Один историк описал её по сохранившимся портретам в следующих выражениях: «Вот она – то в дорогом серебряной материи платье, то в атласном оранжевом, то в красном великолепнейшем костюме, в том самом, в котором она встречала день торжества Ништадтского мира; роскошная чёрная коса убрана со вкусом; на алых полных губах играет приятная улыбка, чёрные глаза блестят огнём, горят страстью, нос слегка приподнятый, выпуклые тёмно-розового цвета ноздри, высоко поднятые брови, щёки, горящие румянцем, полный подбородок, нежная белизна шеи и плеч – всё вместе, если это было так в действительности, как изображено на портретах, делало из Катерины ещё в 1720-х годах женщину блестящей наружности». А Пётр в это время был уже почти старик.

Она была очень крупной и полной, вовсе не красивой, но очень любезной; её глаза – большие и чёрные, а рот очень красив.

Государыня была небольшаго роста, полна, очень смугла и не имела ни представительнаго вида, ни грации. Довольно было взглянуть на неё, чтобы догадаться о ея низком происхождении. По ея странному наряду её можно было принять за немецкую актрису: на ней было платье, купленное чуть ли не на рынке, старомодное, и на котором было слишком много серебра и грязи. Перед юбки был весь украшен драгоценными каменьями, расположенными в очень странный рисунок: то был двуглавый орёл, перья коего были сделаны из мельчайших алмазов, очень дурной оправы. На ней была надета дюжина орденских знаков, да столько же образков, прикреплённых во всю длину убора ея платья, так что когда она шла, то все эти образки, ударяясь один о другой, производили шум, точно когда идёт мул и гремит своими привесками.

В конце 1723 года Петербург и Москва были очень заняты толками и приготовлениями высочайшего двора к предстоящей коронации Екатерины.

30-го [марта 1724 года]. Секретарь Макаров мне и некоторым другим показывал в Кремле корону, которою будет короноваться императрица. В комнате, где она хранится, находились и другие короны, как, напр., корона нынешнего императора, корона его брата, корона, которою короновался его отец, корона царя казанского – золотая, но украшенная лишь немногими плохими каменьями, ещё какая-то корона, также разные скипетры, старинные одеяния, в которых короновались цари, и многие другие драгоценности. Корона нынешней императрицы много превосходила все прочие изяществом и богатством; она сделана совершенно иначе, т.е. так, как должна быть императорская корона, весит 4 фунта и украшена весьма дорогими каменьями и большими жемчужинами. В числе последних есть будто бы такие, из которых каждая стоила 1000 и 2000 рублей. Кроме того, в этой короне есть очень дорогой и невероятной величины рубин длиною почти в палец, над которым находится маленький ажурный крест из бриллиантов. Делал её, говорят, в Петербурге какой-то русский ювелир. Она привезена оттуда сюда под конвоем 12 гренадер и одного офицера гвардии. Мы зашли также на несколько минут к портному, который делал мундиры для пажей императрицы. Они из зелёного бархата, кругом обшиты золотым галуном и вообще очень богаты.

Пётр Первый, предположив торжественно короновать супругу свою Екатерину, приказал, сообразно иностранным обычаям, составить церемониал, ибо, по восприятию императорского титула, сей случай был новый. Определено, по совершении миропомазания, из Кремля сделать переезд в Головинский дворец, и государь, по этикету, назначил в кучера придворную особу бригадирского чина. Екатерина, услышав сие, бросилась к нему и сказала, что без своего Терентьича ни с кем и никуда не поедет.

– Ты врёшь, Катенька, Терентьич твой не имеет никакого чина, – отвечал Пётр.

– Воля твоя, я боюсь, лучше откажи коронацию, – со слезами продолжала она.

Пётр, сколько ни противился, наконец, решился пожаловать Терентьича из ничего в полковники. С тех пор, по табели о рангах, императорские кучера должны быть полковники.

10-го [апреля 1724 года]. Мы узнали, что в этот день после обеда император со многими офицерами качался у Красных Ворот на качелях, которые устроены там для простого народа по случаю праздника, что было уже один раз за несколько дней перед тем. Генеральша Балк уверяла, что коронование императрицы будет не прежде, как через две недели. Императору, говорят, хотелось, чтоб оно было через неделю, в день рождения нашего герцога, но оказалось, что невозможно так скоро справиться со всеми приготовлениями. По словам генеральши, и платья дам едва ли могут быть готовы прежде двух недель, а что касается до 24 дам, которые должны явиться на коронацию в робах и в числе которых, как ей сообщили за верное только третьего дня, находится и она сама, то они будут назначены лишь завтра. Ни одной даме не позволено быть в совершенно золотом платье, потому что это предоставляется только императрице; но золото и серебро вместе они могут употреблять и имеют право из серебряной материи делать платья, относительно богатства какие им угодно.

15-го [апреля 1724 года]. Кабинет-секретарь Макаров пригласил сегодня его королевское высочество в Кремль, чтоб показать ему короны и драгоценности. Этим случаем воспользовались и некоторые министры и другие особы, желавшие также посмотреть их. О коронах я уже говорил, а потому замечу ещё только, что в одной из комнат стояло невероятное количество старой серебряной посуды, которую к коронации императрицы вычистят и вновь позолотят. Она много лет вовсе не употреблялась, даже оставлялась без всякого внимания, а потому теперь была больше похожа на железо, чем на серебро. Некоторые сосуды, стоявшие на полу, были выше одного из бывших с нами зрителей.

18-го [апреля 1724 года]. Сегодня объявляли с барабанным боем, чтобы к будущему воскресенью все большие улицы были вымощены, а маленькие выложены брёвнами и вычищены, из чего некоторые выводили заключение, что коронация будет в этот день.

22-го [апреля 1724 года]. Вчера и нынче все иностранные и русские купцы должны были присылать своих лошадей к князю Меншикову, который 60 самых лучших из них приказал выбрать для лейб-гвардии на время коронации. Некоторые купцы должны были дать от 4 до 6 лошадей, а у других собственно для себя не осталось ни одной. Владельцам выбранных лошадей запрещено выезжать на них до коронации. За несколько дней генерал-лейтенант Ягужинский назначен был капитаном этой лейб-гвардии, в которой рядовые имеют чины капитан-поручиков и прапорщиков (Это была учреждённая тогда рота кавалергардов, родоначальница кавалергардского полка. – Е.Г.). С этого дня началась опять прекрасная весенняя погода.

24-го [апреля 1724 года]. Коронацию, которую уже раза два отсрочивали и, наконец, назначили, было, окончательно в будущее воскресенье, отсрочили опять до 17 мая старого стиля.

Пётр назвал себя капитаном новой роты кавалергардов императрицы Екатерины, состоявшей из 60-ти человек, которые все были армейскими капитанами или поручиками, а генерал-лейтенанту и генерал-прокурору Ягужинскому (пожаловав ему перед тем орден св. Андрея) поручил командование этой ротой в качестве её капитан-лейтенанта. Кавалергарды эти открывали и заключали шествиe, когда Екатерина, ведомая герцогом Голштинским и предшествуемая своим супругом, по сторонам которого находились фельдмаршалы князья Меншиков и Репнин, явилась с своею великолепною свитою в церкви, где назначено было её коронование.

1 мая 1724. Коронование Царицы назначено в следующее воскресенье, 7 числа. Иностранные министры, занимающие здесь такое же положение, как я, и прочие, находящееся тут, должны появиться на этой церемонии во всём блеске.

Император имел обыкновение посещать значительных негоциантов и известных артистов и часто проводить с ними часа по два; так и накануне коронации он зашёл с несколькими сопровождавшими его сенаторами к одному английскому купцу, где нашёл многих знатных духовных особ, между прочим духовника своего, архиепископа Новгородскаго и учёнаго и красноречиваго архиепископа Феофана Псковскаго. Великий канцлер также пришёл туда. Среди угощений хозяина разговор оживился, и император сказал обществу: что назначенная на следующий день церемония гораздо важнее, нежели думают; что он коронует Екатерину для того, чтоб дать ей право на управление государством; что спасши империю, едва не сделавшуюся добычею Турок на берегах Прута, она достойна царствовать в ней после его кончины; что она поддержит его учреждения и сделает монархию счастливою. Ясно было, что он говорил всё это для того, чтоб видеть, какое впечатление произведут его слова. Но все присутствовавшие так держали себя, что он остался в убеждении, что никто не порицает его намерения.

Он (Пётр) заставил всех своих подданных присягнуть ей в верности как своей государыне и неограниченной властительнице, которая будет править ими в случае его смерти. И в этой присяге было сказано, что она, равно как Пётр Великий, её муж, имеет право назначать наследника, какого ей заблагорассудится… Коронация была совершена 26 мая (коронация в московском Успенском соборе состоялась 7 (18) мая. – Е.Г.) 1724 года в Москве, столице Российской империи. После чего император и новая императрица отправились в Петербург, где по существу возобновилась церемония коронования. Это выражалось в празднествах по поводу их приезда. Все провозглашали славу Екатерине. Её мужу воздавали хвалу за то, что он поднял её на вершину человеческого величия и могущества.

Вся Россия должна была учинить присягу, что не отступится от воли монарха: она признает наследником того, кого он похочет ей дать, кого он ей завещает. Устав был не что иное, как переходная мера к объявлению Катерины преемницей державы: её малютки «шишечки» «Петрушеньки» не было уже на свете.

В день коронования императрицы на дворцовой площади стояли в строю находившиеся здесь батальоны гвардии с шестью ещё другими, всего около 10 000 человек… После 9 часов мы, прочие, пошли в собор или кафедральную церковь Успения Пресвятой Богородицы, где должно было совершиться коронование, и когда отдали там полученные нами билеты, младший церемониймейстер провёл нас на место, которое мы должны были занимать, а именно на балкон, где стояли иностранные министры. Они в церкви хотя и присутствовали при короновании, но их, во избежание споров о местах, не пригласили ни на процессию, ни в залу к столу. Балкон этот в середине, между ими и нами, разделялся проходом, так что трон мы могли видеть почти прямо перед собою. Он стоял посредине церкви, в среднем её проходе, между большими столбами и прямо против алтаря или хора и находящихся в нём так называемых святых врат. Это было очень широкое возвышение, окружённое вызолоченными перилами, на которое вели 8 или 10 ступеней такой же ширины, как и верхняя площадка, и с балюстрадой по обеим сторонам. Ступени были в середине с уступом. Над всем этим висел большой великолепный четырехугольный, богато обложенный золотом балдахин, который в середине свода был прикреплён веревкою в руку толщины, обвитою парчой, и четырьмя золотыми шнурами, протянутыми от его углов. Возвышение это, сделанное в форме четырёхугольника, занимало средний проход церкви во всю ширину. Под балдахином стояли для их императорских величеств два стула (из которых помещённый с левой стороны, именно для императрицы, был с ручками), оба богато обделанные драгоценными камнями. Один из них когда-то привезён был в подарок из Персии. Направо от них стоял четырёхугольный стол, на котором потом лежали императорские регалии и который накрыт был великолепной золотой ширинкой с вышитыми по ней коронами. Как самый трон, так и ступени были кругом обиты красным бархатом с золотыми галунами по краям. У уступа, с правой стороны, помещались обе императорские принцессы и обе герцогини в особой ложе, обтянутой золотыми и серебряными материями. С этой же стороны, немного ближе ко входным дверям, позади обыкновенного императорского кресла, устроено было отдельное место для его королевского высочества, нашего герцога, а по обеим сторонам церкви тянулись балконы для дам, которые не были в робах. В параллель с нами, несколько наискось и против алтаря, находился балкон для дам в робах, участвовавших в процессии, также для депутатов, генералов и прочих здешних вельмож, не имевших никакой особой должности при церемонии коронования. Балкон этот, как и наш, в середине был разделён на две половины. Внизу размещены были вокруг все прочие лица, имевшие билеты для входа в церковь. Внутренность церкви была освещена множеством восковых свечей, и великолепная большая серебряная люстра особенно сильно бросалась в глаза… Наконец, часов в одиннадцать, началось шествие их императорских величеств при звоне всех колоколов и музыке всех полков, расположенных на дворцовой площади. Их величества шли пешком от дворца до церкви, и не только весь этот путь, но и большая дворцовая терраса (Красное Крыльцо), по которой шла процессия, были устланы красным сукном. Перед входом в церковь государь и государыня были встречены и приветствованы всем духовенством в богатейших облачениях. Шествие из дворца в церковь открывала половина отряда сформированной недавно лейб-гвардии в сапогах со шпорами и с карабинами в руках. Составляющие этот отряд 68 человек имеют все офицерские чины; сам император состоит в нём капитаном, генерал-прокурор и генерал-лейтенант Ягужинский капитан-поручиком, генерал-майор Мамонов старшим поручиком, и т. д. После того шли под предводительством своего гофмейстера 12 пажей императрицы, все в зелёных бархатных кафтанах, парчовых камзолах и проч., в белокурых париках и с белыми перьями на шляпах. За ними следовали четыре взрослых пажа или денщика императора. Затем шёл церемониймейстер Шувалов во главе лифляндских, эстляндских и прочих депутатов от провинций, также бригадиров, генерал-майоров, всего генералитета и других должностных лиц; потом – теперешний государственный маршал Толстой с своим большим серебряным маршальским жезлом (на верхнем конце которого красовался двуглавый российский орёл, осыпанный драгоценными камнями) и в сопровождении двух герольдов – обер-герольдмейстера Плещеева и графа Санти. Далее следовали господа, которые несли регалии, а именно прежде всего тайный советник барон Остерман, тайный советник и сенатор князь Дмитрий Михайлович Голицын и ещё двое несли на большой подушке коронационную мантию императрицы. Мантия эта была из парчи с вышитыми по ней двуглавыми орлами и коронами, подбитая горностаем и весом, как говорили, в 150 фунтов. Один аграф, которым она застегивалась спереди, стоил будто бы около 100 000 рублей… Потом несены были на богатых подушках три собственно так называемые регалии: держава – князем Долгоруким, бывшим российским послом в Дании и Франции, скипетр – старым сенатором графом Мусиным-Пушкиным и новая великолепная императорская корона – генерал-фельдцейхмейстером графом Брюсом. За ними шёл его величество император в летнем кафтане небесно-голубого цвета, богато вышитом серебром, в красных шёлковых чулках и в шляпе с белым пером. Подле него шли генерал-фельдмаршал князь Меншиков и князь Репнин, который, как старший генерал, был в этот день произведён в фельдмаршалы. Вслед за государем шествовала её величество императрица в богатейшей робе, сделанной по испанской моде, и в головном уборе, осыпанном драгоценными камнями и жемчугом. Платье на ней было из пурпуровой штофной материи с богатым и великолепным золотым шитьём, и шлейф его несли 5 статс-дам, а именно княгиня Меншикова, супруга великого канцлера Головкина, супруга генерал-фельдцейхмейстера Брюса, генеральша Бутурлина и княгиня Трубецкая. Его королевское высочество, наш герцог, вёл государыню за руку; возле них в качестве ассистентов шли ещё великий адмирал Апраксин и великий канцлер граф Головкин, а немного позади – генерал-лейтенант и генерал-прокурор Ягужинский и генерал-майор Мамонов, как капитан-поручик и поручик лейб-гвардии её величества. Непосредственно за ними следовали 6 статс-дам императрицы: г-жи Олсуфьева, Кампенгаузен, Вилльбуа (сестра княгини Меншиковой), Волынская и сестра её – девица Нарышкина, все в богатых робах. Затем шли попарно прочие дамы, принадлежащие к свите императрицы, именно 13 замужних и 12 незамужних, за ними – некоторые придворные кавалеры и, наконец, в заключение – другая половина лейб-гвардии. Всё духовенство шло в церковь впереди процессии, и его высочество, наш герцог, вёл императрицу за руку до самого трона. Здесь император принял её и взвёл по ступеням на возвышение; его же высочество после того прошёл в особо устроенную для него ложу в сопровождении лишь обер-камергера графа Бонде и русского камергера Измайлова. Когда император взвёл императрицу на трон и оба весьма милостиво поклонились всем присутствовавшим, он взял скипетр, лежавший вместе с другими регалиями на упомянутом выше столе, отдал свою шляпу князю Меншикову, стоявшему позади его, и подал знак императрице сесть на приготовленный для неё стул; но она не хотела исполнить этого до тех пор, пока его величество наперёд сам не сел на свой стул по правую сторону. На троне остались и все те, которые несли государственные регалии, также 5 статс-дам и 3 знатнейшие придворные дамы. На верхней ступени стояли по сторонам капитан-поручик и поручик лейб-гвардии, на середине её – два вахмистра той же лейб-гвардии, а на нижней ступени – оба герольда. После того на трон приглашено было духовенство, к которому император обратился с краткою речью, и архиепископ Новгородский, как знатнейшее духовное лицо, после ответа от имени всего духовенства обратился к императрице с благословением, которое она приняла, преклонив колена на положенную перед ней подушку. Затем он взял императорскую корону и передал её императору, который сам возложил её на главу стоявшей на коленях императрицы; после чего придворные дамы прикрепили корону как следовало. У её величества в это время по лицу скатилось несколько слез. Когда она, уже с короною на голове, опять встала, вышеупомянутые три дамы надели на неё большую императорскую мантию, в чём и сам император усердно им помогал. После того архиепископ вручил её величеству державу и несколько времени читал что-то из книги.

Слёзы потекли у неё из глаз, когда Пётр Великий возложил на неё корону; принимая правою рукою державу, она левой сделала движение, чтоб обнять и поцеловать его колена.

Государыня вслед за тем обратилась к его величеству императору и, преклонив правое колено, хотела как бы поцеловать его ноги, но он с ласковою улыбкою тотчас же поднял её.

Во всё время коронования звон колоколов не умолкал, а когда император возложил на императрицу корону, по сигнальному выстрелу из пушки, поставленной перед церковью, раздался генеральный залп из всех орудий, находившихся в городе, и загремел беглый огонь всех полков, расположенных на дворцовой площади, что после обедни повторилось ещё раз, когда императрица приобщилась Св. Тайн и приняла миропомазание. По окончании обряда коронования духовенство сошло вниз и удалилось в алтарь (in das Chor), a их величества император и императрица, отдав обратно скипетр и Державу, спустились с трона и прошли к своим отдельным седалищам, между которыми до сих пор находится старое патриаршее место и которые устроены перед иконостасом, по обе его стороны. Там пробыли они во всё продолжение обедни. Между тем на троне не оставалось никого, кроме старого сенатора графа Пушкина при регалиях и 6 офицеров лейб-гвардии по обеим сторонам ступеней.

В продолжение всей церемонии он (Пётр) держал в руке скипетр, но так как потом он не следовал за нею в обе церкви (Соборы Благовщенский и Архангельский), где она должна была, облечённая в императорскую порфиру, прикладываться к иконам, то велел скипетр и державу нести перед нею.

После обедни великий адмирал Апраксин и великий канцлер граф Головкин провели императрицу от её великолепного седалища к алтарю, где она перед так называемыми святыми (царскими) дверьми стала на колени на парчовую подушку и приняла святое причастие, а потом была помазана архиепископом Новгородским. Когда после этого священнодействия те же господа отвели её величество на прежнее место, архиепископ Псковский там же, перед алтарём, где совершилось миропомазание государыни, начал говорить проповедь, которая продолжалась добрых полчаса. Он превозносил необыкновенные добродетели императрицы и доказывал, как справедливо Бог и государь даровали ей российскую корону. Проповедь свою архипастырь заключил поздравлением от имени всех сословий российского государства. По окончании литургии и всего вообще богослужения обер-маршал Толстой и церемониймейстер объявили приказание, чтобы все участвовавшие в процессии шли в другую соборную церковь. Тогда его королевское высочество подошёл опять к императрице и повёл её к другой церкви, находящейся напротив, на той же дворцовой площади, и известной под названием собора Архангела Михаила, где погребены все цари и где гробницы их видны за решётками вдоль стен. Там, по здешнему обыкновению, императрица должна была ещё выслушать краткий молебен. Лейб-гвардия между тем прошла вперёд и заняла дорогу туда, которая также была выложена досками и обита красным сукном. Государыня шла по ней с короною на голове и в тяжёлой императорской мантии и ведена была его королевским высочеством под богатым балдахином с золотым шитьем и такою же бахромою, который держался на шести серебряных столбиках и несён был шестью генерал-майорами. Четыре флотских лейтенанта придерживали его ещё с боков, чтоб он не подавался ни в какую сторону. За её величеством следовали здесь только 5 статс-дам, обязанных нести шлейф, 6 придворных дам и, наконец – все прочие дамы, которые были в робах, 12 пажей и придворные кавалеры императрицы (которые, впрочем, шли впереди) да ещё великий адмирал Апраксин и великий канцлер Головкин, шедшие вместе с обоими старшими офицерами лейб-гвардии по сторонам возле государыни. Император же во время этой процессии прошёл из большой церкви, где совершилось коронование, во дворец, где назначался коронационный обед. Князь Меншиков бросал в народ маленькие золотые и серебряные медали и ходил в сопровождении статс-комиссаров Принценштиерна и ещё другого, по фамилии Плещеев, носивших эти монеты в больших красных бархатных мешках, на которых вышит был императорский орёл. Обе императорские принцессы вместе с обеими герцогинями, Курляндской и Мекленбургской, отправились ещё прежде императрицы из церкви во дворец и оттуда смотрели из своей галереи на шествие в другую церковь. После того как и там несколько духовных лиц в богатых облачениях встретили императрицу и провели её во внутренность храма, его высочество с дамами остался вне церкви и ждал окончания молебна. В это время по данному сигналу в третий и последний раз раздался генеральный залп из орудий с городских стен, смешанный с батальным огнём полков, стоявших на дворцовой площади. После краткого молебна его высочество повел императрицу из церкви к великолепной парадной карете, которая между тем подъехала туда. Это была огромная машина с богатой позолотой и живописью. Делали её, говорят, в Париже, и она в середине, на верху кузова, украшалась серебряною вызолоченною императорскою короною. Императрица своею большою мантиею заняла почти всю внутренность этой машины и поехала ещё в третью церковь, находящуюся у самого въезда в Кремль, в одном знаменитом женском монастыре, где похоронены все царицы и царевны и куда во время коронации цари и царицы из благочестия всегда имели обыкновение также заезжать (здесь говорится о Вознесенском монастыре). Карету везли 8 прекрасных лошадей, и составился опять великолепный поезд. За императрицею следовала другая карета в 6 лошадей, в которой сидели великий адмирал и великий канцлер, долженствовавшие вести императрицу в монастырскую церковь вместо его высочества. Генерал-лейтенант Ласси ехал верхом возле императорской кареты и бросал в народ и в войско золотые и серебряные медали, в чём ему помогали в качестве ассистентов ещё двое – майор и капитан. Через полчаса государыня в том же порядке возвратилась во дворец, где его высочество, наш герцог, высадил её из кареты у большого крыльца (Красного); тут же стояли опять наготове и 5 статс-дам, чтобы нести шлейф императорской мантии. Отсюда её величество под тем же балдахином и в сопровождении всех дам пошла вверх по широкому дворцовому крыльцу, и шествие это подвигалось вперёд очень медленно, потому что она вследствие тяжести своего одеяния несколько раз останавливалась отдыхать. Его высочество, проводив её до комнаты, где она должна была снять корону и мантию, отправился опять в большую залу и оставался там до тех пор, пока церемониймейстер не пригласил его вести императрицу к столу, куда её величество шла уже только в робе. Как скоро герцог провёл её под балдахин, под которым стоял императорский стол, их величества сели за последний – император с правой, а императрица с левой стороны; его же высочество сел один за поставленный близ трона маленький стол, за которым ему прислуживали офицеры императорской гвардии.

Этикет этого дня обязывал их сидеть за торжественным обедом одних, даже без своего семейства. Император, сказав, что хочет взглянуть на толкотню народа, для которого выставлены были вино и жареные быки, начинённые разной птицей, подошёл к окну. Приближённые его, сидевшие за другими столами, расставленными в зале, спешили присоединиться к нему, и он разговаривал с ними в продолжение получаса; когда же ему доложили, что подана новая перемена, он сказал им: «Ступайте, садитесь и смейтесь над вашими государями. Только коварством придворных могло быть внушено государям суетным и неразумным, что величие состоит в лишении себя удовольствия общества и в выставке своих особ, как марионеток, на потеху другим».

Будучи в этот раз в отличном расположении духа, его величество указывал и на своё щегольство, которое состояло из пары манжет, обшитых кружевами шириною пальца в два. Обыкновенно же щегольство вовсе не его дело.

Но ни солдаты и капитаны, ни страх истязаний и каторги не зажали рты многим из тех, которые не считали вслед за Петром старых обычаев недобрыми и вредными.

«Наш император живет… неподобно… – говорил народ, – мы присягали о наследствии престола всероссийскаго, а именно им не объявлено, кого учинить (наследником); а прежние цари всегда прямо наследниками чинили и всенародно публиковали; а то кому присягаем – не знаем! Такая присяга по тех мест, пока император сам жив, и присягаем-то мы ему лукавым сердцем». Нарушение старинного обычая, исполнение которого всегда служило к спокойствию страны и хоть в выборе наследника устраняло произвол государя, вызвало в народе резкие суждения; оно усилило общий ропот и недовольство.

Народ и солдатство видели, что государь решительно хочет упрочить за своей супругой место на российском престоле, и в полках слышались такого рода укоризны: «Государь царицу нынешнюю взял не из большого шляхетства, а прежнюю царицу бог знает куда девал!».

Глядя на совершившееся коронование, нельзя было не дивиться Промыслу Божию, возведшему императрицу из низкого состояния, в котором она родилась и прежде пребывала, на вершину человеческих почестей.

Именно в это время, через три месяца после коронования, один непредвиденный случай открыл и установил происхождение этой государыни. Вот как это произошло. Некий крестьянин, конюх на одном из постоялых дворов в Курляндии, будучи пьяным, поссорился с другими подобными ему людьми, такими же пьяными. На этом постоялом дворе находился в то время чрезвычайный польский посланник, который ехал из Москвы в Дрезден и оказался свидетелем этой ссоры. Он слышал, как один из этих пьяниц, переругиваясь с другими, бормотал сквозь зубы, что, если бы он захотел сказать лишь одно слово, у него были бы достаточно могущественные родственники, чтобы заставить их раскаяться в своей дерзости. Посланник, удивлённый речами этого пьяницы, справился о его имени и о том, кем он мог быть. Ему ответили, что это польский крестьянин, конюх, и что зовут его Карл Скавронский. Он посмотрел внимательно на этого мужлана, и по мере того, как его рассматривал, находил в его грубых чертах сходство с чертами императрицы Екатерины, хотя её черты были такими изящными, что ни один художник не мог бы их схватить. Поражённый таким сходством, а также речами этого крестьянина, он написал о нём письмо не то в шутливой, не то насмешливой форме тут же, на месте, и отправил это письмо одному из своих друзей при русском дворе. Не знаю каким путём, но это письмо попало в руки царя. Он нашёл необходимые сведения о царице на своих записных дощечках, послал их губернатору Риги князю Репнину и приказал ему, не говоря, с какою целью, разыскать человека по имени Карл Скавронский, придумать какой-нибудь предлог, чтобы заставить его приехать в Ригу, схватить его, не причиняя, однако, ему никакого зла, и послать его с надёжной охраной в полицейское отделение при суде в качестве ответчика по судебному делу, начатому против него в Риге. Князь Репнин в точности исполнил приказание царя. К нему привели Карла Скавронского. Он сделал вид, что составляет против него судебный акт по обвинению его в том, что он затеял спор, и послал его в суд под хорошей охраной, якобы имея обвиняющие его сведения. Прибыв в суд, этот человек предстал перед полицейским генерал-лейтенантом, который, согласно указанию царя, затягивал его дело, откладывая со дня на день, чтобы иметь время получше рассмотреть этого человека и дать точный отчёт о тех наблюдениях, которые сделает. Этот несчастный приходил в отчаяние, не видя конца своему делу. Он не подозревал о том, что около него находились специально подготовленные люди, которые старались заставить его побольше рассказать о себе, чтобы потом на основании этих сведений провести тайное расследование в Курляндии. Благодаря этому было установлено совершенно точно, что этот человек являлся братом императрицы Екатерины. Когда царь в этом совершенно убедился, то Карлу Скавронскому внушили, что, поскольку он не смог добиться справедливости от генерал-лейтенанта, то должен подать ходатайство самому царю. Ему обещали для этой цели заручиться протекцией таких людей, которые не только найдут для него способ поговорить с царём, но подтвердят также справедливость его дела.

Те, кто осуществлял эту маленькую интригу, спросили у царя, когда и где хочет он увидеть этого человека. Он ответил, что в такой-то день он будет обедать инкогнито у одного из своих дворецких по имени Шепелев, и приказал, чтобы Карл Скавронский оказался там к концу обеда. Это было исполнено. Когда наступило время, этот человек украдкой был введён в комнату, где находился царь. Царь принял его просьбу, и у него было достаточно времени, чтобы рассмотреть просителя, пока ему как будто бы объясняли суть дела. Государь воспользовался этим случаем, чтобы задать Скавронскому ряд вопросов. Его ответы, хотя и несколько запутанные, показали царю довольно ясно, что этот человек был, несомненно, братом Екатерины. Когда его любопытство на этот счёт было полностью удовлетворено, царь внезапно покинул этого крестьянина, сказав ему, что посмотрит, что можно для него сделать, и чтобы он явился на другой день в тот же час. Царь, убедившись в этом факте, захотел устроить сцену в своём экстравагантном вкусе. Ужиная вечером с Екатериной, он сказал ей: «Я обедал сегодня у Шепелева, нашего дворецкого. Там был очень вкусный обед. Этот кум хорошо угощает. Я поведу тебя туда как-нибудь. Сходим туда завтра?» Екатерина ответила, что она согласна. «Но, – сказал царь, – нужно сделать так, как я это сделал сегодня: застать его в тот момент, когда он будет садиться за стол. Мы должны пойти туда одни». Так было решено вечером и исполнено на другой день. Они отправились к Шепелеву и там обедали. После обеда, как и в предыдущий раз, в комнату, где находились царь и Екатерина, впустили Карла Скавронского. Он подошёл, дрожа и заикаясь, к царю, который сделал вид, будто забыл всё то, что тот ему уже говорил, и задал ему прежние вопросы. Эта беседа происходила у амбразуры окна, где царица, сидя в кресле, слышала всё, что говорилось. Царь, по мере того как бедный Скавронский отвечал, старался привлечь внимание государыни, говоря ей с видом притворной доброты: «Екатерина, послушай-ка это! Ну, как, тебе это ни о чём не говорит?» Она ответила, изменившись в лице и заикаясь: «Но…». Царь перебил её: «Но если ты этого не понимаешь, то я хорошо понял, что этот человек – твой брат». «Ну, – сказал он Карлу, – целуй сейчас же подол её платья и руку как императрице, а затем обними её как сестру». При этих словах Екатерина, глубоко поражённая, вся белее полотна, упала в обморок. Принесли соль и одеколон, чтобы привести её в чувство; и царь был предупредителен более всех, стараясь принести ей облегчение. Он сделал всё, что мог, чтобы успокоить её. Когда он увидел, что она постепенно приходит в себя, то сказал ей: «Что может быть плохого в этом событии? Итак, это – мой шурин. Если он порядочный человек и если у него есть какой-нибудь талант, мы сделаем из него что-нибудь значительное. Успокойся, я не вижу во всём этом ничего такого, от чего нужно было бы огорчаться. Теперь мы осведомлены по вопросу, который стоил нам многих поисков». Царица, вставая, попросила разрешения обнять брата и, обращаясь к царю, добавила, что надеется и на дальнейшую его милость по отношению к ней и брату.

Скавронскому приказали оставаться в том же доме, где он жил. Его заверили, что у него не будет ни в чём недостатка, и, кроме того, попросили не слишком показываться на людях и поступать во всём так, как ему скажет хозяин, у которого он находился. Утверждают, что всё прежнее царское величие Екатерины было уязвлено и оскорблено этим опознаванием и что, конечно, она избрала бы себе другое происхождение, если бы только была на то её воля. Можно предположить, что этот крестьянин по каким-то смутным не определённым признакам подозревал, что Екатерина могла быть его сестрой. Но он не был уверен в этом и не осмеливался высказать, что думал об этом. Своё подозрение он решился высказать скорее под воздействием вина, чем в результате каких-то размышлений. Можно также предположить, что воспоминания о первых детских годах Екатерины не стерлись и сохранились в его памяти.

При жизни царя она не приближала к себе никого из своих родных. Только после его смерти явился в Петербурге её брат, под именем графа Генрикова. В продолжение двух последовавших царствований он жил в неизвестности – Императрица Елизавета сделала его сына своим каммергером. Одна из его дочерей вышла замуж за канцлера графа Воронцова; обер-гофмейстер Чоглоков женился также на графине Генриковой, племяннице императрицы. Графиня Воронцова пользуется известностью как замечательная красавица и как женщина необыкновенно умная и очень образованная.

Екатерина имела брата и двух сестёр, которые с семейством своим во время жизни Петра Великого, будучи призваны в Россию, жительствовали в Петербурге, получая пристойное содержание. По восшествии на престол Екатерины появились при дворе дети родных её: рождённые от брата – под именем графов и графинь Скавронских, происшедшие от старшей сестры – под названием графов Гендрыковых, а от младшей – под именем графов Ефимовских.

Вот так, благодаря неожиданному приключению, о котором я рассказал, была раскрыта тайна рождения Екатерины в момент, когда все были менее, всего готовы к этому. Так судьба беспрестанно играет бессильными противостоять ей смертными, то возвышая, то унижая их по своей прихоти. Кажется, что она укоряет в своих благодеяниях тех, кого она возвышает более всего, и что ей доставляет удовольствие нарушать их благополучие, внушая им мысль об их ничтожестве, несмотря на всё их богатство. Таким образом она утешает людей, которым она уготовила посредственные условия жизни, показывая им, что если почести и высокие звания освобождают тех, кому она их посылает, от некоторых жизненных испытаний, то она не избавляет их ни от многих унижений, ни от слабостей, свойственных человеческой природе.

…Судьба беспрестанно играет бессильными противостоять ей смертными, то возвышая, то унижая их по своей прихоти. Кажется, что она укоряет в своих благодеяниях тех, кого она возвышает более всего, и что ей доставляет удовольствие нарушать их благополучие, внушая им мысль об их ничтожестве, несмотря на всё их богатство. Таким образом она утешает людей, которым она уготовила посредственные условия жизни, показывая им, что если почести и высокие звания освобождают тех, кому она их посылает, от некоторых жизненных испытаний, то она не избавляет их ни от многих унижений, ни от слабостей, свойственных человеческой природе. Пример тому – жизнь Екатерины. Как только она оказалась на троне, её сердце, не имея уже никаких других честолюбивых желаний, подчинилось любви. И вопреки священным законам брака, да ещё с таким грозным государем, увлеченным ею до того, что он женился на ней, она ему изменила.

В последние дни жизни Петра Великого было замечено некоторое охлаждение государя к императрице по тайным причинам…

Екатерина стала подругой сердца Петра только потому, что она умела быть его покорной и преданной рабой. Но в отличие от преданности духа, преданность раба почти всегда имеет свою оборотную сторону. Там, где-то в глубине души преданного раба таится интимнейший уголок, который, как призрак свободы, тщательно оберегается от господина, и в этом уголке нередко зреют зародыши измены. И Екатерина изменяла Петру в разнообразных видах. Сердечная же измена Петром была открыта. У неё оказался любовник…

Этого любовника звали Монс де ла Круа.

Вильбуа. Рассказы о российском дворе. // Вопросы истории. №12, 1991. С.151

Генеральс-адъютант Петра, Виллим Иванович Монс, принят в начале 1716 года камер-юнкером ко двору государыни царицы Екатерины Алексеевны. «С 1716 года, – гласит официальный документ, – по нашему указу, Виллим Монсов употреблён был в дворовой нашей службе при любезнейшей нашей супруге, ея величестве императрице Всероссийской; и служил он от того времяни при дворе нашем, и был в морских и сухопутных походах, при нашей любезнейшей супруге ея величестве императрице… неотлучно, и во всех ему поверенных делах с такою верностью, радением и прилежанием поступал, что мы тем всемилостивейше довольны были, и ныне для вящаго засвидетельствования того, мы с особливой нашей императорской милости, онаго Виллима Монсо в камергеры всемилостивейше пожаловали и определили… и мы надеемся, что он в сём от нас… пожалованном новом чине так верно и прилежно поступать будет, как то верному и доброму человеку надлежит».

Это был брат той Монс, которую когда-то любил Пётр. Пётр сам назначил его камер-юнкером своей жены.

У её величества царицы четыре камер-юнкера, все красивые и статные молодые люди; из них двое русские, Шепелев и Чевкин, и двое немцы, Балк и Монс (двоюродный брат госпожи Балк, очень, говорят, любимой царицею).

В чём состояли обязанности нового камер-юнкера, какие обстоятельства могли поставить Монса в частые сношения с Екатериной и тем самым дали ему возможность вызнать её особенное внимание?

На камер-юнкере лежала масса обязанностей. Не станем перечислять их, скажем только, что в число их входила обязанность неотлучно находиться при государыне: он сопровождал её за границу, хлопотал об удобствах пути; он должен был быть вблизи государыни на всех обедах, ассамблеях и маскарадах. На нём же лежала обязанность развлекать Екатерину во время отлучек её «старика-батюшки». Монсу было в это время тридцать лет, и он был очень хорош собой.

И вот, когда страсть государя к жене обратилась в то чувство глубокой привязанности, которая прекращается разве со смертью, в то время, когда Пётр от нежной цидулки к жене переходил к предписанию сыщикам ловить первенца-сына, – в это-то время Екатерина, гордая победой над сердцем «старика-батюшки», обращает взор, исполненный особенной ласки, к своему новому придворному.

25 ноября 1724. Некто Монс, брат девушки, в которую Царь был так влюблён, что, может быть, даже женился бы на ней, если бы она получше вела себя, успел настолько вкрасться в милость к Царице, что сделался ея первым камергером. Он приобрёл такое влияние над Государыней, что почти все ея милости проходили через его руки, или через руки другой его сестры, супруги генерала Балка. Открыто много злоупотреблений этого молодого человека, обвиняемаго теперь в получении безчисленнаго множества взяток за неправыя дела. Многие говорят, впрочем, будто постигшая его роковая судьба вызвана ещё и другими соображениями. Как бы то ни было, в понедельник вечером этот Монс арестован. Всё имущество его опечатано, а самого его уже два раза подвергали пытки кнутом. Обе сестры его и зять тоже арестованы вчера, и по всем вероятиям вся эта семья погибнет. Предположения и слухи обращаются на такие предметы, о которых позволительно разве лишь думать и которые, может быть, совершенно неосновательны. События покажут, что правда, что нет.

Я вспоминаю, что в начале этой интриги, будучи при дворе, но совершенно ничего не зная о том, что происходило между царицей и её камергером Монсом де ла Круа, я не только подозревал об этом, видя их вместе, но даже и не сомневался в этом. Хотя я их видел лишь публично, но однажды, когда при дворе было большое скопление народа, я, как никогда ранее, понял, насколько слепа любовь и что её труднее скрыть, чем что-либо иное.

Есть ли фактические, документальные, свидетельства об этой любви? Таких свидетельств нет; но что Монс бесспорно владел в это время сердцем Катерины Алексеевны, об этом можно судить из того необыкновенного значения, какое получил он при её дворе. Это значение, власть и сила сознавались уже всеми не только знатными придворными, но даже последними из дворцовых служителей и служительниц; все как нельзя лучше видели источник этой силы: он заключался в любви к нему Екатерины.

Он считал себя французом по происхождению. Его фамилия и имя, казалось, подтверждали это предположение, хотя он родился в Москве, а его отец и мать считались немцами. Родители его были немцы, считавшие себя выходцами из Франции, что подтверждает его фамилия.

При неизбежных хлопотах он видел себя распорядителем значительных материальных средств; бедность заменилась не только достатком, но даже роскошью; самолюбие и тщеславие были удовлетворяемы вниманием и заискиванием у него множества лиц разного пола, звания и состояния, нуждавшихся в нём как в посреднике при сношениях с государыней; наконец, её полнейшее расположение и доверие как нельзя более должны были льстить счастливцу. Переберём ворох писем к Виллиму Ивановичу за эти годы, и мы в шумихе льстивых заверений в дружбе, любви и уважении к Монсу – не только со стороны «птенчиков», но уже со стороны крупных «птенцов» Петра – найдём несомненное доказательство, что все эти заверения, обещания, наконец, взятки не могли расточаться обыкновенному любимцу: то был уже настоящий фаворит, владевший не только сердцем, но и волей своей обожательницы.

Измена альковная, в конце концов, была открыта Петром. Измены другого рода остались ему неизвестными. Он так и не узнал, например, что, когда Екатерина заступалась перед Петром за Меншикова, обличаемого во взятках, она сама бывала в доле.

Не стоило бы говорить так много о ком-нибудь другом, только не о Виллиме Монсе. Эта личность, как мы увидим далее, в последние годы царствования Петра Великого обращает на себя внимание всей знати (кроме самого государя); вся аристократия обращается к нему как к счастливой звезде, как к своему велемочному патрону во всех их семейных и общественных нуждах; вокруг Монса группируется громадная партия, которая из эгоистических целей оберегает его как зеницу ока… Эта партия почти вся состоит из главнейших «птенцов» Петра, и, не зная их отношений к нему, мы бы многое потеряли для знакомства с «птенчиками» Преобразователя; к тому же многие важнейшие дела решаются при посредстве Монса – он для всех нужен, он силён не личными достоинствами, он силён любовью к нему Катерины Алексеевны; Монс имеет на неё громадное влияние, а та, послушная своему фавориту, действует на Петра… Итак, для знакомства с «птенцами» Великого, для обрисовки его замечательной супруги, для оживления пред нами самого Петра в последние годы его царствования – вот для чего мы группируем те мелкие черты, которые знакомят нас с такою, по-видимому, ничтожною личностью, какою действительно окажется – в нравственном отношении – фаворит Екатерины…

Чтобы постучаться к ней в дверь с просьбой о помиловании или о награде, надо было запастись мешочком золота. Она скопила большие деньги, которые держала в заграничных банках на вымышленное имя.

В эти-то годы, когда царице не из высокого шляхетства расточались государем знаки самой пылкой страсти, когда ради её он нарушал стариннейшие обычаи, которых не дерзнул даже нарушить его прототип Иван Васильевич Грозный, – в эти годы «Катерина не из шляхетства», как мы видели, дала полную мочь и силу красавцу камер-юнкеру. Виллим Иванович не встречал уже себе ни в чём отказу. И немудрено…

Здоровье державного супруга Екатерины Алексеевны было плохо. Как видно из его же цидулок, за пять, за шесть лет до своей смерти Пётр редко расставался с лекарствами. Блюментросту, Арескину и другим придворным медикам была довольно трудная работа с больным, так как пациент никак не мог выдерживать строгой диеты. Больным возвращался государь и из персидского похода; «птенцы» в заботах о его здоровье выслали навстречу барона Бера.

«Барон обнадеживает весьма, – писал Ягужинский, – что его лекарство действительно будет, которое он не токмо на собственную похвалу полагает, но предает сверх того на экзаминацию медиков. Дай всевышний боже, чтоб оный его арканум к содержанию многолетно вашего величества здравия служил».

А подле больного Петра – ещё блестящее, ещё эффектнее наружность полной, высокой, вполне ещё цветущей Катерины Алексеевны.

9-го [ноября 1724 года]. Сегодня нам сообщили по секрету странное известие, именно что вчера вечером камергер Монс по возвращении своём домой был взят генерал-майором и майором гвардии Ушаковым и посажен под арест в доме последнего; также, что арестованы ещё двое других, именно маленький (?) кабинетный секретарь императрицы и её камер-лакей, которые были постоянно в каких-то сношениях с камергером. Их, говорят, отвели в летний дворец императора. Это арестование камергера Монса тем более поразило всех своею неожиданностью, что он ещё накануне вечером ужинал при дворе и долго имел честь разговаривать с императором, не подозревая и тени какой-нибудь немилости. В чём он провинился – покажет время; между тем сестра его, генеральша Балк, говорят, с горя слегла в постель и в совершенном отчаянии.

11-го [ноября 1724 года]. Молодой Апраксин рассказывал, что Монс первые два дня сидел под арестом в своей комнате, охраняемой часовыми, но что теперь его перевезли в зимний дворец императора, где заседает Верховный суд, делающий ему допросы под покровом величайшей тайны. Апраксин же говорил, что Монс в эти два дня страшно изменился и что у него будто бы от страху был удар; впрочем, он продолжает утверждать, что не знает за собою никакой вины. Генеральша Балк со страху всё ещё лежала в постели очень больная.

13-го [ноября 1724 года]. Сегодня мы узнали, что поутру Ушаков арестовал также генеральшу Балк, которую поместили у него в доме в той же комнате, где сидел несколько дней её брат. Дом этот, говорят, весь окружён часовыми. Сегодня же, как мы слышали, арестовали и молодого камергера Балка, но он покамест сидит только в своём доме или в доме матери. После обеда во всём городе объявляли с барабанным боем и прибивали к стенам извещения, что так как камергер Монс и сестра его Балк неоднократно позволяли подкупать себя и потому арестованы, то всем, кому что-нибудь известно об этом или кому приходилось давать им, вменяется в непременную обязанность и под страхом тяжкого наказания немедленно заявлять о себе. Думают поэтому, что дело этих арестантов примет весьма опасный оборот. Говорят, что они во многом уже уличены из собственных их писем.

14-го [ноября 1724 года]. И в этот день о Монсе и генеральше Балк опять объявляли с барабанным боем то же самое, что и накануне, почему здесь все того мнения, что дело их кончится плохо, тем более что явилось уж много лиц, от которых они принимали подарки.

Екатерина имела с мужем объяснение, и оно кончилось для неё как нельзя лучше; или же государь имел какие-нибудь другие виды? Вообще надо прийти к одному из следующих заключений: Екатерина с обычным искусством успела вновь возбудить любовь к себе государя, сумела совершенно оправдаться; Монс не показал ничего для неё опасного, обошёл многое молчанием и жизнью запечатлел к ней свою преданность, или же, наконец, Пётр узнал грустную тайну, до сих пор известную всем, кроме его самого, но решился не чинить страшного розыска над той, которой обязан был многими счастливыми днями своей жизни. Последнее заключенье, как оно ни противоречит мстительному, ничем не сдерживаемому характеру Петра, тем не менее, кажется вернее других.

Монсу, конечно, были известны истинные мотивы процесса, который организовали против него. Он сам помог выдвинуть такое обвинение, которое бы никого не обесчестило, объявив себя, по собственному почину, виновным в многочисленных взятках, за которые его и судили, и он был обезглавлен в Петербурге. Царь при первых же бесспорных доказательствах неверности его жены хотел учинить и над нею суд в Сенате, чтобы устроить ей публичную казнь. Когда же он сказал о своем намерении графам Толстому и Остерману, оба они кинулись к его ногам, чтобы заставить его отказаться от этого. И если это им удалось, то не потому, что они ему доказали, что самое мудрое решение состояло в том, чтобы замять это дело как можно быстрее, иначе оно станет в глазах всего мира первым знаком его бесчестия: это им удалось лишь потому, что они затронули вопрос о его двух дочерях от этой женщины, к которым он питал большую нежность. В то время шли переговоры об их замужестве с европейскими государями, которые, конечно, не захотели бы на них жениться после такого скандала.

Монсу и было предъявлено лишь обвинение во взяточничестве. Пётр на допросе ни разу не упомянул имени жены.

Он только что уличил свою жену Екатерину в измене с камергером Монсом де ла Круа, которого он приказал обезглавить публично за преступления, в которых этот человек признался, хотя и не был в них виновен, чтобы скрыть тем самым истинную причину, по которой его решили погубить.

Приступ его гнева против Екатерины был таков, что он едва не убил детей, которых имел от неё. Мне известно от одной французской девушки (фрейлины, которая прислуживала цесаревнам Анне и Елизавете), что царь, вернувшись однажды вечером из крепости в Петербурге, где шёл процесс над господином Монсом де ла Круа, внезапно вошёл в комнату молодых цесаревен, которые занимались какой-то свойственной их положению работой вместе с несколькими девушками, находившимися при них для их воспитания и развлечения. По словам фрейлины, он имел такой ужасный, такой угрожающий вид, был настолько вне себя, что все, увидев его, были охвачены страхом. Он был бледен, как смерть. Блуждающие глаза его сверкали. Его лицо и всё тело, казалось пребывали в конвульсиях. Он ходил несколько минут, не говоря никому ни слова и бросая страшные взгляды на своих дочерей, которые, дрожа от испуга, тихонько проскользнули вместе с девушками в другую комнату и укрылись там. Раз двадцать он вынимал и прятал свой охотничий нож, который носил обычно у пояса, и ударил им несколько раз по стенам и по столу. Лицо его искривлялось такими страшными гримасами и судорогами, что фрейлина-француженка, которая не смогла ещё убежать, не зная, куда деваться, спряталась под стол, где она оставалась, пока он не вышел. Эта немая сцена длилась около получаса, и все это время он лишь тяжело дышал, стучал ногами и кулаками, бросал на пол свою шляпу и всё, что попадалось под руку. Наконец, уходя, он стукнул дверью с такой силой, что разбил её.

Судьи, как видно из документов, признали за Монсом «следующия преступления в его должности: 1) взял он у царевны Прасковьи Ивановны село Оршу с деревнями; справил их сначала за царевной, а потом одну деревню перевёл в ведение вотчинной ея величества канцелярии; оброк с той деревни брал себе. 2) Для отказу той деревни посылал он бывшаго прокурора воронежскаго надворнаго суда – Кутузова, без сенатскаго разрешения. А по указу 5 февраля 1722 года, без повеления Сената дворяне ни к каким гражданским делам не должны быть определяемы; а если к какому делу определяется дворянин, то он на то дело должен иметь письменный указ. Кроме того, Кутузов судился, по некоторому делу, в московском надворном суде и обязан был подпиской никуда не выезжать; Монс на то не посмотрел и именем государыни-императрицы послал в Москву указ: Кутузова по тому делу не истязывать и отлучку его в вину не ставить. 3) Взял он, Монс, четыреста рублей с посадскаго человека Соленикова и сделал его за то стремянным конюхом ея величества; по указу же 13 апреля 1722 года велено всех выходцев из посадских выслать в посады, за которыми их и записать».

Эта интрига протекала так неосторожно, что в какой-то момент царица могла бы быть низвергнута с вершины величия в пропасть самого трагического бесчестия. Она отделалась лишь страхом и этим обязана в первую очередь графу Толстому и графу Остерману, министрам двора, которые успокоили первое движение, как я бы сказал, государева гнева, удержав его от мести, которую он замышлял против своей неверной жены, с которой он хотел поступить так, как поступил английский король Генрих VIII с Анной Болейн. Но, к счастью для Екатерины, два министра, во-первых, отразили этот удар и, во-вторых, некоторое время спустя после этого её счастливая звезда освободила её полностью от последствий, быть может, тайных, но всё же ужасных, которые по всеобщему мнению должны были рано или поздно иметь место, если бы тем временем естественная смерть не унесла её мстительного мужа. Такое мнение высказывали все те, кто прекрасно знал характер Петра I и кто постоянно был приближен к его персоне. Однако он не отправился в другой мир, не осуществив, хотя бы частично, своей мести.

На основании следующей затем выписки из Генерального регламента (гл. 50): взяточник за великие посулы должен быть казнён смертию или сослан вечно на галеры с вырезкой ноздрей и отнятием имения.

«А так как Монс, – заключал суд, – по делу явился во многих взятках и вступал за оныя в дела, непринадлежащия ему, и за вышеписанные его вины (мы) согласно приговорили: учинить ему, Виллиму Монсу, смертную казнь, а именье его, движимое и недвижимое, взять на его императорское величество. Однако нижеподписавшихся приговор предается в милостивое разсуждение его императорскаго величества». Подписали: «Иван Бахметев, Александр Бредихин, Семен Блеклой, Иван Дмитриев-Мамонов, Андрей Ушаков, Иван Головин, граф Иван Мусин-Пушкин, Иван Бутурлин, граф Яков Брюс».

Пётр, по милостивом рассуждении, на поле доклада начертал собственноручно: «Учинить по приговору».

15-го [ноября 1724 года] объявляли с барабанным боем, что на другой день, в 10 часов утра, перед домом Сената над бывшим камергером Монсом, сестрою его Балк, секретарём и камер-лакеем императрицы за их важные вины совершена будет казнь. Известие это на всех нас произвело сильное впечатление: мы никак не воображали, что развязка последует так быстро и будет такого опасного свойства. Молодой Апраксин говорил за верное, что Монсу на следующий день отрубят голову, а госпожу Балк накажут кнутом и сошлют в Сибирь. Говорили, что поутру г-жу Балк вместе с секретарем и камер-лакеем, а после обеда и Монса, перевезли в крепость. К последнему в то же время привозили пастора Нацциуса (здешней немецкой церкви), который должен был приготовить его к смерти.

В понедельник, 16 ноября, рано утром на Троицкой площади пред зданием Сената всё было готово к казни. Среди сбежавшегося народа подымался высокий эшафот; на нём лежала плаха да ходил палач с топором в руках: мастер ждал своей жертвы. У помоста торчал высокий шест. Тут же можно было видеть заплечного мастера с кнутом да молодцов, выхваченных из серого народа: они должны были заменить, по обычаю того времени, подставки или деревянных «кобыл» позднейшего времени – на спины их вскидывали осуждённых на кнутобойню.

Ещё о Монсе. Мало найдётся мужчин таких красивых и так хорошо сложенных, каким был этот человек. Все его движения отличались естественной грацией, которая не покинула его даже в момент казни. Хотя он был уверен, что его казнят, он поднялся на эшафот и держался там с уверенностью человека, который ожидает милости или который не боится смерти. Он выслушал приговор с уверенным и спокойным видом, что вызвало восхищение всех присутствующих. Поблагодарив того, кто должен был его убить, он отвёл в сторону лютеранского священника, которого ему дали, чтобы подготовить его к смерти, и подарил ему золотые часы, на которых на эмали был изображен портрет императрицы. Затем он подошёл к тому месту, где находилась плаха, и поклонился народу направо и налево. Он сам разделся, стал на колени, помолился, положил голову на плаху и мгновение спустя поднял руку, чтобы сделать знак палачу выполнять свой долг.

16-го [ноября 1724 года], в 10 часов утра, объявленные накануне казни совершены были против Сената, на том самом месте, где за несколько лет повесили князя Гагарина. Бывший несчастный камергер Монс по прочтении ему приговора с изложением некоторых пунктов его вины был обезглавлен топором на высоком эшафоте. После того генеральше Балк дано по обнаженной спине 11 ударов кнутом (собственно только 5); затем маленькому секретарю дано кнутом же 15 ударов и объявлена ссылка на 10 лет на галеры для работы при рогервикской гавани, а камер-лакею императрицы, также приговоренному к ссылке в Рогервик, – ударов 60 батогами. Из приговора явствовало также, что сын генеральши Балк, камергер Балк, не останется при дворе, а будет в чине капитана отправлен на службу в дивизию генерал-лейтенанта Матюшкина, куда последует за братом с чином сержанта и младший сын генеральши Балк, состоявший пажом при императрице. Все присутствовавшие при этой казни не могут надивиться твёрдости, с которою камергер Монс шёл на смерть. По прочтении ему приговора он поклоном поблагодарил читавшего, сам разделся и лег на плаху, попросив палача как можно скорей приступать к делу. Перед тем, выходя в крепости из дому, где его содержали, он совершенно спокойно прощался со всеми окружающими, при чём очень многие, в особенности же близкие знакомые его и слуги, горько плакали, хотя и старались, сколько возможно, удерживаться от слёз. Вообще многие лица знатного, среднего и низшего классов сердечно сожалеют о добром Монсе, хоть далеко не все осмеливаются показывать это. Вот уж на ком как нельзя более оправдывается пословица, что кто высоко стоит, тот и ближе к падению! По характеру своему Монс хоть и не был большим человеком, однако ж пользовался немалым почётом и много значил; имел, конечно, подобно другим, и свои недостатки; может быть, уж слишком надеялся на милость, которую ему оказывали; но со всем тем он многим делал добро и уж наверно никак не воображал, что покончит так скоро и так плачевно.

Кроме своей природной красоты он обладал грациозностью во всех своих поступках, которую он сохранил и на эшафоте. Даже в тот момент, когда удар топора отсёк ему голову, он продолжал оставаться всё тем же человеком, скорее желая, а не боясь смерти. Под предлогом, что ему необходимо побеседовать с лютеранским священником, который его сопровождал, за несколько минут до казни он передал ему золотые часы, внутри которых находился портрет царицы. Он отвёл также в сторону палача, чтобы предупредить его, что в подкладке его брюк находится портрет, обрамленный бриллиантами, и велел ему взять этот портрет и бросить в огонь. Это тоже был портрет Екатерины. У него имелся ещё и третий, который он ловко передал одному скромному человеку в то время, когда его перевозили из дома в крепостную тюрьму.

20-го [ноября 1724 года] тело камергера Монса всё ещё лежало на эшафоте.

Тело Монса с неделю лежало на эшафоте, а когда помост стали ломать, труп взволокли догнивать на особо устроенное колесо.

Пётр отомстил по-петровски: казнил Монса и заспиртованную в банке голову казнённого поставил на ночном столике Екатерины.

Весь свой гнев он выместил на любовнике, которому публично отрубили голову, осудив за вымышленные преступления, а не за те настоящие, за которые он был казнён. Что касается любовницы, то царь получил удовлетворение от того, что через 10 или 12 дней после казни, о которой только что говорилось, ей показали тело её любовника и его голову, посаженную на кол посреди площади. Он заставил её пересечь эту площадь по диагонали, чтобы перед ней предстало всё это ужасное зрелище с эшафотом. Царь совсем не подготовил её к такому зрелищу. Он ей предложил, выезжая из дворца на открытых санях, направиться в отдалённый квартал, куда они часто ездили вместе. Всё время, пока они пересекали площадь, он пристально и злобно следил за ней. Но у неё хватило твердости сдержать слезы и не проявить никакого волнения.

…С заострённого кола угрюмо смотрела на пышный поезд голова Виллима Ивановича Монса.

В день казни императрицу видели необычайно веселой, улыбка не сходила с её губ.

Вместе с великими княжнами она училась танцевать менуэт. На другой день после казни Пётр повелел императрице сесть в сани и повёз её на Троицкую площадь мимо эшафота, мимо трупа казнённого. Екатерина сидела в санях спокойно, продолжала улыбаться.

Взглянув на голову, посаженную на кол кротко произнесла:

– Как жаль, что у придворных может быть столько испорченности.

Через несколько часов в покоях императрицы поставили стеклянный сосуд со спиртом, в котором плавала голова Монса. Екатерина спокойно улыбалась…

Пётр, наконец, взорвался. Его тело содрогалось от конвульсий. Побледневшеё лицо кривилось от судорог. Округлившиеся глаза бешено блуждали. Около получаса он метался из угла в угол в покоях императрицы, не говоря ей ни слова. Екатерина тоже молчала, но уже не улыбалась.

– Всяк человек есть ложь…

С бешеным спокойствием Пётр грубо схватил Екатерину за плечо, подтолкнул к великолепному венецианскому зеркалу.

– Видишь стекло сие? Презрительное вещество, из коего оно составлено, было очищено огнём и служит ныне украшением дворца моего. Но одним ударом руки моей оно снова превратится в прах, из коего извлечено было. Пётр размахнулся, и осколки посыпались на паркет.

– Разве теперь твой дворец стал лучше? – сделала вполне мужественное замечание Екатерина.

Однажды, просматривая счета академии, президент академии, княгиня Дашкова, обратила внимание на то, что выходило очень много спирта. Княгиня заинтересовалась, на что нужно было такое количество спирта. Оказалось, что спирт отпускался на две головы, которые хранились в особом сундуке. Для ухода за ними был определён даже сторож. Но он не мог объяснить, кому принадлежали так тщательно сохраняемые головы. После долгих поисков в архивах академии установили, что владельцами голов были Виллим Монс и фрейлина двора императрицы – Мария Гамильтон. О ней речь будет ниже.

Вот вкратце всё то, что я смог установить о жизни этой героини, в связи с чем я и завершаю эту главу.

Нет сомнения, что дело Монса, как мы уже говорили, ускорило решимость Петра выдать дочь Анну замуж за герцога Голштинского Карла-Фридриха (сына старшей сестры Карла XII шведского). Но, говоря словами Цедеркрейца, кроме «возстановления своего кредита» не имел ли при этом государь другой, более важной, цели? Неужели он обрекал любимую старшую дочь на незавидную судьбу быть герцогиней жалкого клочка Германии? Не имел ли он в виду завещать ей Россию? Не с этою ли целью начал он было писать завещание, из которого сохранилось несколько строк? Строки эти, как видно, прямо относились к Анне Петровне:

«1. Веру и закон, в ней же радилася, сохрани до конца неотменно.

2. Народ свой не забуди, но в любви и почтении имей паче протчих.

3. Мужа люби и почитай, яко Главу, и слушай во всем, кроме вышеписаннаго…»

Намерению государя (если только оно было) завещать императорскую корону не жене, а старшей дочери не суждено было осуществиться…

Я знаю, что это приключение дало повод как в России, так и в дальних странах, подозревать Екатерину в том, что она, как ловкая женщина, предупредила дальнейшие намерения своего мужа, отравив его. Никогда не было более ошибочного предположения, хотя оно и казалось правдоподобным. Этот государь умер от задержания мочи, вызванного воспалением язвы, которая с давних пор была у него на шейке мочевого пузыря. Он постоянно лечился от этой болезни, но все средства были безуспешными.