Вот главные занятия Государя около этого времени. Пользуясь случаем сблизить Россию с Европой, Пётр принял участие в союзе Австрийскаго Императора с Королём Испанским и некоторыми Немецкими князьями. Уверенный в превосходстве морскаго сообщения с чужими краями Европы перед сухопутным, он запретил отправлять туда сухим путём валовые товары, как-то юфть, сало, воск; – затевал, по-видимому, экспедицию в Ледовитое море для промышленной цели, велев Архангельскому купцу Баженину построить и оснастить три Гренландских корабля и сделать к ним три бота и осьмнадцать шлюпок; – отправил капитана Беринга для определения взаимных пределов Северной Азии и Америки. Пётр сам написал ему руководство, в котором, повелевая сделать в Камчатке или по близости один или два бота с палубами, предписывает идти на север, возле восточнаго берега этой страны и далее, и искать, где она сошлась с Америкой, к которой, по его предположению, она примыкает, «понеже оной конца не знают»; велит «доехать до какого города Европейских владений, или, ежели увидят какой корабль Европейский, проведать от него, как оный называют, и взять на письме, и самим побывать на берегу, и взять подлинную ведомость, и поставя на карту, приезжать сюды». Вручая Берингу инструкцию, Пётр дал ему на словах полнейшее наставление; притом поручил это дело главному попечению своего генерал-адмирала. Далее Император велел испытать представленную ему механиком Детлевом Клефекером модель машины perpetuum mobile, допуская возможность и предполагая пользу открытия самостоятельной двигающей силы. Ограждая общую выгоду от неправых барышей торговцев, Пётр определил достоинство и цену первых потребностей хозяйства: съестных припасов, дров, скота, сена, строеваго леса; назначил приставов для надзора за правильным ходом торговли, указал для нея места, издал постановления против перекупщиков. Постоянно озабоченный размещением полков по квартирам, Пётр ещё и в это время дал многие собственноручные указы по этому предмету разным лицам: в одних он говорит о переписи душ для соразмернаго расположения полков, в других об отдаче под казармы опустелых казёниых строений, о постройке новых полковых дворов, и проч. Также дал указ о наборе недостающих рекрут. По получении известия о нападении на крепость Святаго Креста одного из сильнейших Дагестанских владетелей, который принёс было покорность Русскому Монарху, и об отражении неприятеля генерал-маиором Кропотовым, Пётр снабжает главнокомандующаго в Персии, генерал-лейтенанта Матюшкина, подробною инструкциею на будущее время. Замечая лишнюю тягость людям от содержания караулов, Государь велит свесть те, которые учреждены только для летняго времени, например у пристаней, где собираются перевозныя деньги. Даже посреди самых лютых страданий, к концу месяца, великий хозяин России издал указ, имеющий целью скорейший сбыт казённых товаров, как-то икры и клею. Он велел выдавать жалованье всем чиновникам адмиралтейской коллегии и ея контор из денег, выручаемых от продажи этих товаров. Кораблестроение было вечною заботою Петра: около этого же времени он вновь исправил чертёж карабельных размеров. Почти всё это сделано Петром в одну первую половину месяца, когда телесныя мучения ещё не могли прерывать течение его мыслей. По этому видно, что разнообразная умственная деятельность Великаго была тогда на всём своём могучем ходу. И каких новых плодов нельзя было ожидать от ея дальнейшаго творческаго движения? Множество начатых дел оставалось кончить, направить сильною рукой, уладить тонкою, всевидящей сноровкой, укрепить величественным, безошибочным взглядом ободрения. Вот, что ещё, сколько мы знаем, оставалось в числе забот Петра, кроме новых, о которых помянуто выше: – устроить южные берега Каспийскаго моря для утверждения торговли с Индией; отправить в Индию экспедицию для той же цели; съездить в художественную Италию и полудикую Сибирь, до самаго Китая; видеть конец Ладожскаго канала; проложить другие пути сообщению Каспийскаго моря с Финским заливом и Белым морем; перерыть каналы Васильевскаго острова; достроить Балтийский порт; возвдвигнуть Фарос в Кронштадте; руководить трудами Академии наук, которая не была еще открыта; завести в Малороссии тонкорунных овец; видеть свод законов; принудить Польшу не гнать иноверцев; возстановить Герцога Голштинскаго, мужа старшей дочери Анны, в его наследственных владениях; – дать почувствовать Европе могущество юной России.

Он назначил Беринга (капитана) для открытия пути в восточную Индию через Ледовитый океан.

За три недели до смерти Петр занимался составлением инструкции руководителю Камчатской экспедиции Витусу Берингу. Нартов, наблюдавший царя за этим занятием, рассказывает, что он, царь, спешил сочинить наставление такого важного предприятия и, будто предвидя скорую кончину свою, был весьма доволен тем, что завершил работу. После этого он вызвал адмирала Апраксина и сказал ему: «Худое здоровье заставило меня сидеть дома. Я вспомнил на сих днях то, о чём мыслил давно и что другие дела предпринять мешали, то есть о дороге через Ледовитое море в Китай и Индию».

[1725] 21 Генваря Пётр не принимал пищи, из предосторожности, полагая, что не вытерпит боли. Боль облегчилась…

24-го. И с того 17-го числа поныне Его Императорское Величество немог и лежал в Зимнем Своём Доме в верхнем апартаменте.

…Покуда болезнь лишает Монарха возможности заниматься делами. Он был очень болен, о чём я имел честь извещать в. с. с прошлой почтой. Третьяго дня он, на всякий случай, исповедывался и причастился, ибо и сам не думал оправиться от страшно мучивших его болей, от которых он очень ослабел. В ночь с среды на четверг он проспал часов пять, а этот день провёл довольно спокойно, так как боли значительно поутихли. Толстой, Головкин и Апраксин были допущены к нему, но прибывших после них Ягужинскаго и Остермана не допустили, чтобы не утомлять Монарха. Вчера, в пятницу, лихорадки совсем не было, а урина была гораздо чище и Царю продолжали давать то же лекарство, которое он принимал всё время против задержания мочи. Его лечат теперь одними бальзамическими травами и надеются, что дней через семь или восемь он будет в состоянии встать с постели и заняться наиболее важными делами. Но язвы у отверстия мочевого канала всё же остаются, и если он не предпримет радикальнаго лечения по тому способу, о котором я имел честь сообщить в. с. раньше, то может быть худо. Зная, как мало Монарх бережётся, коль скоро здоровье его хоть сколько-нибудь поправляется, наиболее искусные из состоящих при его особе врачей опасаются, как бы с ним не случилось какого-нибудь остраго припадка, который убьёт его в самое короткое время. Но нынешний припадок можно считать оконченным уже и доктор-итальянец ещё сегодня опять уверял меня, что крепкий организм Царя вполне поборет болезнь, если только Монарх будет следовать его советам.

26-го. Его Имперскаго Величества пополудни в 6-м часу святили маслом.

26 Генваря, по утру, кормили больнаго овсяной кашей. После нескольких ложек лихорадка опять возобновилась; все признаки Антонова огня. Никто из Докторов не смел объявить о сём императрице. Граф Толстой обратился с вопросами к Лазарити. Италиянец объявил, что Пётр умирает.

И сие надлежит сказать, каковое попечение, по обычаю Христианскому, о душе умирающаго было, и в каком чувстве благочестия Монарх наш скончался. Как скоро известно стало, что тяжестною немощию Государь болен; тотчас из Синода по всем церквам в городе, и по ближним около города местам, о исцелении его повелено публично молебствовать. Государь сам, желая подвигнуть к умилостивлению к себе Господа всех, во всём государстве, в слове и деле государством, в похищении казны, в долгах государственных и в прочем виноватых (выключив обиды персональныя) из тюрем, из каторг выпустить и от казней свободить указал. О исповеди и причащении тела и крови Господни уже выше от нас воспомянуто. В 23 день Генваря, когда тяжелее пред преждним начал изнемогать, Синодальные Архиереи и Архимандриты, и другие тогда случившиеся, обычное над болящим моление совершили и святым елеем помазали его.

6 февраля 1725. Все дела приостановились вследствие болезни Царя и покуда она длится, я не могу писать вам ни о чём другом. Я имел уже честь извещать вас о состоянии здоровья Царя. В ночь с субботы, 3 числа, на воскресенье оно значительно ухудшилось; задержание мочи возобновилось с страшными болями и Царь был при смерти. Врачи, заметив, что урина издаёт очень сильный дурной запах, решили употребить щелочные соли и с и их помощью извлечь урину, которая, как они предполагали, свернулась и испортилась в мочевом пузыре. Вчера они сделали Царю эту операцию и извлекли два фунта урины с страшным гнилостным запахом и смешанной с большими частицами какого-то сгнившаго органическаго вещества, которое врачи признают кусочками оболочки мочевого пузыря. Однако после операции Царь немного заснул, и весь остаток дня надеялись на улучшение, но в ночь с ним делались несколько раз обмороки. Сегодня, часов в 9 утра, он попросил есть; ему подали овсянки; но едва он проглотил несколько глотков, как его схватил сильный пароксизм лихорадки, сопровождавшийся судорогами, от которых он не мог говорить и оставался в безчувственном состоянии до полудня. Сенат, состоящий из кн. Меншикова, кн. Репнина, канцлера Головкина, адмирала Апраксина, гр. Толстого и Ягужинскаго, всё это время находился в царской приёмной. В половине перваго Царь пришёл в себя и позвал адмирала Апраксина. Сказав ему, что чувствует себя очень плохо, что грудь ему давит, будто на ней целый дом, он повелел ему немедленно распорядиться исполнением отданнаго им приказа освободить четыреста несчастных заключённых. Приказание это было немедленно исполнено.

Лихорадка продолжается. Мало надежды, чтобы Царь поправился от этой болезни. Думают даже, что конец его близок, и хотя я убеждён, что все почтовыя отправления будут задержаны, но всё же счёл необходимым написать в. с. это письмо, дабы оно дошло до вас вовремя, так чтобы король мог принять меры, какия сочтёт уместными в виду этого события, устрашающаго всех здесь. Особенно боятся иностранцы, которые всего более опасаются от черни и даже от войск, уже шестнадцать месяцев не получавших вовсе жалованья.

Не много все усумневалися, что неисцельная есть и смертная язва; но сам первее, ощущая в себе безпрестанныя и час от часу большия болезни, понеже был в анатомии искусен, ведая, что во внутренних своих делается, о своём житии стал быть безнадёжден, и не утаил своего мнения; ибо скоро велел, по обычаю, в палатах своих церковь (походную) постановить, литургисания ради святыя евхаристии, и грехи своя Богу пред священником исповедав, тайныя вечери Спасителя нашего благоговейно причастился.

Ещё в феврале 1721 года был издан специальный указ о престолонаследии. Император предоставлял себе в нём свободу назначить своим наследником того, кого найдёт наиболее способным, так что, к примеру, если молодой великий князь, внук его величества, стал бы вести себя не так, как следует, и если государь со временем признал бы его недостойным наследования российского престола, то мог бы, единственно по собственному усмотрению, избрать наследником своим кого заблагорассудит.

Многие думали, да и напечатали, будто бы император в духовной своей назначил супругу свою Екатерину наследницею престола, но то истинно, что он духовной не сделал или, по крайней мере, никто оной не видел. Удивительная беспечность в законодательстве, и которая явно показывает, что он не считал болезнь смертельной.

Тогда-то Пётр потребовал бумаги и перо и начертал несколько слов неявственных…

Такой человек не мог жить со скрытым в душе отчаянием – и он умер (28 января 1725 г., в начале 6-го часа по полуночи, на 53 году от роду). Об отчаянии же Петра мы догадываемся по тому, как он умирал. По-видимому, в эти минуты Петр опять и теперь в последний раз потерялся настолько, что не совершил самого важного дела, какое оставалось государю сделать пред кончиной, – не назначил себе преемника. Очевидно, кровавая, нетрезвая и отягченная трудами, заботами и гигантскими замыслами жизнь вызвала весьма сильную и выразительную реакцию во время последней болезни: ослабев телом, царь Петр пал и духом.

В последнюю болезнь свою, Петр В-й с сожалением вспоминал о том времени, когда искал завоеваний и горько упрекал себя за пролитую в боях Русскую кровь. Он испытывал страшныя угрызения совести; ему мерещились казни, которым подвергал он членов своего семейства, и он плакал по сыне своём Алексее. Пётр воскликнул: «Надеюсь, что Господь будет милосерд ко мне за то добро, которое я сделал для своего государства». Пётр озаботился, чтобы все долги его были уплачены, прежде, нежели он испустит дух, и велел в тоже время выпустить на волю всех заключённых.

Страшный жар держал его почти в постоянном бреду. Наконец в одну из тех минут, когда смерть, перед окончательным ударом, даёт обыкновенно вздохнуть несколько своей жертве, император пришёл в себя и выразил желание писать; но его отяжелевшая рука чертила буквы, которых невозможно было разобрать, и после его смерти из написанного им удалось прочесть только первые слова: «Отдайте всё…» (rendez tout а....). Он сам заметил, что пишет неясно, и потому закричал, чтоб позвали к нему принцессу Анну, которой хотел диктовать. За ней бегут; она спешит идти, но когда является к его постели, он лишился уже языка и сознания, которые более к нему не возвращались. В этом состоянии он прожил, однако ж, ещё 36 часов.

Снова судороги, безпамятство, бред, во время котораго слышали слова: «я пожертвовал собственною своею кровью»; больной вскочил с постели, не смотря на все усилия удержать его, хотел, чтоб открыли окно для освежения воздухом, но впал тотчас же в слабость; его положили снова на постель, и можно сказать, что с сей минуты, до самой кончины, он был в непрерывном безпамятстве, и не мог уже говорить, кроме немногих слов. О завещании не говорили ему, или, боясь тем встревожить его, как признаком близкой его смерти, или потому что царице и приверженцам ея были довольно известны намерения умирающаго государя, и они опасались, чтобы он, ослабев под бременем своих страданий, не переменил чего в предположенных им распоряжениях.

Д(ействительный) С(татский) С(оветник) Матвей Васильевич Мамонов находился при кончине Петра Великаго. Пётр I собрал весь синод и сказал ему, что он умирает, не будучи виновен в смерти царевича Алексея Петровича и что последний умер ударом, которым Бог наказал его за его действия. Святейший Синод спросил Государя: кого он назначает в наследники престола? Пётр отвечал, что Бог сам назначит. После его смерти Меншиков и Екатерина сочинили и обнародовали мнимое желание Государя назначить Императрицу наследницею престола.

Между тем Докторы (Медики), сколько их на тот час обреталось в Санктпетербурге, кроме единаго подагрою удержаннаго, на совет созванные, между собою разсуждали, есть ли какая в больном теле, також и в искустве их надежда здравия; и хотя отчаяния знаков никаких не показывали, однако не тайно было, что совета и надежды всякой лишены стали. И известнее показывало немощнаго состояние, чего уже было надеятися, нежели их сумнительство, в котором вся сила так ослабела, что хотя болезнь час от часу больше и больше мучила; однакож уже и вопить перестал: только во время испражнения воды тяжестно громел, a кроме того непрестанно стонал.

А.за три дня перед тем его величеству делали операцию, которая, по-видимому, кончилась так благополучно, что все готовы уже были считать его вне опасности.

15 часов мучился он, стонал, беспрестанно дергая правую свою руку, левая была уже в параличе. Увещевающий от него не отходил. Пётр слушал его и несколько раз силился перекреститься.

Говорят, когда к умирающему Петру явились два архимандрита из Чудова монастыря и «стали его увещать», то царь, столь не любивший при жизни «бородачей», в этот миг сделал знак, чтобы его приподняли и, возведши очи вверх, произнёс засохлым языком и невнятным голосом: «cие едино жажду мою утолит; сие едино услаждает меня».

Прежде бо того увещания засхлыя уста, что часто делал, питием промачивал, и к тому творя приличие, сия слова сказал, которыя и неоднократно повторил. И когда увещатель говорил ему: уповал бы он без всякаго сумнительства на милосердие Божие, верил бы, что подаётся отпущение грехов и благодать жизни вечныя заслугами Христовыми; он на сие; верую и уповаю, несколькократно повторил, и когда ещё увещатель к молитве веры возбуждал и сказывал сии слова, которыя обыкновенно у нас приступающии ко Святому причащению говорят: верую Господи и исповедую, яко ты еси воистину Христос сын Бога живаго, пришедый в мир грешныя спасти, от них же первый есмь аз; к сему он прибавил: верую Господи и исповедую, верую Господи, помози моему неверию! И сие всё, что весьма дивно, со умилением, лице к веселию, елико могл, устроевая, говорил. Между тем ослабев и опустяся, на прочее, что ему во утверждение предлагаемо было, то помавая, то вознося руку, то к персям прикладывая, ответствовал.

Присутствующие начали с ним прощаться. Он приветствовал всех тихим взором. Потом произнёс с усилием: «после»… Все вышли, повинуясь в последний раз его воле. Троицкий архимандрит предложил ему ещё раз причаститься. Пётр в знак согласия приподнял руку. Его причастили опять.

Вскоре, от жгучей боли, крики и стоны его раздались по всему дворцу, и он не был уже в состоянии думать с полным сознанием о распоряжениях, которых требовала его близкая кончина.

Слыша сие Сенаторы и Генералитет, и инаго чина народ в комнату входить и руку Государеву с плачем и хлипанием целовать начали. Лежал он молча, и всех приходящих взглядом приветствуя; потом же сие не без труда проговорил после: свободится ли от стужения (угнетения, огорчения)? (малую бо комнатку множество людей наполнило). Тем словом покоя ли требовал, или о времени смерти следующем говорил, про то неизвестно: и так все из комнаты вышли.

Пётр казался в памяти до четвёртого часа ночи. Тогда начал он охладевать и не показывал уже признаков жизни. Тверской архиерей на ухо ему продолжал свои увещевания и молитвы об отходящих.

10 февраля 1725. За несколько дней перед тем он простился с своим семейством и с офицерами своей гвардии, но в это время почти не мог уже говорить. Легко понять, как опечалена и в какое горе повергнута императорская фамилия, а равно и лица, особенно преданные ей, и как, с другой стороны, перепугалось всё население, опасавшееся каких-либо безпорядков. Опасения эти имели тем большее основание, что никакого определённаго распоряжения насчёт престолонаследия не было, мнения вельмож по этому вопросу разделились, войско шестнадцать месяцев уже не получало жалованья и доведено было до отчаянья непрестанными работами, а ненависть народа к иностранцам достигла до последней степени.

И уже во всём дому не ино что, токмо печаль общую видеть было и слышать. От чина Сенаторскаго, в начале немощи оной, по три, или по четыре попеременно дневали и ночевали; а в ту пору все до единаго сошлися: такожде и от Синода Архиереи и Архимандриты, дабы умирающаго наставлять и утверждать было кому, бодрствовали: тут же и Фельдмаршалы, и Лейтенанты и Маиоры Генералы, от гвардии Штаб и Обер-Офицеры, и от Коллегий Члены первейшие, и иные из дворянства знатные присутствовали; словом сказать, множество народа, кроме дворцовых служителей, палаты наполняло. И в таковом многолюдствии не было ни единаго, кто вида печали на себе не имел бы: иные тихо слезили, иные с стенанием рыдали, иные молча и опустясь, аки бы в изумлении бродили, или посиживали. Разный позор был печали, по разности, чаю, натур, не аффектов; ибо не надеюсь, чтобы и един такой сыскался, котораго бы не уязвляла смерть настоящая толикаго Государя, героя и отца отечествия.

Говорят, Царь не сделал никаких распоряжений, никакого завещания. Но вообще близко знакомые с делами лица, с которыми мне приходилось говорить, уверяют, что Сенат принял уже меры сообща с Царицей. Наследником, говорят, будет провозглашён великий князь, внук Царя, а во время его несовершеннолетия, Царица будет правительницей совместно с сенатом. Чтобы войску можно было теперь же уплатить всё жалование, уже отданы, говорят, соответствующие приказания. И, таким образом, обе партии, Царицы и великого князя, придя к соглашению между собою, избегнуть всякаго безпорядка, а так как правительство сделается отныне более мягким и справедливым, то российская империя не утратит ни своего могущества, ни положения своего. События покажут, насколько это мнение оправдается…

Печаль же болезни самой Государыни изобразить словом невозможно! Все виды страждущих и болезнующих в ней единой смешанные видеть было: ово слезы безмерныя, ово некакое смутное молчание, ово стенание и воздыхание; временем слова печальныя проговаривала, но честныя и приличныя, иногда весьма изнемогала. Так бедно и разнообразно страждущи, день и нощь мужеви больному приседела и отходить не хотела, разве когда самаго его приказом, дабы себя в конец не сокрушила, принужденная опочить отходила: чем, по истине, великую любовь свою Монарх, при кончине жизни, дражайшей супруге своей свидетельствовал. А се и мудрость свою означил: когда дочери его девицы в комнату, где лежал он, войтить хотели; тотчас уступить велел, чаю, опасаясь, дабы и своей себе болезни не умножить, и их в большее изнеможение не ввесть.

Удрученная горестию и забывая всё на свете, императрица не оставляла его изголовья три ночи сряду. Между тем, пока она утопала там в слезах, в тайне составлялся заговор, имевший целию заключение её вместе с дочерьми в монастырь, возведение на престол великого князя Петра Алексеевича (внука Петра Великого от погибшего в застенках Тайной Канцелярии царевича Алексея) и восстановление старых порядков, отменённых императором, и всё ещё дорогих не только простому народу, но и большей части вельмож. Ждали только минуты, когда монарх испустит дух, чтоб приступить к делу. До тех же пор, пока оставался в нём ещё признак жизни, никто не осмеливался начать что-либо. Так сильны были уважение и страх, внушённые героем.

Как только Царица увидала, что болезнь Царя может окончиться его смертью, она тотчас же послала Меншикова и Толстого разузнать мненье прочих сенаторов насчёт вопроса о престолонаследии. Ягужинский и государственный секретарь Макаров должны были, первый ради личных интересов, второй из преданности к ней, действовать согласно видам Царицы, ибо оба только и могли держаться, что при её правлении, так как строгое исполнение ими приказаний Царя обоим им приобрело слишком много врагов. На гвардейские полки, решение коих служит здесь законом, Царица могла положиться. Главнейшие из офицеров сами, без всякаго зова, приходили уж к Царице и поклялись ей в верности и в неизменном решении своём утвердить её на престоле, хотя бы пришлось для этого подвергнуть опасности свою жизнь. Это обстоятельство не могло сохраниться в такой безусловной тайне, чтоб о нём не проведали кое-чего в сенате, а для Царицы только то и нужно было, потому что это обезпечивало ей торжество, между тем как сама она держалась, по-видимому, совсем в стороне.

И пока он лежал в агонии, Екатерина, заливавшаяся слезами у его изголовья, время от времени осушала глаза и спешила в соседнюю комнату, где обсуждала с Меншиковым, Толстым и Бутурлиным способы и условия государственного переворота, обеспечивавшего за ними власть.

Мнение вельмож расходились в одном пункте. Гг. Голицын, Репнин, Долгорукий и один из Апраксиных, президент юстиц коллегии согласились, что Правительницей должна быть Царица вместе с сенатом, но настаивали на необходимости объявить наследником престола великаго князя, усматривая в этом единственное средство сохранить спокойствие и избежать междоусобной войны. Кн. Меншиков, Толстой и адмирал Апраксин утверждали, наоборот, что такое распоряжение именно и вызовет то бедствие, котораго желают избежать, потому что в России не существует закона, определяющего время совершеннолетия Царей. В ней Царь, будучи неограниченным и самодержавным властелином, берёт бразды правления в свои руки в самую минуту смерти своего отца. Если вздумают, провозгдашением великаго князя Царём, установить как бы двойственную власть, то часть вельмож и большинство невежественнаго народа непременно возьмут его сторону, и тогда законы и сенат, который, под твёрдою властью Государя, служат надежнейшим оплотом оных, будут скоро попраны, ибо люди, ослеплённые корыстолюбием, или жаждущие перемены власти, опасности коей не понимают, неизбежно начнут устраивать заговоры и всяческия смуты. В том положении, в каком находится Россйская империя, ей нужен властелин мужественный, опытный в делах, способный крепостью своей власти поддержать честь и славу, окружающие империю, благодаря неусыпным трудам покойнаго Царя, и в то же время разумным и просвещённым милосердием сделать народ счастливым и преданным правительству. Все эти качества соединяются в Царице, которая научилась искусству править государством от своего супруга, всегда доверявшаго ей самыя важныя тайны, на деле несомненным образом доказала и героизм свой, и великодушие, и преданность русскому народу и, наконец, сделала очень много добра и в общественных делах, и частным людям, а зла не делала ещё никогда и никому. Впрочем, оставляя в стороне все прочие доводы, торжественное коронование Царицы, присяга, принесённая ей по этому случаю всеми подданными, и всенародно пронзнесённыя им перед этим событием слова Царя неоспоримо доказывают волю покойнаго Монарха и обязанность народа повиноваться ей. Эту речь произнёс Толстой, а кн. Меншиков поддержал её угрозой приказать убить всех, кто станет противиться этому распоряжению. То же самое говорили и гвардейские офицеры, с намерением помещённые в углу дворцовой залы, где происходило заседание совета, а между тем кое-кто шептал на ухо сенаторам, что они, ведь, все подписали смертный приговор Царевичу, отцу великаго князя.

Обещания повышений и наград не были забыты, а для желавших воспользоваться ими тотчас же были приготовлены векселя, драгоценные вещи и деньги. Многие отказались, чтоб не сочли их усердие продажным; но архиепископ Новгородский не был в числе таких, и за то первый подал пример клятвенного обещания, которому все тут же последовали, – поддерживать права на престол коронованной супруги Петра Великого(*).

(*) Когда воцарилась Екатерина, архиепископ Новгородский, видя, что она нисколько не ослабляет узды, наложенной её супругом на власть духовенства, начал действовать против неё и даже осмелился оказывать ей неуважение и говорить: что Бог сократил дни Петра Великого в наказание за его вины против духовенства. В мае 1725 г., по её приказанию, он был сослан и заключён в Корельский монастырь, на берегах Двины, а Феофан назначен вместо него архимандритом Невского монастыря и архиепископом Новгородским, главою первой епархии в империи. Примеч. состав. Записок.

Архиепископа Псковского не было при этом. Его, как ревностного приверженца государыни, не было надобности подкупать, и она не хотела, чтоб он оставлял императора, которого напутствовал своими молитвами. Собрание разошлось, оставив других вельмож спокойно наслаждаться сном. Меншиков, Бассевич и кабинет-секретарь Макаров в присутствии императрицы после того с час совещались о том, что оставалось ещё сделать, чтоб уничтожить все замыслы против её величества.

Князь полагал, что необходимо безотлагательно арестовать всех главных злоумышленников. Но Бассевич представлял, что такая мера может произвести смятение и что если противной партии удастся восторжествовать, то участь императрицы и её приверженцев будет тем плачевнее. По его мнению, следовало прибегнуть к хитрости и уклоняться от всякого предприятия, которое могло бы обнаружить всё дело перед глазами черни. Макаров был того же мнения, а императрица никогда не любила крутых мер; поэтому немедленно общими силами составлен был план для действия в решительную минуту, которая последует за смертью императора, и так как тут необходимо было содействие многих лиц, то каждый обязался дать надлежащее наставление тем, которые были ему наиболее преданы, или находилась в его зависимости. Так прошло остальное время ночи.

28-го. В 6-м часу пополуночи в 1-й четверти его Императорское Величество Пётр Великий преставился от сего мира, от болезни урины запору.

Пётр перестал стонать, дыхание остановилось – в 6 часов утра 28 января Пётр умер на руках Екатерины.

Государыня всё это время почти не отходила от него, и сама закрыла ему рот и глаза третьего дня, 8-го числа сего месяца, в 5 часов утра.

Совершенно не щадя жизни и здоровья, Петр расстроил его преждевременно и скончался 52 лет 7 месяцев и 20 дней. На престоле он пробыл 42 года 7 месяцев и 3 дня. Императором он царствовал около 4 лет.

Французский посол Кампредон – министру иностранных дел графу Морвито.10-го февраля н. ст. 1725 года: «…В течение болезни он сильно упал духом и выказал даже мелочную боязнь смерти, но в то же время и искреннее раскаяние. По его нарочитому повелению освободили всех заключённых за долги, большую часть коих он приказал выплатить из лично ему принадлежащих сумм. Прочих заключённых и всех каторжников, кроме убийц и государственных преступников, он также приказал освободить; повелел молиться о нём во всех церквах, не исключая и иноверных, и причащался три раза в течение одной недели».

Кончина его – смерть набожного сына православной церкви, но не государя.

Верный, хотя и строптивый сын православной церкви, Пётр смягчился и как бы примирился с нелюбимыми им ультраортодоксальными тенденциями; ибо в этот страшно мучительный для него, предсмертный момент единственный раз в жизни он смотрел уже не вперёд, а вверх и там видел престол Всевышнего, а не русский императорский престол, который потому и ускользнул из сферы воли Петра (так высоко им поставленной в приложении именно к этому вопросу) – и был оставлен на произвол случая.

8 февраля 1725, 6 часов утра. Сегодня, около пяти часов утра, Монарх этот скончался после припадка жесточайших судорог. (Пётр умер 28 января (8 февраля) 1725 года. – Е.Г.). Сколько мне до сих пор известно, он не сделал никаких распоряжений. Сенат, находящийся в настоящую минуту в полном составе во дворце, разделился на две партии: одна, горячо поддерживающая интересы Царицы, хочет провозгласить её правительницей, в качестве Императрицы, никого не назначая ей заранее в наследники; другая настаивает на провозглашении Императором великаго князя, внука Царя, под совместным регентством Царицы и сената. Если первая из этих партий возьмёт верх, то надо ждать междуусобной войны, последствия коей могут быть гибельны для многих, в особенности для иностранцев. Но, вероятно, восторжествует вторая партия, как более разумная и справедливая. Всем находящимся в окрестностях Петербурга полкам уже послан приказ собраться сюда.

Собрание удалилось в другую залу, двери которой заперли. Князь Меншиков открыл совещание, обратившись с вопросом к кабинет-секретарю Макарову, не сделал ли покойный император какого-нибудь письменного распоряжения и не приказывал ли обнародовать его? Макаров отвечал, что незадолго до последнего своего путешествия в Москву государь уничтожил завещание, сделанное им за несколько лет перед тем, и что после того несколько раз говорил о намерении своём составить другое, но не приводил этого в исполнение, удерживаемый размышлением, которое часто высказывал: что если народ, выведенный им из невежественного состояния и поставленный на степень могущества и славы, окажется неблагодарным, то ему не хотелось бы подвергнуть своей последней воли возможности оскорбления; но что, если этот народ чувствует, чем обязан ему за его труды, то будет сообразоваться с его намерениями, выраженными с такою торжественностью, какой нельзя было бы придать письменному акту. Когда Макаров умолк, архиепископ Феофан, видя, что вельможи несогласны в мнениях, обратился к собранию с просьбою позволить и ему сказать своё слово. С трогательным красноречием указал он присутствовавшим на правоту и святость данной ими в 1722 году присяги, которою они обязались признавать наследника, назначенного государем. Некоторые возразили ему, что здесь не видно такого ясного назначения, как старается представить Макаров; что недостаток этот можно принять за признак нерешительности, в которой скончался монарх, и что поэтому, вместо него, вопрос должно решить государство. На такое возражение Феофан отвечал точною передачею слов императора, сказанных у английского купца накануне коронования императрицы, которыми его величество, открывая своё сердце перед своими друзьями и верными слугами, подтвердил, что возвёл на престол достойную свою супругу только для того, чтоб после его смерти она могла стать во главе государства. За тем он обратился с вопросом к великому канцлеру и ко многим другим, при которых сказаны были эти слова, помнят ли они их? – Отдавая долг истине, те подтвердили всё приведённое архиепископом. Тогда князь Меншиков воскликнул с жаром: «В таком случае, господа, я не спрашиваю никакого завещания. Ваше свидетельство стоит какого бы то ни было завещания. Если наш великий император поручил свою волю правдивости знатнейших своих подданных, то не сообразоваться с этим было бы преступлением и против вашей чести, и против самодержавной власти государя. Я верю вам, отцы мои и братья, и да здравствует наша августейшая государыня, императрица Екатерина!». Эти последние слова в ту же минуту были повторены всем собранием, и никто не хотел показать виду, что произносит их против воли и лишь по примеру других.

Пётр упразднил естественное право, дающее детям право наследовать родителям, заменив его иным, согласно которому он указал, что каждый отец семьи, и не только в обычных семействах, но и в царском доме, может назвать своим наследником того, кого сочтёт нужным, даже в ущерб своим детям и родственникам, не будучи принуждён как-либо объяснять подобную несправедливость, кроме как тем, что он не нашёл никого другого, более способного распорядиться после его смерти тем добром, которое он оставляет. Благодаря этому Пётр I назвал преемницей своей короны царицу Екатерину, свою жену, согласно тому завещанию, которое он сделал по этому случаю. Но, будучи по некоторой причине разочарован в ней, он порвал завещание и намеревался оставить корону своему племяннику. Однако, поскольку у него не осталось времени сделать новое распоряжение, Екатерина, поддержанная гвардией и князем Меншиковым, заставила провозгласить и признать себя императрицей всех русских.

По всем человеческим предвидениям казалось, что счастью вдовствующей Императрицы наступил конец и что то же ожидает приближённых ея: кн. Меншикова, Толстаго и др. Но Всемогущему угодно было сделать возможным то, что другим представлялось невозможным. Доброта и обходительность, всегда выказываемыя Императрицей при жизни Императора, получили свою награду теперь. Орудием всего этого явился кн. Меншиков, склонивппй на сторону Императрицы гвардейкий полк. Как только Император простился с ними, Меншиков повёл всех гвардейских офицеров к Императрице, которая напомнила им, как много делала всегда для них, как заботилась о них в походах, и выразила надежду, что они не покинуть её в несчастьи. Тогда они все принесли присягу в верности Императрице и со слезами поклялись ей, что скорее дадут себя изрубить в куски у ног Ея Величества, чем позволять возвести на престол кого либо инаго.

Между тем Меншиков, не теряя времени, до самой кончины Императора работал ревностно и поспешно, склоняя в пользу Императрицы гражданские и духовные чины государства, собравшиеся в императорском дворце. Князь не жалел при этом ни обещаний, ни угроз для этой цели. Он примирился с своими врагами и уверял всех, что не преследует никаких корыстных целей, а только решился поддерживать семью Императора до последней капли крови.

Короче говоря, после его (Петра) естественной смерти его жена Екатерина наследовала ему, несмотря на всё то, что произошло между ними. Главным документом, в силу которого она завладела троном, было завещание, оставленное её мужем ещё до их ссоры в архиве Сената. Однако в момент его смерти в Сенате не нашли завещания, потому что незадолго до смерти он забрал его и разорвал в приступе ярости. Когда же встал вопрос о провозглашении Екатерины царицей, удовлетворились лишь неопределённым упоминанием об этом акте, не дав себе труда поискать его, чтобы сделать подлинные копии. Это дело встретило бы, несомненно, со стороны народа больше сопротивления, чем это было на самом деле, если бы Меншиков, который в качестве фельдмаршала империи командовал всеми войсками, не дал бы соответствующих распоряжений и не уладил бы всё таким образом, что призвал к уважению и заставил молчать всех тех, кто хотел отстаивать права Великого князя Московского, естественного и законного наследника трона (внука Петра I по прямой мужской линии). Но ни расположение народа в его пользу, ни законность его прав не помешали тому, что корона была возложена на голову Екатерины.

Тут же подписали и акт. Дворцовый караул присягнул. Маиор плакал; солдаты тоже. Все за императрицу. Солдаты кричали: «Мы потеряли Отца, но у нас осталась Мать». Императрица объявила, что заплатит им жалованье из своей собственной казны.

В акте ни единим словом не упомянуто было ни об особе юнаго великаго князя, ни о каком-либо особенном совете, облечённом некоторою властью, так что Императрица должна считаться Государыней вполне самодержавной. Находившийся во дворце гвардейский полк тоже принёс присягу. Командир почти не мог говорить от слез, солдаты тоже плакали и все безпрекословно высказались за Императрицу. Слышны были восклицания солдат: «Нет у нас больше нашего батюшки, зато матушка осталась ещё». Императрица обявила с самаго начала, что жалование им заплатит из собственной казны. Во время совещания некоторые гвардейские офицеры, в сильном волнении, кричали, что если Совет будет против Императрицы, то они разможжат головы всем старым боярам. Так кончился этот памятный день 8 февраля… Жалованье солдатам заплачено за всё время.

Документ, возведший Екатерину на русский престол, заслуживает здесь своё место, потому что опровергает рассказы некоторых писателей об устном завещании Петра Великаго, будто бы объявленном им перед государственными сановниками, обращавшимися вокруг его постели. Вот он: *).

«Ведомо, да будет всем, что по воле всемогущаго Господа Бога, всепресветлейший державнейший Пётр Великий, император и самодержец Всероссийский, отец отечества, государь всемилостивейший, чрез двадцатидневную жестокую болезнь от сего временнаго жития в вечное блаженство отыде; а о наследстве престола Российскаго не токмо единым его императорскаго величества, блаженной и вечно достойной памяти, манифестом февраля 5-го дня прошлаго 1722 года в народ объявлено, но и присягою подтвердили все чины государства Российскаго, дабы быть наследником тому, кто по воле Императора будет избран. А понеже в 1724 году удостоил короною и помазанием любезнейшую свою супругу, великую государыню, нашу, императрицу Екатерину Алексеевну, за ея к Российскому государству мужественные труды, как о том довольно объявлено в народе печатным указом прошлаго 1724 года ноября 15-го числа: того дня Святейший Синод и высокоправительствующий сенат и генералитет согласно приказали во всё народное известие объявить печатными листами, дабы все как духовнаго, так воинскаго и гражданского чина и достоинства люди о том ведали и ей, всемилостивейшей, державнейшей, великой государыне императрице Екатерины Алексеевне, самодержице Всероссийской верно служили».

*) Текст этого замечательного манифеста напечатан в Полном собрании законов, т. VII, № 4643, от 28 января 1725 г.

После того князь Меншиков, в сопровождении всех прочих, возвратился к императрице и сказал ей: «Мы признаём тебя нашей всемилостивейшей императрицей и государыней и посвящаем тебе наши имущества и нашу жизнь». Она отвечала в самых милостивых выражениях, что хочет быть только матерью отечества. Все целовали ей руку, и за тем открыты были окна. Она показалась в них народу, окружённая вельможами, которые восклицали: «Да здравствует императрица Екатерина!» и офицеры гвардии заставляли повторять эти возгласы солдат, которым князь Меншиков начал бросать деньги пригоршнями.

На сей раз нечего было опасаться каких-нибудь беспокойств; всё обошлось мирно и тихо, что прежде, как хорошо известно из истории прошедших времён, здесь редко случалось при кончине государей. Впрочем, оба гвардейских полка (пользующиеся большим весом и значением) заблаговременно приняли все меры, чтобы не случилось какого-нибудь смятения. С обеих сторон дворца, в котором скончался император и собрались все вельможи, поставлены были две гвардейские роты с ружьями, а на всех прочих местах размещены крепкие караулы. Вскоре после того как наш тайный советник Бассевич возвратился домой, к нему приехали многие иностранные министры, между прочими Кампредон, Цедеркрейц, Мардефельд и Вестфаль, чтоб узнать, как повершилось дело при императорском дворе. Все они не могли надивиться, что всё кончилось так благополучно и без малейшего беспорядка. Затем весь наш двор получил приказание немедленно облечься в глубокий траур. Генерал-майор и майор гвардии Мамонов в тот же день был отправлен в Москву как для объявления там о кончине императора и вступлении на престол императрицы, так и для приведения жителей к присяге, а вместе с тем и для поддержания в этой столице тишины и спокойствия.

…И через несколько часов в России водворилось смешанное правление женодержавия и военной олигархии под властью бывшей лифляндской служанки. Царство женщин продолжалось до конца столетия, и не от Петра зависело, что его дело и даже самое существование его родины не погибли в столь долгом испытании. Счастье современной нам России оказалось выше гения её создателя.

Так кончился достопамятный день 28 Генваря. В городе все было тихо; вечером никого не было видно на улицах.

И в городе царствовало такое спокойствие, что вечером все улицы были совершенно пусты.

29-го. Поныне Его Величество в болезни лежал и преставился в Своей канторке, а сегодня вынесен в залу.

(В своё время известного знатока петербургской старины Александра Майера заинтересовало указание в сочинении Ф. Прокоповича и в записях походного журнала на то, что Пётр умер в некоей малой комнатке, конторке. Это сообщение в самом деле должно было вызвать немалое любопытство исследователя русской истории. А.Л. Майер задался целью точно узнать, где же, в самом деле, умер император. Насколько известно, только он один и обратил внимание на эту любопытную особенность документов последнего часа петровского века. Жизнь этого величайшего исторического деятеля редко вершилась в роскошных декорациях. Не стала исключением из этого правила и его смерть. – Е.Г.)

«Первое достоверное указание, – пишет А.Л. Майер, – о комнате, в коей скончался государь император Пётр I, найдено мной в подлинных журналах или подневных замечаниях, записанных при высочайшем дворе в двух разных изданиях календарей с 1709 по 1727 год, где сказано, что «его императорское величество Пётр Великий, лежав в болезни в Зимнем своём доме в верхнем апартаменте, 28 января 1725 года преставился от сего мира в своей конторке», а 29 числа, «вынесен в салу»… Подлинныя книги, – продолжает он далее, – из коих сие выписано, лично вручил мне для временнаго употребления директор департамента внутренних сношений министерства иностранных дел, тайный советник Поленов; первым свидетелем о том, что таковые календари и записки существуют, обязан я был уже прежде по предмету поручения о проектах С.-Петербурга начальнику архива Кабинета его величества, Козлову, но он не знал тогда, где именно оные хранятся… На основании всех разсмотренных мною доказательств, я полагаю, что Конторка, в коей скончался Государь Император Пётр Великий, находилась на том месте, которое <…> должно находиться по нижнему этажу в пространстве угла, образуемаго ныне существующим зданием против Невы и Библиотеки Эрмитажа Зимняго Его Императорскаго Величества Дворца.

29-го [января 1725] …Перед обедом тело покойного императора в сопровождении императрицы, всего двора и знатнейших вельмож было перенесено в большой зал и положено на парадную постель.

Первой заботой Екатерины было стремление не пренебрегать никакими внешними проявлениями чувств, чтобы показать ту боль, какую ей должна была причинить смерть её мужа. В течение 40 дней, пока его тело, согласно обычаю страны, было выставлено для обозрения публики, на парадном ложе, она приходила регулярно утром и вечером, чтобы провести полчаса около него. Она его обнимала, целовала руки, вздыхала, причитала и проливала всякий раз поток искренних или притворных слёз. В этом выражении нет никакого преувеличения. Она проливала слёзы в таком количестве, что все были этим удивлены и не могли понять, как в голове одной женщины мог поместиться такой резервуар воды. Она была одной из самых усердных плакальщиц, каких только можно видеть, и многие люди ходили специально в императорский дворец в те часы, когда она была там у тела своего мужа, чтобы посмотреть, как она плачет и причитает. Я знал двух англичан, которые не пропустили ни одного из 40 дней. И я сам, хотя и знал, чего стоят эти слёзы, всегда бывал так взволнован, как будто бы находился на представлении с Андромахой.

Один из «славнейших тогда в Европе докторов», профессор Герман Боергав, находившийся в Лейдене, получил от Блументроста описание болезни Петра Великого. Боергав, прочитавши сие письмо, вскричал с огорчением:

– Боже мой! Возможно ли, что этого великого мужа допустили умереть, когда можно было вылечить его таким лекарством, которое стоило бы пяти копеек!

(…) Он уверял, что вылечил бы совершенно великого императора, если б заблаговременно уведомили его о сей болезни и потребовали его совета. От Германа Кауи-Боергава, племянника славного Боергава и лейб-медика императрицы Елизавет Петровны.

Боергавен смеялся над Петербургскими докторами, говоря, что Царя можно было спасти лекарством на пять копеек, и находил особенно странным, что за советом к нему обратились уже тогда, когда никакая помощь была невозможна. Русские медики, понимая всю справедливость мнения Боергавена, свалили причину смерти царя на шарлатана Брабансона, к которому яко бы Пётр имел слепое доверие, и на собственную неосторожность больнаго. Брабансон, напуганный этим, исчез и неизвестно что с ним сталось.

По вскрытии тела Императора найдено, что части около мочеваго пузыря были объяты антоновым огнём, и некоторые столь отвердели, что их было трудно резать анатомическим ножом.

Разсматривая глазами врача безпристрастно ход, периодическое возвращение и окончание смертельной болезни Императора, оказывается без всякаго сомнения, что, кроме обыкновеннаго разположения Его к затруднению мочи в последних годах жизни, простуда при Лахте в октябре, которая возобновилась ещё 6 января была особенною причиною последней болезни императора. Сначала была она обыкновенным затруднением мочи (stranguria), потом изменилась в воспалительное задержание (ischuria inflammatoria) и напоследок имела следствием своим местное разстройство около мочеваго пузыря. Ибо при разсечении (вскрытии) найденная затверделость и уничтожение чрез Антонов огонь сих частей должны быть непосредственным действием долго задержаннаго и, по разным случаям возобновлённаго воспаления, и не могли быть первоначальною причиною болезни. Может быть, что и катетеризм, с великою болию и почти без всякой пользы поставляемый, произвёл сие воспаление. Натура, и изыскание причины (aethiologia) сего страннаго и болезненнаго недуга, положившего предел жизни Монарха, величайшаго в мире, так ясно сами собою изображаются, что совсем нет никакой нужды для объяснения оных прибегать к другим, мнимым причинами, как-то: к болезни каменной, сифилитической, воспалению мочеваго пузыря или к яду.

Разговаривая с г. Паульсоном, от которого узнал я сии обстоятельства последней болезни Петра Великого, сказал я ему, шутя, что славный Боергав говорил, что государя можно было вылечить таким лекарством, которое стоило бы не более пяти копеек.

– Да, – отвечал он, – и мы это знали и верно бы вылечили государя, если б он сначала не скрывал так долго своей болезни и если б в ноябре не соскочил в воду. – Сей великий муж, – примолвил он, – будучи крепкого и здорового сложения и столь трудолюбив, мог бы, не переменяя обыкновенного своего образа жизни, ещё лет сорок прожить, если б в болезни поступали с ним, как надобно было.

Предоставляю судить читателям, справедливы ли Штелиновы известия о Боергаве, или нет. Штелин утверждает, что он слышал от племянника его Германа Каау-Боергаве, в Петербурге, будто когда Великий Герман Боергаве услышал о смерти Петра I то вскричал: возможно ли! допустили умереть столь великаго мужа, когда можно было бы излечить его пятикопеешным лекарством! Можно однако сомневаться, чтобы сей великий медик, при всей скромности своей, произнёс такия выражения, особенно по тому, что он в болезнь принцессы Натальи Алексеевны, с свойственною ему скромностию, отдаёт в ответе своём петербургским врачам всю возможную справедливость их знаниям.

Французский посол Кампредон – министру иностранных дел Франции графу Морвито.10-го февраля н. ст. 1725 года: «Ваше Сиятельство. Из прежних писем моих вам известен весь изменчивый ход болезни Царя. В письме от 3-го числа я имел честь сообщить в. с. что есть некоторая надежда (т.е. на выздоровление Петра). 6-го я доносил о постигшем Монарха повторительном припадке и об опасности, коей подвергается его жизнь. 8-го послал дубликат этого донесения, вместе с донесением о последовавшей в 5 ч. утра того дня кончине Царя. Это письмо послано мною чрез Стокгольм, так как Шведский посланник уверял меня, что имеет верный случай отправить курьера через Финляндию, несмотря на бдительный надзор за всеми заставами и на временную приостановку почтового движения. Таким образом, мною сделано всё возможное для скорейшего сообщения в. с. этого печального известия. Но, не будучи уверен, что мои усилия в этом отношении увенчались успехом, беру смелость ещё раз доложить в точности обо всех наиболее интересных событиях, происшедших здесь с той минуты, как болезнь Царя признана была опасной, до сего дня.

Источником болезни послужил, как я уже и сообщал в. с., застарелый и плохо вылеченный сифилис. (Elle provenait, ainsi que j’ai eu l’honneur, monseigneur, de vous marquer, d’un reste de vieux mal venerien mal gueri).

Так как Монарх был столь же нетерпелив, сколько и деятелен, то врачи его, господа Блументросты (messieurs Bloumentrost), при первых припадках, прописывали ему лишь слабые, временно облегчающия средства. Очень возможно, что невежество, в котором нельзя не заподозрить этих врачей, было главной причиной той легкости, с какой Царь сам относился к своей болезни, воображая, будто всегда несколько облегчавшие его минеральные воды могут вполне уничтожить внутренний яд. Между тем, опыт доказал, что они, напротив, приносили вред, особенно потому, что Царь последовательно принимал Олонецкие и Пирмонтские воды зимою, в самые сильные морозы. Вследствие всего этого Монарх всё похварывал с самого возвращения своего из Ладоги; делами он занимался мало, хотя и выходил и выезжал по обыкновению. В ночь с 20-го на 21-е Генваря с ним сделался жестокий припадок задержания мочи (il fut attaque d’une retention d’urine tres-violente). Ему дали обычные употребляемые в таких случаях лекарства и через несколько дней объявили, что всякая опасность прошла. Однако ж призвали на совет нескольких врачей и между прочим некоего весьма сведущего Итальянца, по имени Азарити (nomme Azzariti). Когда ему объяснили причину болезни Царя, он признал её излечимой, если последуют предлагаемому им способу лечения. А именно: извлекут из мочеваго пузыря застоявшуюся и гниющую в нём урину (de degager la vessie de urine), чем предупредится воспаление, а за тем, посредством лекарства, пользу которого врач этот многократно изведал на опыте, примутся за излечение язвочек, покрывающих, по общему мнению врачей, шейку мочевого пузыря. Блументросты отвергли сначала совет, поданный не ими, и продолжали своё пальятивное лечение, так что до утра Субботы, 3-го числа того месяца, положение Царя нисколько не улучшилось. К вечеру этого дня ему стало хуже, а ночью с ним сделались такие судороги, что все думали, он не перенесёт их. За судорогами последовал сильный понос, а в Воскресенье утром заметили, что урина издаёт сильный гнилостный запах.

Итальянский врач обратил на это внимание прочих врачей и снова стал настаивать на необходимости извлечь урину из мочевого пузыря. Тем не менее, это отложили до следующего дня, и только в десять часов утра хирург Англичанин, по имени Горн (Horn), удачно сделал эту операцию. Извлечено было до четырех фунтов урины (de quatre livres), но уже страшно вонючей и с примесью частиц сгнившего мяса и оболочки пузыря. Однако Царь всё же почувствовал облегчение. Он проспал несколько часов, и по городу разнесся слух, что всякая опасность миновала. Ночь с Понедельника на Вторник прошла довольно спокойно, но часов в десять утра, когда Царь попросил поесть и проглотил несколько ложечек поданной ему овсянки, с ним тут же сделался сильный пароксизм лихорадки. Тогда-то все поняли, что у него начался Антонов огонь и что, следовательно, нет более никакой надежды. Ни один из врачей не осмеливался сообщить это известие Царице. Но когда Толстой спросил Азарити, тот сказал ему, что если для блага государства нужно принять какие-нибудь меры, то пора приступить к ним, ибо Царю недолго уже остаётся жить. Действительно, в ночь со Вторника на Среду с ним опять сделались судороги, после чего наступил бред, во время которого он всё говорил, что принёс свою кровь в жертву. В бреду он, несмотря на усилия окружавших его, вскочил с постели и приказывал отворить окно, чтоб впустить свежего воздуха, но тот час же упал в обморок, и его снова уложили в постель. С этой минуты и до самой кончины своей он, можно сказать, не выходил более из состояния агонии. Говорить он почти не мог, не мог сделать и никаких распоряжений. О завещании ему и не напоминали, отчасти, может быть, из боязни обескуражить его этим, как предвещанием близкой кончины, а может быть и потому, что Царица и её друзья, зная и без того желания умирающего Монарха, опасались, как бы слабость духа, подавленного бременем страшных страданий, не побудила его изменить как-нибудь свои прежние намерения…»

…Его тело было выставлено на бархатной, расшитой золотом, постели в дворцовой зале, обитой теми самыми коврами, которые он получил в подарок от Людовика XV во время своего пребывания в Париже.

Французский посол Кампредон – министру иностранных дел Франции графу Морвито. 10-го февраля н. ст. 1725 года: «Со вчерашнего дня тело Монарха выставлено на парадном катафалке, во дворце, куда всем дозволяется входить и целовать руку покойника. Горе по случаю смерти Царя всеобщее, и можно по всей справедливости сказать, что его так же глубоко оплакивают в гробу, как уважали и боялись на престоле. И действительно, только его мудрому правлению и его непрестанным заботам о распространении гражданственности в среде своего народа обязаны мы той безопасностью, которой пользуемся теперь здесь. До сих пор ни войска, ни простой народ не проявили ни малейшего признака какого-либо движения, кроме порывов общей горести. Ещё неизвестно, когда будут совершены похороны, и двор не извещал ещё иностранных министров о наложении траура…».

Петропавловский собор, ещё неотстроенный, был назначен местом погребения, и поэтому в строящейся каменной церкви построили деревянную, обитую внутри чёрным сукном. День погребения был назначен на 8 марта. Но за шесть дней до срока, в траурном зале, подле катафалка императора явился новый небольшой гроб: шестилетняя дочь его, Наталия, дитя прелестное не только по наружности, но и замечательное по необыкновенному уму, радость и утешение родителей, скончалась, и гроб ея был поставлен рядом с гробом отца.

Екатерина не только устроила ему пышные похороны, каких никогда не видели прежде, но и пожелала сопровождать кортеж пешком, несмотря на ужасный холод. Она прошла пол-лье всего того пути от императорского дворца до церкви, где государь был похоронен. После того как она постоянно присутствовала на всех службах, которые длились очень долго, она почувствовала себя очень плохо. Одни говорят, что это в результате большого горя, другие считают, что от большой усталости.

Похоронное шествие открывали унтер-офицеры гвардии с алебардами. За маршалом шли литаврщики, трубачи, пажи и придворные кавалеры. За ними, в епанчах с длинным крепом, иностранные купцы и депутаты завоёванных областей; каждое отделение отделялось гоффурьером верхом; за красным военным знаменем вели любимую лошадь государя, на которой он бывал в сражениях; на ней была богатая сбруя, а на голове белыя и красныя перья. Несли областныя знамёна, и за каждым лошадь в попоне, также жёлтый адмиральский штандарт, который император распускал на ботике, во время торжественнаго плавания. За белым знаменем с изображением ваятеля, отделывающаго статую России, – вели лошадь под зелёной бархатной попоной с разноцветными перьями на голове; далее следовали латник в золотых латах на коне, а за ним пеший траурный латник, с опущенным мечём, и знамя печали – чёрное. Несли герб государственный и гербы областей, шло духовенство с крестами, при печальном пении певчих, за духовенством несли гроб Наталии Петровны, под балдахином. Герольдмейстеры несли государственные мечи, опущенные вниз, ордена, короны царств, скипетр, державу и императорскую корону. За тем сани с гробом императора. Полковыя знамена преклонялись к земле, по мере приближения к ним гроба, и замолкавшая похоронная музыка опять раздавалась. За гробом шла императрица с лицом, закрытым чёрною мантией, её под руки вели Меншиков и Апраксин, шлейф несли камергеры, по сторонам шли драбанты, в свите ея – придворные. Таким же порядком, но с постепенно уменьшающейся свитой шли все остальные члены царской фамилии; последним шёл великий князь Пётр Алексеевич со свитой. За ним придворные, знатныя дамы и девицы, чиновники, дворяне и купцы. Шествие замыкали унтер-офицеры гвардии; у всех в руках были зажжённыя свечи, исключая тех, которым надобно было нести что-нибудь, кого-нибудь поддерживать, или держаться за шнуры и кисти катафалка; народ тоже шёл с зажжёнными свечами.

Через каждую минуту раздавался пушечный выстрел; похоронное пение, погребальная музыка, плач и рыдание нескольких тысяч человек производили потрясающее действие на присутствующих.

Гроб поставили на приготовленное место; по окончании службы раздались три оглушительные залпа из орудий и ружей всего войска. Феофан Прокопович сказал надгробное слово; оно было не длинно, но говорил он его долго, потому что его поминутно прерывали отчаянные крики, плач и стоны присутствующих.

Сотрудники Петра после Ништадтского мира поднесли ему титул Императора, Великого и Отца Отечества; они считали себя людьми новыми, воззванными от небытия к бытию, причтёнными в сонм образованных народов и причтёнными с честию и славою. Понятно, в каком настроении духа через три года с чем-нибудь они увидали Петра в гробе и услыхали знаменитые слова Феофана Прокоповича:

«Что се есть? До чего мы дожили, о россияне! Что видим? Что делаем? Петра В[еликого] погребаем!». Проповедь была краткая, но продолжалась около часа, потому что прерывалась плачем и воплем слушателей, особенно после первых слов. В утешение оратор решился сказать: «Не весьма же, россияне! Изнемогаем от печали и жалости: не весьма бо и оставил нас сей великий монарх и отец наш. Оставил нас, но не нищих и убогих; безмерное богатство силы и славы его, которое его делами означилось, при нас есть. Оставляя нас разрушением тела своего, дух свой оставил нам».

Предание гласит, что Пётр на одре смерти жалел о двух вещах: что не отмстил Турции за Прутскую неудачу, а Хиве за убиение Бековича.

Александр Бекевич (рассказывали мне) был Черкасский князь и несколько лет тому назад передался вместе с землею своею под власть и защиту царя.

Известно, что поводом ко снаряжению Петром Великим экспедиции князя Бековича-Черкасскаго, порушившейся от вероломства хана Хивскаго, было показание одного трухменца, будто прежний исток Аму-Дарья в Каспийское море запружен, и эта запруда может быть уничтожена для приобретения воднаго пути торговле с Хивою и Бухарою. Что Великий Государь более придавал весу открытию этого воднаго пути, нежели обещанным вместе приискам золотаго песку в восточных частях степи, это оказывается из собственноручной инструкции, начертанной им в Либаве 14 Февраля 1716 г. Согласно сему наказу, предписано было Бековичу тщательно изследовать запруду; заложить в том месте крепость и, если возможно, постараться прикрыть плотину; в след за сим отправить купца на лодках в верх по реке до самой Индии, поручив ему составить точное описание местностей реки.

Из Астрахани царь получил когда-то донесение, что у Каспийского моря, при впадении Дарии, открыты богатые минералы и золотоносные жилы; вследствие этого царь послал туда Черкесо-татарского князя, состоявшего в звании капитана царской лейб-гвардии, Александра Бекевича, вместе с мастером горного дела, обозреть сказанные местности, но прежде очистить их от Калмыцких ватаг. Для этой цели капитан этот должен был взять в своё распоряжение Астраханский гарнизон и приобщить к нему и то вспомогательное войско, которое обещала царю мать Бекевича, как состоящая в вассальном подданстве у царя.

Послать в Хиву с поздравлением на ханство, а оттоль ехать в Бухары к хану, сыскав какое дело торговое. А дело настоящее, чтоб проведать про город Иркень, сколь далеко оной от Каспиского моря, и нет ли каких рек оттоль (или хотя не от самава тово места, однакож в близости) в Каспиское море.

Князь Александр Бекович-Черкасский должен был с 4000 человек регулярных войск и 2000 казаков, построить крепость близь устья Аму-Дарьи, стараться отыскать прежнее сообщение сей реки с Каспийским морем, поддержать колеблющееся владычество Хивинского Хана, если он присягнет на подданство России, равно приискивать золотой песок в реке Сыр-Дарье, и послать сухим путём купчину в Индию.

Великия предприятия свойственны великим людям, а в ирое нашем были оныя наиобширнейшия. Он, страстно желая распространить торговлю подданных своих и обратить в любезную свою Россию все источники богатств и познаний, определил изследовать о упомянутом в реках, текущих в Хиве и Бухарах, песочном золоте и о распространении как власти своей в тамошних краях, так и торговли до самой Индии. Инструкция, писанная собственною Его Величества рукою, данная сему Князю Черкаскому, показывает все сии ироическия по истине его предприятия, чего ради и помещается оная здесь подлинником.

«1. Надлежит над гаваном, где было устье Аму-Дарьи реки, построить крепость человек на тысячу, о чём просил и Посол Хивинской.

2. Ехать к Хану Хивинскому Послом, а путь иметь подле той реки, и осмотреть прилежно течение оной реки, тако-ж и плотины, ежели возможно оную воду паки обратить в старый пас (его Величеству донесено было, что река сия прежде текла в Каспийское море, но отведена плотиною в Аральское море: то и желал Монарх паки обратить её в Каспийское, дабы из сего моря свободно было в оную проходить); к тому-ж прочия устья запереть, которые ведут в Аральское море, и сколько к той работе потребно людей.

3. Осмотреть место близь плотины, или где удобно, на настоящей Аму-Дарье реке, для строения-ж крепости тайным образом; а буде возможно будет, то и тут другой город сделать.

4. Хана Хивинкаго склонять к верности и подданству, обещая наследственное владение оному: для чего представлять ему гвардию к его службе, и чтоб он за то радел в наших интересах.

5. Буде он то охотно примет, а станет желать той гвардии, и без нея ничего не станет делать, опасаясь своих людей: то оному её дать, сколько пристойно, но чтоб были на его плате; а буде станет говорить, что перво нечем держать, то на год и на своём жалованье оставить, а впредь чтоб он платил.

6. Ежели сим, или иным образом склонится Хивинский Хан, то просить его, дабы послал своих людей, при которых и наших два-бы чсловека было, водою по Сыр-Дарье реке в верх до Иркети городка для осмотрения золота.

7. Также просить у него судов, и на них отпустить купчину по Аму-Дарье реке в Индию, наказав, чтоб изъехал её, пока суда могут итти, и оттоль-бы ехал в Индию, примечая реки и озёра, и описывая водяной и сухой путь, а особливо водяной к Индии тою или другими реками, и возвратиться из Индии тем же путём; или ежели услышит в Индии еще лучший путь к Каспийскому морю, то оным возвратиться и описать.

8. Будучи у Хивинскаго Хана, проведать и о Бухарском, не можно-ль его хотя не в подданство, ежели того не льзя сделать, но в дружбу привести таким-же маниром; ибо и там тако-ж Ханы бедствуют от подданных.

9. Для всего сего надлежать дать регулярных четыре тысячи человек, судов сколько потребно, граматы к обоим Ханам, также купчин к Ханам-же и к Моголу.

10. Из морских офицеров Поручика Кожина и навигаторов человек пять или боле послать, которых употребить в обе посылки: первая под образом купчины, другая к Иркети.

11. Инженеров из учеников Куломовых дать двух человек.

12. Нарядить казаков Яицких полторы тысячи, Гребенских пять сот, да сто человек драгун, и добраго командира, которым итти под образом провожания каравана из Астрахани и для строения города, и когда оные придут к плотине, тут велеть им стать, и по той реке, где плотина, прислать к морю для провожания его, сколько человек пристойно. Вышеписанному командиру накрепко смотреть, чтоб со обыватели земли ласково и без тягости обходился, и для делания там города отпустить с помянутыми конными несколько лопаток и кирок.

15. Поручику Кожину приказать, чтоб он там разведал о пряных зелиях и других товарах; и как для сего дела, так и для отпуска товаров придать ему, Кожину, двух человек добрых людей из купечества, и чтоб оные были не стары.

По сим пунктам господам Сенату с лучшею ревностию сие дело как наискоряе отправить, понеже нужно».

Выше было уже сказано, что два года назад царь вторично послал этого князя (который сам происходил от Татарских предков и женат был на княжне Голицыной, утонувшей в Волге), в качестве генерала и начальника войск в 3000 человек (в числе коих было и 300 пленных Саксонцев, захваченных при Полтаве в Шведских полках) в Великую Татарию для разработки там руд и золотого песку. Намерение царя было таково, чтобы построить у Каспийского моря две крепостцы, для облегчения торговых сношений и прикрытия лагеря, устроенного там для этой цели, что всё и было теми войсками исполнено, благодаря неимоверному множеству раковин, находившихся там на песчаных отмелях; и сначала Татары и Калмыки нисколько не мешали делу, позднее же, когда Русское войско двинулось во внутрь страны, так называемые степи, по утомительной и в следствии недостатка воды в высшей степени убийственной дороге, и приблизилось к месту нахождения золотого песку, жители подвластные хану Ширванскому, числом свыше 50 000, стали уже подозревать недоброе и отказались от подарков, предложенных им от имени царя. Но, в тоже время, они всё ещё не обнаруживали нерасположения, притворяясь, что им очень прискорбно видеть, как такое почтенное войско терпит лишения и страдает; они предлагали даже свои услуги пособить горю, обещали доставить войску воду и продовольствие, если только оно раздробится на части и примет обратный путь отдельными колоннами. Генерал доверился таким предательским услугам, и частию по необходимости, частию по неопытности в войне, приказал своей армии разделиться и идти небольшими отрядами в 300 и 500 человек и таким образом предал себя и своих на разбой волков, скрывавшихся в овечьих шкурах. Самого его пригласили к обычному у Татар знаку кровопролития, именно: на разостланное на земле перед палаткою хана красное сукно, и так как он не хотел добровольно стать на колени на этом сукне, то несколько сабельных ударов по икрам были началом страшно-мучительной смерти его. Такое же бедствие постигло и всё раздробленное его войско, и ни одному способному носить оружие не было пощады, кроме артиллеристов, которыми впоследствии воспользовались победители, вместе с их пушками и амуницией при завоевании одной пограничной Персидской крепости Мецец (Mezetz), в которой разграбили монастырь, обитый внутри золотом и множество других драгоценностей, а коменданта её принудили к постыдному договору. Пощадили также музыкантов и многих молодых волонтёров, большею частию боярских детей, которых пораспродали, и один из них, перешедший через многие руки, попал снова к своим землякам и в настоящее время находится в Петербурге.

…Голова его (князя Бековича) от Хивинскаго Хана послана к Бухарскому с хвастовским тщеславием, что он избавил как себя, так и его смертию сего знатнаго Россиянина от опасности потеряния владений своих. Но сей Бухарский владелец, ужаснувшись от таковаго злодеяния, и не допуская присланных до себя, велел у них спросить, не человкоядец ли Хан их, и если так, то-б отнесли они голову к нему обратно, а он не хочет в толь безчеловечном деле иметь участия. Сколь чувствительна была Монарху погибель такого числа войск, коих он берег как отец, особливо же, что оныя погибли единственно от оплошности начальствовавшаго, и коль желал он толикое безчеловечное предательство отомстить, то понять не трудно читателю.

…Экспедиция окончилась весьма неудачно; но она доказала, во 1-х, что поход чрез безкормныя и безводныя степи с 4-х тысячным отрядом возможен даже в самое знойное время: во-2-х, что хивинцы ни в каком случае не могут противостоять нашим войскам, и в 3-х, что неудача похода, происшедшая вследствие крайней неосторожности самаго Бековича, была только делом случая.

Гроб Петра только через шесть лет опустили в каменный склеп, а до тех пор он стоял на виду, покрытый порфирой и при нём постоянно находилась почётная стража.

Кончина великого мужа, впрочем, не вызвала сразу ни особенно горячих, ни всеобщих сожалений. В обществе скорее почувствовалось что-то вроде того впечатления, какое произвёл впоследствии своим исчезновением Наполеон. Россия также вздохнула: ух! Граф Рабутин говорит даже о всеобщем удовольствии. Феофан Прокопович произнёс великолепное надгробное слово, но народное чувство вылилось более искренно в лубочной картинке, представляющей в язвительном и карикатурном виде, «как мыши кота хоронили».

Очевидцы, свои и чужие, описывают проявления скорби, даже ужаса, вызванные вестью о смерти Петра. В Москве в соборе и по всем церквам, по донесению высокочиновного наблюдателя, за панихидой «такой учинился вой, крик, вопль слёзный, что нельзя женщинам больше того выть и горестно плакать, и воистину такого ужаса народного от рождения моего я николи не видал и не слыхал». Конечно, здесь была своя доля стереотипных, церемониальных слёз: так хоронили любого из московских царей. Но понятна и непритворная скорбь, замеченная даже иноземцами в войске и во всём народе. Все почувствовали, что упала сильная рука, как-никак, но поддерживавшая порядок, а вокруг себя видели так мало прочных опор порядка, что поневоле шевелился тревожный вопрос: что-то будет дальше? Под собой, в народной массе реформа имела ненадёжную, зыбкую почву.

Эта женщина, родившаяся ливонской крестьянкой и умершая всероссийской императрицей, имела все данные для того, чтобы быть удобной спутницей Петра Великого на его бурном жизненном поприще, и не имела ни одного нужного свойства, чтобы стать его достойной преемницей.

Пусть те, кто прочтёт эти мемуары, думают, что хотят. Я скажу только, что если её царствование и не было долгим, то оно было чрезвычайно спокойным; что она управляла своим народом с большей мягкостью, чем её муж, следуя, однако, правилам и максимам этого государя; что она имела такое мужество и силу, какие мало присущи лицам её пола; что ей нравился звон оружия и походы армий, в которых она всегда сопровождала своего мужа. Немногие умели пришпорить лошадь с такой грациозностью, как она. Имея необыкновенную склонность к навигации и флоту, она устраивала почти каждое воскресенье и по праздникам летом представление с морским боем. Она часто посещала арсеналы и верфи своего адмиралтейства. В 1726 г. она намеревалась (если бы ей не помешал её советник) отправиться во главе своего флота сражаться с английским и датским флотами, которые нахально подошли к ревельскому рейду под предлогом умиротворения северных дел. В правление Екатерины Российская империя нисколько не потеряла в своём величии. Именно ей обязан русский двор обычаями, приобщающими к цивилизации, и великолепием, которое там теперь можно увидеть.

На торжественных публичных церемониях придворные дамы были теперь избавлены от обязанности наравне с мужчинами осушать гигантские кубки. Но на более интимных пирах во дворце всё шло по-прежнему. В приходо-расходной книге комнатных денег Екатерины встречаем записи вроде следующих: «Княгине Голицыной пожаловано 10 червонных за то, что она выпила при столе Ея Величества два кубка пива английского», через несколько дней ей же пожаловано уже 15 червонных «за то, что выпила большой кубок виноградного вина» и т.д. в том же роде. Культ Бахуса наполнял весь строй придворной жизни. Но не был забыт и культ Венеры.

Ей не чуждо было чувство любви, и, казалось, она была создана для неё.

Больная, обремененная полнотой, с вечными опухолями на ногах от начинавшейся водянки, Екатерина тем не менее с увлечением предавалась утехам любви. Надо же было вознаградить себя за Монса, погибшего на плахе! Левенвольд, Ягужинский, Девьер, Сапега сменили друг друга в качестве ближайших утешителей вдовы Петра.

У неё не имелось репутации очень целомудренной женщины и даже напротив, но я не собираюсь усугублять того, что было напечатано о её невоздержанности своим «да» или «нет».

У неё не было такого недостатка, чтобы похвалиться своим постоянством и обходиться плохо с теми, к кому она проявила свою нежность. Она делала своих любовников своими друзьями, и доказательством этого является Меншиков, граф Лёвенвольд и Сапега. Она любила одного, а потом другого из этих двух последних в короткий двухлетний период её царствования. Она умела владеть своим сердцем и чувствами или, лучше сказать, своими поступками. В течение двух лет и нескольких месяцев, пока она правила, у неё были только эти два любовника. Она любила графа Лёвенвольда в течение 8—9 месяцев, а затем сделала его своим другом, отдав всю свою нежность графу Сапеге. Это был молодой польский вельможа, красивый и хорошо сложенный, которого она женила на своей племяннице Скавронской, чтобы иметь предлог, как об этом говорили, держать постоянно при себе этого молодого человека. Эта племянница была дочерью крестьянина, о котором говорилось в этих рассказах и семья которого находится теперь в родстве с самыми блестящими домами Европы. Граф Сапега был кузеном короля Станислава со стороны Лещиньских и польской королевы Опалиньской по линии Опалиньских.

Были ей благодарны и другие, которые обращались к ней с просьбами о своих нуждах, об избавлении от гнева царского; просьбы принимались приветливо, исполнялись: новая царица, видя ещё непрочность своего положения, хотела и умела приобрести расположение многих.

В редкие минуты среди этой сплошной оргии Екатерина вспоминала, что за пределами ее дворца находится Россия и что у неё должны быть какие-то отношения к обитателям этой страны. Способы поддержания нравственной связи с подданными Екатерина избирала весьма оригинальные. 1 апрели 1725 г. жители Петербурга были насмерть перепуганы пальбой, внезапно раздавшейся с Петропавловской крепости. Думали уже, что на Петербург идет английский флот или шведская армия, и готовились к смерти. Напугав так сильно жителей столицы, Екатерина приказала затем милостиво объявить во всеобщее сведение, что она хотела пошутить со своими верноподданными по случаю 1-го апреля.

Императрица, прежде чем государь почувствовал к ней привязанность, содержалась несколько лет в доме князя Меншикова; таким образом, движимая признательностью за его благодеяния и, в особенности, за блестящую услугу, которую он оказал ей, возведя на престол, она предоставила ему полную власть, так что Сенат и коллегия действовали лишь в соответствии с волей этого князя.

Сказанного достаточно, чтобы прийти к заключению, что среди деятелей этого краткого царствования наименьшая доля влияния на ход политических событий принадлежала императрице. <…>

Она была одаренной и смелой, столь щедрой, что она сделала много добра тем, кто её воспитал, и тем, кто участвовал в её судьбе. Она правила недолго, но успешно и была почитаема всею Европой.

Что касается суеверий, то она нисколько не уступала в этом своему мужу и верила в сны. Она была убеждена, что они нам посылаются, чтобы объявить о счастливых или ужасных событиях. Она рассказывала свои сны фрейлинам и требовала у них объяснений. Если они давали непонятные объяснения, то она говорила об этом за столом, чтобы все могли высказать своё мнение по этому вопросу. Я считал бы вполне извинительным это её суеверие, если бы все сны, которые она обычно видела, были бы такими же многозначительными, как те два, которые стали мне известны от её фрейлин. Эти сны она видела прежде тех событий, которые они якобы объясняли. Первый сон она увидела за 15 дней до раскрытия её интриги со своим камергером Монсом де ла Круа. Ей снилось, что она видит на своей кровати множество маленьких змей, которые приближались к ней, подняв головы и шипя. Среди них была одна огромной величины, которая обвила все её тело с головы до ног. Сделав большие усилия, чтобы избавиться от неё, она сумела, наконец, задушить её именно в тот момент, когда та собиралась ужалить её в грудь. И тогда она увидела, как в один миг уползли и исчезли все остальные змеи. Те, кто читал в этих записках, в каком затруднительном положении она находилась во время истории с Монсом, могут вполне справедливо сопоставить этот сон с данными событиями. Она сама его объясняла так, что он предсказывал ей большие неприятности, из которых она благополучно выпутается; что маленькие змеи означали большое количество мелких тайных врагов, которых она имела при дворе и над которыми она вскоре восторжествует, когда избавится от некоторых могущественных лиц, которые хотят посягнуть на её жизнь и о которых она не могла догадываться. Второй сон был за три месяца до её смерти. Она была ещё совсем здорова. Ей снилось, что когда она была за столом со всеми министрами своего совета, вдруг появился Пётр I, окружённый ярким светом и одетый римлянином. Он подошёл к ней с величественным и удовлетворённым видом, обнял её и унёс в огромное воздушное пространство. Посмотрев оттуда вниз, она увидела своих дочерей Анну и Елизавету в окружении толпы людей из самых разных народов и обличий, которые дрались друг с другом. Объяснение, которое она дала этому сну, было следующеё: сон ей предсказывал, что она скоро умрёт и что в России будут беспорядки после её смерти. Её предсказание сбылось.

Мы полагаем, что о Екатерине I, как исторической женщине, сказано достаточно.

Она умерла спокойно в своей кровати 5 мая 1727 года от слабости, которая длилась два месяца, и причин которой не знали и не искали. Говорили о ней, как и о её муже, что она была отравлена. Подозрение, справедливо ли оно было или ложно, пало на князя Меншикова, потому что он тайно поддерживал сторону Великого князя Московского, которого решил сделать своим зятем. После смерти Екатерины он захватил бразды правления от имени этого цесаревича. Этот человек, великий и редкий в своём роде, вел себя как настоящий скиф и заставил всех очень сожалеть о царствовании Екатерины.

Уверяют, что она умерла от обсахаренной груши, которая была отравлена и поднесена ей графом Девьером.

Она умерла (согласно тому, что говорят) 38-ми лет, хотя это в точности и неизвестно. Её, как и всех величайших монархов, при жизни боялись, а после её смерти никто не дерзнул заявить, что был у неё в фаворе. Вот вкратце всё то, что я смог установить о жизни этой героини, в связи с чем я и завершаю эту главу.

Конец рассказа о жизни Екатерины, русской императрицы, второй жены царя Петра I, или Великого.