состояние его болезни приняло грозный характер и, несмотря на силу, которою был одарён Пётр Великий, воспаление внутренностей угрожало антоновым огнём.

1724 год, памятный в истории северного края последним посещением Петра Великого учреждённых им заводов, замечателен и в жизни Фаддея, местного юродивого.

Государь после беседы с ним сказал:

– Прощай, почтенный и блаженный старец Фаддей, в молитвах своих воспоминай и на путь нас благослови!

Фаддей отвечал:

– Господь Бог благословит вхождение и схождение твоё отныне и до века!

Потом от полноты своих чувств, со слезами на глазах, выразился, что видит Петра в последний раз, дополнив:

– Не бывать, не бывать, надёжа-государь, не бывать!

Эти слова остались замеченными в памяти многих и даже во внимании самого Петра. Говорят, государь приказал иметь надзор за юродивым…

<…> Пред кончиною, одержимый тяжким недугом, император вспомнил о предсказании Фаддея и послал курьера на Петровские заводы с повелением освободить юродивого и производить ему посмертный пенсион.

1-го [Генваря]. Празднество новому лету и был феерверк на Троицкой площади, против Канцелярей.

6-го. По утру Его Императорское Величество изволил прибыть в церковь Исакия и тут отслушал литургию, где стояли два полка Гвардии, Преображенской да Семёновской; и, оные распорядя, пошёл со оными строем по берегу Невы реки и в Преображенском полку Сам Своею высокою Особою присутствовал полковником. И дошед до Почтоваго двора, спустился на реку Неву и по оной следовали до стоящей на той реке Иордани; и близ оной, дошед, совокупился с прочими полками и поставил оные овалом кругом Иордани, где, по отправлении Божественной службы, палили из мелкаго ружья беглым огнём, а с Санктпетербурской крепости из пушек; потом Его Величество с Гвардиею паки пошёл строем и, дошед до Своего Двора, оные полки приказал роспустить.

9-го. Была свадьба денщика Его Величества Василья Поспелова слуги Мишки на гудошнице Настасье, на которой присутствовали Его Императорское Величество, и Ея Величество Государыня Императрица и многия знатныя особы; и для той свадьбы были собраны все гудошники.

17-го. Его Императорское Величество заболел и никуды ездить не изволил.

18-го. Тож.

19-го. Его Императорское Величество сегодня исповедывался.

Так в скорби оной, инное время лучше, а инное хуждше с ним делалось; и в начатом 1725 году, Генваря в 16 день, смертоносную силу возъимела болезнь. И такая начала быть трудность в испражнении воды, которая часто напиралась, что за прелютейшую резь, терпеливый и великодушный в инных случаях муж от вопля не могл себя удержать, и сколь жестока болезнь оная была, сам он пред всеми тамо бывшими философским подтвердил словом: сам сказывал, что из меня де можно познать, коль бедное животное есть человек смертный.

В страшных страданиях физических, с полным признанием человеческой слабости, с требованием подкрепления свыше, подкрепления религиозного, умирал величайший из исторических деятелей.