Так обстояли дела, когда царь вернулся из Польши в Ливонию. Причём, он вернулся быстрее, чем предполагал. Он бы этого не сделал, если бы ему не намекнули, что его присутствие было там совершенно необходимо, потому что жители этой области покидали свои земли целыми группами, чтобы укрыться в соседних странах не столько от чумы, сколько из-за тяжёлых поборов Меншикова. Последний, хотя его часто хвалят, был по своей сущности ненасытным скифом в своём стремлении к богатству. В докладах, присланных царю, было слишком много правды. Прибыв в Ливонию, царь холодно обошёлся со своим фаворитом. Мотивы этого он ему объяснил в грубых выражениях. Фаворит оправдывался путём всяких измышлений и нелепых доводов, и всё это было признано приемлемым именно потому, что он был фаворитом.

В то время его двенадцатилетняя связь с известной его первой любовницей Анной Монс подходила к концу…

Так как царь намеревался остаться на некоторое время в Ливонии, то не стал жить у Меншикова, а поселился в отдельном доме, который был для него приготовлен. Но это не мешало тому, что он постоянно находился в обществе Меншикова, у которого он обедал несколько раз, вовсе не думая о Екатерине, которая делала вид, что она не хочет появляться, когда он приходил. Однажды вечером, когда он там ужинал, он спросил, что с нею сталось и почему он её не видит. Её позвали. Она появилась со своей естественной грациозностью. Это было ей свойственно во всех её поступках, каковы бы они ни были, но замешательство было так явно написано на её лице, что Меншиков был смущён, а царь, так сказать, озадачен, что было редким явлением для человека его характера. Это продолжалось лишь одно мгновение, однако это было замечено теми, кто присутствовал при этой сцене. Царь пришёл в себя, стал шутить с Екатериной, задал ей несколько вопросов, но, заметив в её ответах больше почтительности, чем игривости, был задет этим и заговорил с другими присутствующими. Он оставался задумчивым в течение всего остального времени, пока длился ужин.

Не удивительно, что к сороковым годам возраста у Петра явилась потребность к семейной жизни; но при его деятельности и привычках ему нужна была подруга, которая бы сообразовалась с этою деятельностию и привычками, и такую именно подругу, судя по дальнейшим событиям, нашёл он, наконец, в знаменитой мариенбургской пленнице.

Русские обычно начинают и кончают свои трапезы стаканом ликёра, который им подносят на тарелке перед едою и после неё. Екатерина подошла с блюдом, на котором стояло несколько маленьких стаканов. Царь, посмотрев на неё, сказал: «Екатерина, мне кажется, что мы оба смутились, но я рассчитываю, что мы разберёмся этой ночью». И, повернувшись к Меншикову, он ему сказал: «Я её забираю с собой». Сказано – сделано. И без всяких формальностей он взял её под руку и увёл в свой дворец. На другой день и на третий он видел Меншикова, но не говорил с ним о том, чтобы прислать ему её обратно. Однако на четвёртый день, поговорив со своим фаворитом о разных делах, которые не имели никакого отношения к любовным делам, когда тот уже уходил, он его вернул и сказал ему, как бы размышляя: «Послушай, я тебе не возвращу Екатерину, она мне нравится и останется у меня. Ты должен мне её уступить». Меншиков дал своё согласие кивком головы с поклоном и удалился, но царь позвал его во второй раз и сказал: «Ты, конечно, и не подумал о том, что эта несчастная совсем раздета. Немедленно пришли ей что-нибудь из одежды. Она должна быть хорошо экипирована». Фаворит понял, что это значило, и даже больше. Он знал лучше кого бы то ни было характер своего господина и каким способом ему угодить. Когда он вернулся к себе, первой его заботой было собрать все пожитки этой женщины, в которые он вложил ларчик с бриллиантами, так как никогда ни один человек не имел столько драгоценных камней, как Меншиков. В описи, которая была сделана во время его опалы и ссылки в Сибирь, значилось одних лишь бриллиантовых пуговиц для одежды три полных комплекта. Уже по этому можно судить об остальном. Меншиков отослал одежду с двумя служанками, которые обычно прислуживали Екатерине в его доме и которым он приказал оставаться подле неё до тех пор, пока она сочтёт это нужным. Её не было в комнате, когда этот багаж прибыл, она находилась в комнате у царя, который преднамеренно или случайно ничего не сообщил ей о своём разговоре с Меншиковым. Вернувшись в свою комнату, она была удивлена, увидев там все свои пожитки, которых она не просила. Она возвратилась в комнату царя и сказала в шутливом тоне, который очень ей шёл: «Я была довольно долго в Ваших апартаментах, и теперь Ваша очередь совершить прогулку в мои. У меня есть нечто весьма любопытное, чтобы показать Вам». И, взяв его за руку, она его повела туда. Показав вещи, присланные Меншиковым, она сказала ему более серьёзным тоном: «То, что я вижу, говорит о том, что я буду здесь до тех пор, как Вы этого пожелаете, а поэтому будет неплохо, если Вы посмотрите на все эти богатства, которые я принесла». Тотчас она распаковала свои свертки и сказала: «Вот вещи служанки Меншикова», но, заметив ларец, который она приняла за футляр для зубочисток, воскликнула: «Здесь произошла ошибка, вот вещь, которая мне не принадлежит, и которой я совсем не знаю». Она его открыла и, увидав там очень красивое кольцо и другие драгоценности стоимостью в 20 тысяч рублей, или 100 тысяч франков, она посмотрела в упор на царя и сказала ему: «Это от моего прежнего хозяина или от нового? Если от прежнего, то он щедро вознаграждает своих слуг». Она немного поплакала и некоторое время молчала. Затем, подняв глаза на царя, который внимательно смотрел на неё, сказала: «Вы мне ничего не говорите? Я жду Вашего ответа». Царь продолжал смотреть на неё, ничего не говоря. Она ещё раз взглянула на бриллианты и продолжала: «Если это от моего прежнего господина, то я, не колеблясь, отошлю их ему обратно». И затем добавила, показав маленькое кольцо, не очень дорогое: «Я сохраню лишь это, которого более чем достаточно, чтобы оставить воспоминание о том добре, что он сделал для меня. Но если это мне дарит мой новый хозяин, я их ему возвращаю, мне не нужны его богатые подарки. Я хочу от него нечто более ценное». И в этот момент, залившись слезами, она упала в обморок, так что пришлось давать ей воду «Королева Венгрии». Когда она пришла в себя, царь сказал ей, что эти драгоценности были не от него, а от Меншикова, который сделал ей прощальный подарок. Он же признателен ему за это и хочет, чтобы она приняла этот подарок. Благодарить за подарок он станет сам. Эта сцена происходила в присутствии двух слуг, которых прислал Меншиков, и одного капитана Преображенского полка, которого царь, не предвидя, что могло произойти, позвал, чтобы дать ему приказания. Она наделала много шуму в обществе, и вскоре только и говорили, что о знаках внимания и уважения со стороны царя к этой женщине. Все были удивлены его утончённой галантностью обхождения с ней. И это было тем более необычно, что до тех пор все его манеры обхождения с прекрасным полом были крайне бесцеремонны, даже с дамами самого высокого положения. По одному этому уже можно было судить, что он питал к ней настоящую страсть, и в том не было ошибки.

Известно, что Екатерина Алексеевна обязана всем не воспитанию, а душевным своим качествам. Поняв, что для неё достаточно исполнять важное своё назначение, она отвергла всякое другое образование, кроме основанного на опыте и размышлении.

Меншиков первый это заметил и почувствовал, насколько эта женщина, которая позднее была ему очень полезна, будет иметь влияние на царя. Можно предположить, что в прекрасном подарке, который он сделал Екатерине, было больше политики, чем щедрости. Любовь, когда она завладевает серьёзно сердцем мужчины, меняет весь его характер.

Разсказы о том, что Меншиков заранее приготовил красивой Mapиeн6ypгской пленнице роль царской любовницы, уже потому лишены всякого основания, что царь в это время был сильнее, чем когда-либо, увлечён Анной Монс, и никакие наговоры не могли поколебать его доверия к ней. Пётр Великий, при всей своей страстной и порывистой природе и увлечениях, отчасти действительных, а ещё боле преувеличенных молвою, отличался способностью к прочному и глубокому чувству. Такой характер носила и его десятилетняя привязанность к Анне Монс, дочери золотых дел мастера, которая, по отзывам современников, отличалась редкой красотой и грацией. Пётр, бывая в Москве, часто навещал её; и при всей своей бережливости в личных расходах, доходившей до скупости, не жалел на неё денег и щедро наделял ценными подарками. Ещё в 1703 году, по её письму от 11-го сентября, посланному в Петербург, он пожаловал ей громадное дворцовое село Дудино, в Козельском уезде.

Никогда ещё смертный не был столь мало щепетилен в области скромности и постоянства, как Пётр I. Его страсть к Екатерине была первой и, может быть, единственной, и он старался её скрыть от посторонних глаз. В течение его недолгого пребывания в Ливонии все заметили, что, хотя эта женщина находилась в его дворце, в маленькой смежной комнате (и об этом знали все), он никогда никому не проговаривался о ней, даже своим ближайшим доверенным лицам. Когда Пётр I покинул эту область и отправился в Москву, он поручил одному гвардейскому капитану отвезти её туда же самым секретнейшим образом. Он приказал оказывать ей в дороге всяческое внимание и поселить её у одной женщины, к которой он дал ему письмо. Он приказал капитану непременно в течение всей дороги посылать ему регулярно известия о ней. Это последнее обстоятельство приоткрыло капитану, насколько серьёзной и сильной была любовь царя к этой женщине: он достаточно хорошо знал царя и его способность забывать, чуть ли не на другой день, обо всех тех, которым он оказывал внимание.

Что бы там ни было у неё раньше, но с этого времени Екатерина стала любовницей Петра. Для соблюдения приличий она продолжала жить [по приезде в Москву] в доме Меншикова, который в ту пору был полон женщин. Поначалу этот его дом вели сёстры – Мария и Анна, но в декабре 1703 года Анна вышла замуж за родовитого Алексея Головина, младшего брата Фёдора Головина, ведавшего посольскими делами, – тем самым заметно упрочив положение Меншиковых в обществе. Теперь в доме жили сёстры Дарья и Варвара Арсеньевы, их тётушка Анисья Толстая и Екатерина.

Она скоро свыклась с своим положением, крестилась по Русскому обряду в 1703 г. и, так как она не доверяла русским женщинам, то взяла к себе всех благообразных девушек из завоёванных в Ингерманландии местностей, умеющих говорить по-русски и выучилась у них говорить на этом языке так хорошо, что почти забыла из за него Немецкий и Лифляндский.

…Марта была присоединена к Православию и с тех пор стала именоваться Екатериною Алексеевною Михайловою: Екатериною по своей восприемной матери царевне Екатерине Алексеевне, Алексеевною, по своему восприемнику, которым был царевич Алексей Петрович, и Михайловою, потому, что эту фамилию, как известно, носил сам царь, в честь своего державного деда.

Церемония происходила в церкви, при тереме царевен, которыя, пользуясь отсутствием Петра, и возмущённые его связью с некрещёной иноземкой, могли, заодно с вдовствующими царицами: Марфой и Парасковьей, убедить Екатерину принять православие.

…Ей было нужно переменить религию. Ведь она родилась в семье римско-католической веры, но не знала этого, а воспитывалась в лютеранской вере, которую исповедовал архипастырь, в доме которого она оказалась с малых лет. Считая себя достаточно образованной, чтобы отдать предпочтение греко-русской (православной) церкви перед всеми другими, она отреклась от двух прежних, от первой – бессознательно, по неведению, а от второй – по доброй воле. После этого её снова крестили, как будто бы она никогда не была крещена, потому что православная церковь считает недействительными все крещения, совершённые в других христианских религиях.

Когда эта церемония была закончена, тот же поп приступил сразу, без всякого шума, к церемонии благословления её брака с Петром I. Я слышал, как некоторые люди, любители двусмысленных намёков и каламбуров, говорили по поводу различных религий, которые исповедовала Екатерина, что эта государыня поимела много религий. Что касается меня, то я никогда не питал вкуса к подобным каламбурам. Я сказал бы скорее, что частое изменение веры является почти верным признаком того, что у данного лица нет вообще никакой веры.

Это присоединение [к православию] происходило втайне (то есть, было желание не придавать ему огласки); но утаить его совершенно было невозможно, и мы полагаем, что это самое событие, отчасти покрытое завесою тайны, и послужило поводом болтливым иностранцам, вроде Бассевича и Вильбоа, мало или вовсе незнакомым с чиноположениями Православной церкви, ославить присоединение Марты к Православию тайным её браком с Петром, а потом и письменно утверждать, будто первый брак был тайный в 1707 г., а второй явный и торжественный 19 Февраля 1712 г. Но для нас важно определённое указание этих чужеземцев (а с их слов и доверчивого Голикова), что событие, ими неправильно обозванное тайным браком, относится к 1707 г.

Зимой 1704 года Екатерина родила сына, названного Петром, и в марте 1705 года Пётр писал [из похода] ей и Дарье: «Редкое счастье мне выпало. Ох, матушки мои. Не оставьте попечением моего маленького Петрушку. Одёжу ему справьте на вашу волю, а токмо был бы сыт да напоен. И почтение моё передайте Александру Данилычу. А вы [это к Екатерине], я чаю, недобро творите, что о здоровье своём отписать не изволите».

Когда Императрица, супруга Петра I-го, разрешилась от бремени Петром Петровичем, Царь побежал в Адмиралтейство, чтобы возвестить об этом городу колокольным звоном. Так как это случилось в полночь, то Пётр нашёл Адмиралтейство запертым, и часовой окликнул его: «Кто идёт?» – «Государь». – «Нашёл что сказать! Разве его узнаешь теперь? Пошёл прочь! Отдан строгий приказ не впускать никого». Пётр забыл, что действительно отдал такой приказ. Слушая грубый ответ солдата, он внутренне радовался точному исполнению своих повелений. «Братец, сказал он, я действительно отдал такой приказ, но я же могу и отменить его; или как, по-твоему?» – «Тебе, вижу я, хочется меня заговорить, да не удастся: проваливай-ка, не то я тебя спроважу по-своему». Царя это забавляло. – «А от кого ты слышал такое приказание?» – «От моего унтер-офицера». – «Позови!» Явился унтер-офицер. Пётр требует, чтобы его впустили, объявляя, кто он. – «Нельзя, отвечает унтер-офицер: пропустить никого не смею, и будь ты действительно Государь, все равно не войдёшь» – «Кто отдал тебе такой приказ?» – «Мой командир» – «Позови и скажи, что Государь желает с ним говорить». Является офицер. Пётр обращается к нему с тем-же. Офицер приказал принести факел и, убедившись, что перед ним действительно был Царь, отпер двери. Не входя в объяснение, Петр, прежде всего, стал молиться и потом звонил с четверть часа, собственноручно дергая верёвку от колокола. После этого, войдя в казарму, он произвёл унтер-офицера в офицеры, офицера в командиры, а последнего повысил чином. – «Продолжайте, братцы, сказал он, уходя, также строго исполнять мои приказания и знайте, что за это вас ожидает награда».

Лишь только Монархиня разрешилась от бремени, и наречено было имя Царевичу, в ту же минуту послал Государь генерал-адъютанта своего в крепость к обер-коменданту, с тем, чтобы комендант тотчас же возвестил народу эту радостную весть пушечными выстрелами. Но как пред тем дано было от Его Величества строгое повеление никого не впускать в крепость после пробития вечерней зари, вследствие чего каждому часовому отдан был этот строгий Монарший приказ, то новобранец, стоявшей на часах при входе в крепость, остановив посланного генерал-адъютанта, сказал: «Поди прочь! Не велено никого впускать». – «Меня Государь послал за важным делом». – «Я этого не знаю, а знаю одно: не велено мне никого впускать; и я застрелю тебя, ежели не отойдешь!»

Нечего было делать: адъютант возвращается к Государю и доносит ему обо всём. Нетерпеливый Монарх, в сюртуке, без всяких отличий, идёт сам в крепость и говорит тому же часовому: «Господин часовой! Впусти меня!» – «Не впущу!», – отвечает солдат. – «Я прошу тебя!» – «Не впущу!» – повторяет он». – «Я приказываю!» – «А я не слушаю!» – «Да знаешь ли ты меня?». – «Нет!». – «Я Государь твой!». – «Я ничего не знаю, кроме того, что он сам же приказал никого не впускать» – «Да мне есть нужда». – «Я слышать ничего не хочу». – «Бог даровал мне сына, и я спешу обрадовать народ пушечными выстрелами». – «Наследника!», – вскричал часовой с восхищением. – «Полно, правда ли?» – «Правда!» – «А когда так, что за нужда, пусть хоть расстреляют меня завтра! Поди, и сегодня же обрадуй народ этой вестью».

Великий Государь на минуту заходит к обер-коменданту, объявляет о рождении сына, повелевает тотчас возвестить народу радость эту сто одним пушечным выстрелом, поспешает в Собор, приносить усерднейшее благодарение Богу при звоне колокольном, а солдата жалует сержантом и дарит ему 10 рублей.

…Летом 1706 года у ней родился второй сын Павел, о котором упомянуто в коллективном послании «девиц» от 6-го октября: «Радость наша, государь милостивый, дарагой капитан… Поздравляем милости твоей, что за твоими трудами Митавский замок взят. Также и мы здесь чрез твои труды некоторую забаву себе получили; и мы о сём зело милость твою благодарствуем, чего и впредь желаем. Челом бьём, батюшка мой, за милость твою, что изволишь желать видить нас при милости своей, чего мы недостойны чем слезно милости просим чтобы видить милость вашу. Засем здравие твоё в сохранение Божие предаём. Анна Меншикова, Варвара (Арсеньева)… Катерина сама третья. Тетка несмышленная, Дарья глупая. Засем Пётр и Павел, благословения твоего прося, челом бьют». Пётр и Павел, сыновья Екатерины Крузе, по-видимому, жили недолго, потому что о них больше нигде не сказано в современных известиях.

Первое время царь, превратившийся сразу из несдержанного в скрытного, видел её лишь украдкой, хотя не пропускал ни одного дня или, точнее, ночи, не повидав её. Он выбирал именно ночное время для своих тайных визитов и действовал с такой осторожностью, что, опасаясь быть узнанным по пути к ней, брал с собою только одного гренадёра, который вёз его на санях.

Даже, в своей интимной переписке с Меншиковым, он видимо избегает говорить о ней, посылает поклоны вместе «с прочими» и в собственноручной записке от б-го января 1708 года, вместо фамилии Крузе, называет её Васильевской.

Народ и солдатство, зорко приглядывавшиеся ко всем «деяниям» монарха, тотчас заявили недовольство на связь государя с безвестной дочерью лифляндского крестьянина. Недовольство выразилось, разумеётся, не в чём ином, как в «неудобь-сказаемых» толках, быстро облетавших народные массы. «Не подобает монаху, так и ей, Катерине, на царстве быть: она не природная и не русская; и ведаем мы, – говорил один из старых служивых, – как она в полон взята (24 авг. 1702 г.) и приведена под знамя в одной рубахе, и отдана была под караул, и караульной наш офицер надел на неё кафтан… Она с князем Меншиковым его величество кореньем обвели… и только на ту пору нет солдат, что он всех разослал, а то над ними (т.е. над Меншиковым и Катериной) что-нибудь да было б!»

«Катеринушка», действительно, словно кореньем обвела Петра: в разгар борьбы своей с Карлом, полагая жизнь свою в опасности, государь не забыл её и назначил выдать ей с дочерью 3000 рублей – сумма значительная относительно своего времени и известной уже нам бережливости Петра.

Забота его об Екатерине Алексеевне, которую он оставлял, ничем не обеспеченную в чужой для неё стороне, выразилась в оставленной им записке, написанной накануне отъезда: «Ежели, что мне случится волею божиею тогда три тысячи рублей, которые ныне на дворе господина князя Меншикова, отдать Катерине Василевской, с девочькой»

О силе его любви можно судить по чрезмерной стеснительности его поведения. Этот государь был очень трудолюбив, и у него было много дел. Необходимость прерывать их не только днём, но и ночью, заставила его снять немного покрывало таинственности со своих ночных отлучек. Он назначал аудиенции своим министрам и обсуждал с ними в присутствии Екатерины самые важные и самые секретные дела. Но вот во что трудно поверить: этот государь, отношение которого к женщинам было хорошо известно (он считал их пригодными лишь для той роли, которую он им отводил до тех пор), не только признал эту женщину способной участвовать в качестве третьего лица в беседах с его министрами, но даже хотел, чтобы она высказывала при этом своё мнение, которое часто оказывалось решающим или компромиссным между мнением царя и мнением тех, с кем он работал. Это установленный факт. И хотя я лично в этом нисколько не сомневаюсь, я бы никогда не осмелился включить его сюда, если бы он не подтверждался свидетельствами многих уважаемых людей, которые принимали участие в совещаниях у Петра I. Они утверждали, что эта женщина, благодаря своей проницательности и природному здравому смыслу, подсказывала им, когда они обсуждали с государем самые сложные и самые важные дела, такие методы и решения, до которых они сами никогда бы не додумались и которые позволяли им выйти из многих больших затруднений и решить срочные дела. Следовательно, неудивительно, что наслаждение, которое называют алтарём любви, послужило лишь тому, что изо дня в день любовь царя усиливалась, так как в ласках и удовольствиях он находил чудесный источник, благотворный для его дел. Это было так благотворно, что, видя в ней всё более и более ангела-хранителя, он ничего не скрывал от неё и ей первой сообщал свои самые великие и тайные намерения… Именно тогда, слушая рассуждения царя и его министров, она вошла в курс различных интересов виднейших семей России, а также интересов соседних монархов. Здесь она познакомилась с главными принципами государственной власти и правительства, которые в дальнейшем она так успешно осуществляла на практике. Здесь же начал развиваться зародыш тех хороших качеств, которыми её наградила природа и которые в дальнейшем проявились во всём своём блеске.

Царь редко оставался долго на одном месте, он двигался беспрестанно, с необыкновенною быстротою пробегая громадные пространства; царица [Евдокия], не способная по своей природе к подобному движению, при всём сочувствии к нему, при всей преданности мужу могла быть только титулярною женою Петра; чтоб быть действительною его женою, подругою в полном смысле, царица должна была быть способна к такому же движению, должна была быть походною, офицерскою женою. Такова была именно Екатерина; ей ничего не стоило разъезжать за мужем по всей России и за границу; ей ничего не стоило привыкнуть к любимому местопребыванию царя, к парадизу на болоте, представлявшему все неудобства только что начавшего строиться города; привычка к жизни самой простой, равнодушие к неудобствам, неизбежным особенно в то время, при постоянной перемене мест, всегдашнее спокойствие и весёлость, уменье не теряться в затруднениях и опасностях, уменье прилаживаться к взглядам и привычкам мужа и уменье при этом сохранять свою свободу и самостоятельность, быть другом, подругою, а не рабою – эти свойства делали Екатерину драгоценною для Петра и заставили его решиться связать с нею навсегда свою участь.

Во время осады Нарвы, по словам Есипова, Меншиков выписал «девиц» в лагерь письмом от 26-го июля; и они немедленно отправились в путь. Это была одна из многих поездок такого рода, предпринятых отважными подругами Петра и Меншикова; и нередко, жалуясь на тоску разлуки, они сами просили вызвать их. Посещение многолюдного лагеря, при любви царя к веселью и неизменных пирах, было особенно заманчиво для девиц, после затворнической жизни, которую они вели в Москве, в отсутствие своих высоких покровителей. Во многих походах они следовали за армией в обозе и находились по близости военных действий или в самом лагере. Ни зимние морозы, ни распутица и плохие дороги, ни болезни и беременность Екатерины не мешали их спешным переездам с места на место. Не пугали их ни разбои, совершаемые по дорогам, ни близость неприятеля; только в крайних случаях и в виду неминуемой опасности им посылали отряды солдат, для охраны на пути.

Екатерина была для Петра незаменимой походной женой; она весело переносила все неудобства и лишения страннической жизни Петра, была вынослива, беззаботна, одинаково чувствовала себя в своей тарелке и в походной палатке военного лагеря, и в тесных комнатках царского домика на Неве, и среди какой-нибудь исступленной оргии всенощного придворного пира.

С 1709 года он уже вообще не хочет в своих разъездах расставаться с нею.

Наблюдатели поражались её неутомимости, терпению и силе. Один из очевидцев рассказывает, как был посрамлён австрийский посланник, проигравший царице пари – кто поднимет одной рукой тяжёлый жезл свадебного маршала.

(Дело было на свадьбе молодого графа Головкина, который женился на дочери князя-кесаря Ромодановскаго 8 апреля 1722 г. – Е.Г.) Будучи, как сказано, в прекрасном расположении духа, государь шутил с одним из своих денщиков, именно с молодым Бутурлиным, и давал ему свой большой маршальский жезл поднимать за один конец вытянутою рукою; но тот не мог этого сделать. Тогда его величество, зная, как сильна рука у императрицы, подал ей через стол свой жезл. Она привстала и с необыкновенною ловкостью несколько раз подняла его над столом прямою рукою, что всех немало удивило. Графу Кинскому (австрийскому посланнику, присутствовавшему на свадьбе) также захотелось попробовать свою силу, и император дал ему жезл, но и он не мог его держать так прямо, как императрица.

Однако, отдавая справедливость её большим талантам, в которых нельзя ей отказать, я не пытаюсь оправдать те злоупотребления, которые она, возможно, допустила. Меня можно было бы заподозрить в пристрастности по отношению к ней, если бы я не упомянул, что именно в тот период жизни в уединении она, чувствуя ту власть, которую имеет над разумом и сердцем своего господина, задумала стать его женой. Чтобы осуществить своё намерение, она сумела воспользоваться тем разладом, который почувствовала в царской семье. Под видом человека, который стремится лишь потушить огонь противоречий между мужем и женой, между отцом и сыном, она в значительной мере способствовала раздуванию этого огня до такой степени, что все это увидели. Всем было известно недостойное обращение царя с первой женой Евдокией, с которой он развёлся, заставив её постричься в монахини, и заточил в ужасную тюрьму, а также его отношение к её сыну Алексею Петровичу, которого он предал суду и который умер в тюрьме…

Я не буду вдаваться в детали этих двух трагических историй, которые наделали столько шума в обществе, но я должен сказать, что роль Екатерины в этих интригах, которые привели к гибели матери и сына, была немалой. Она ловко сумела стать главной пружиною этих интриг, делая вид, что в этом не участвует.

С этого времени положение пленницы упрочивается: Пётр привязывается к ней, и её значение быстро увеличивается.

И она извлекла из всего такую выгоду, на которую могла только надеяться. Публично заняв в кровати Петра место несчастной государыни, она заменила сына этой последней при таких обстоятельствах, которым не хочется давать определение, так как боюсь оскорбить лиц (Елизавета, императрица всея Руси, которая так благополучно царствует в настоящий момент, и герцог Гольштейн-Готторпский, её племянник), которых все должны уважать и которым сегодня способствует фортуна, умножая их заслуги и добродетели, после того как фортуна заставила их, так сказать, искупить путём невзгод ошибки их родителей.

Она никогда не училась писать. Принцесса Елизавета всё подписывала за неё, когда она вступила на престол, даже подписала её духовное завещание.

Но за то она этот недостаток вполне искупила другими хорошими качествами и неустанным вниманием, прекрасно изучила нрав Царя и попала к нему, чрез своё безупречное поведение и, в особенности, чрез свои неусыпные заботы о его здоровьи и ежегодную свою плодовитость, в такую милость, что он в 1711 году объявил её своею супругою и сочетался с нею церковным браком.

Не умея ни читать, ни писать ни на одном языке, она говорила свободно на четырёх, а именно на русском, немецком, шведском, польском и к этому можно добавить ещё, что она понимала немного по-французски.

Правда, с детьми не везёт – они умирают один за другим в младенческом возрасте. Но родители, по обычаю тех времен, относятся к этому спокойно. «Бог дал – Бог и взял» – так успокаивает Екатерину царь в одном из своих писем, тем более что один за другим родятся новые дети (всего Екатерина родила двенадцать детей, но только двум из них – Анне и Елизавете – суждено было стать взрослыми). Появилась Анна на свет в конце января 1708 года, а к праздничному вступлению русской армии – победительницы под Полтавой – в Москву, 18 декабря 1709 года, Екатерина дарит царю ещё одну дочь. Пётр останавливает шествие и три дня празднует рождение Елисавет.

1. Павел Петрович, царевич. Род. в 1704 г., умер до 1707 г.

2. Петр Петрович, царевич. Род. в сен. 1705 г., умер до 1707 г.

3. Екатерина Петровна, царевна. Род. 27 янв. (дек.?) 1707 г., умерла 27 июля 1708 г., погребена в Петропавловском соборе.

4. Анна Петровна, царевна. Род. в Петербурге 27 февр. 1708 г.; объявлена царевною 6 марта 1711 г. и цесаревною 23 дек. 1721 г.; обручена с герцогом Голштейн-Готторпским Карлом-Фридрихом 24 нояб. 1724 г., умерла в г. Киле 4 мая 1728 г., погребена 12 ноября в петербургском Петропавловском соборе.

5. Елисавета Петровна, третья самодержавная императрица. Род. в Москве 18 дек. 1709 г., объявлена царевною 6 марта 1711 г. и цесаревною 23 дек. 1721 г.; вступила на престол 25 нояб. 1741 г., короновалась 25 апр. 1742 г., умерла в Петербурге 25 дек. 1761 г.; погребена 5 февр. 1762 г. в Петропавловском соборе.

6. Наталья Петровна, царевна. Род. 27 марта 1713 г., умерла 27 мая 1715 г., погребена в Петропавловском соборе.

7. Маргарита Петровна, царевна. Род. 8 сент. 1714 г., умерла 27 июня 1715 г., погребена

в Петропавловском соборе.

8. Петр Петрович, царевич. Род. 27 окт. 1715 г., объявлен наследником престола в 1718

г., умер 25 апр. 1719 г., погребен в Петропавловском соборе.

9. Павел Петрович, царевич. Род. в Везеле 2 янв. 1717 г., умер 3 янв. того же года,

погребен 12 марта, в С.-Петербурге, в Петропавловском соборе.

10. Наталья Петровна, царевна. Род 19 авг. 1718 г., умерла 4 мар. 1725 г., погребена 10

числа в Петропавловском соборе.

11. Пётр Петрович, царевич. Время рождения неизвестно; умер в окт. 1723 г., погребен

24-го числа в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры.

12. Павел, царевич, родился и умер в 1724 г.

У него бывали иногда припадки меланхолии, когда им овладевала мрачная мысль, что хотят посягнуть на его особу. Самые приближённые к нему люди должны были трепетать тогда его гнева. Припадки эти были несчастным следствием яда, которым хотела отравить его властолюбивая его сестра София. Появление их узнавали у него по известным судорожным движениям рта. Императрицу немедленно извещали о том. Она начинала говорить с ним, и звук её голоса тотчас успокоивал его; потом сажала его и брала, лаская, за голову, которую слегка почёсывала. Это производило на него магическое действие, и он засыпал в несколько минут. Чтоб не нарушать его сна, она держала его голову на своей груди, сидя неподвижно в продолжение двух или трёх часов. После того он просыпался совершенно свежим и бодрым. Между тем, прежде, нежели она нашла такой простой способ успокоивать его, припадки эти были ужасом для его приближённых, причинили, говорят, несколько несчастий и всегда сопровождались страшною головною болью, которая продолжалась целые дни.

Вообще, доброжелательство, которое эта принцесса обнаруживает по отношению к старым знакомым, спокойствие её в затруднительных обстоятельствах, а равно и её вышеупомянутая заботливость о здоровье её супруга и её постоянные советы прибегать к более кротким и умеренным средствам, всё это такие прекрасные качества, которые, кажется, совершенно смывают пятна, лежащие на её происхождении и совершенно вытесняют другие, испытанные ею, роковые случайности (Fatalitaten).

Я вынужден в дальнейшем, вследствие её нового положения, называть Екатерину не иначе, как высокими титулами: государыня, царица, императрица, тем более что тайна её брака, как только он был осуществлён, существовала лишь в воображении её мужа. Через три-четыре месяца даже он не придавал этому браку былой таинственности.

И вот, думая начать войну с турками, царь пишет Меншикову: «Благодарствую вашей милости за поздравление о моём пароле, еже я учинить принужден для безвестного сего пути, дабы ежели сироты останутся, лучше бы могли своё житие иметь, и ежели благой Бог сие дело окончает, то совершим в Питербурху». Что это был за «пароль» – можно догадаться: это было обещание объявить Катеринушку своею законною супругой.

Утверждают, что цесаревна Марта (иные называют её Марией; у неё было два имени), любимая сестра царя, немало способствовала этой женитьбе. И в этом нет ничего невероятного. Она не только страстно любила своего брата, но и знала все достоинства иностранки, к которой он питал такую привязанность. Она никогда не симпатизировала Евдокии, несчастной первой жене царя. Она боялась её возвращения ко двору и старалась найти этому непреодолимое препятствие и отомстить за все неприятности, которые причинила ей та высокомерная женщина. Известно, каким сильным может быть желание одной женщины отомстить другой. Одно лишь это соображение оказалось более чем достаточным, чтобы она охотно одобрила женитьбу своего брата на Екатерине.

Когда он творил свой народ, он считал, что ему позволено удовлетворить свою прихоть, женившись на любовнице, которая достойна быть его женой. Он публично отпраздновал свадьбу в 1712 году.

19 февраля 1712 года был сдержан пароль, данный в 1711 году: брак царя с Екатериною был заключён торжественно.

«Общество было блистательно, – заканчивает свое донесение о свадьбе царя лорд Уитворт, – вино превосходное, венгерское, и, что особенно приятно, гостей не принуждали пить его в чрезвычайном количестве… Вечер закончился балом и фейерверком». Правда, гости не знали, что всё торжество царь оплатил всё же не из скромного жалованья контр-адмирала. По всем городам был разослан царский указ об обязательном сборе с каждого города 50 рублей «презентных» на свадьбу Петра.

Кажется, Екатерина не чувствовала себя счастливой в браке за гениальным мужем. Саксонский резидент Лефорт сообщает, что со времени замужества Екатерина носила в душе какое-то тайное горе и иногда по ночам громко жаловалась на судьбу. Эти жалобы и эта печаль не покинули её и тогда, когда она стала самодержицей.

Беспрестанные отлучки вызывали государя на переписку с Катериной или, лучше сказать, с её приставницами; по этим коротеньким цидулкам Петра лучше всего можно проследить возрастание его привязанности к красавице. Просмотрим обращения цидулок – они довольно характеристичны.

Госпожи тетка и матка! Писмо ваше, в котором пишете о нововыежжей-Катерине я принел; слава Богу, что здорово в рожден(ь)и матери было! а что пишете к миру (по старой пословице), и ежели так станетца, то мочно болше раду быть дочери, нежели двум сынам. О приезде вашем я уже вам говорил и сим писмом такоже поттвержаю: приежжайте на Киев не мешкаф; из Киева отпишите, а не отписав не ездите, для того что дорога от Киева не очень чиста. При сём посылаю подарок матери и з дочерью.

Письма русских Государей и других особ царского семейства. Переписка императора Петра I с Государынею Екатериною Алексеевною. Москва, 1861. С. 23

Тетка и матка сама друга! (а скоро будет и сама третья!) Здрафствуйте, а мы, слава Богу, здорово. Писмо ваше купно и с прежентом принял, а за оныя благодарствую; а что пишете, чтоб к вам всегда добрые ведомости писать, и то я от серца рад, да какие Бог даст. Я чаю, что сие мое писмо вам при самом времени выезда Ганскина из Кельдера достанетца, о чём зело слышать желаю, что дай Боже в радости не толко слышать, но и видеть. О езде вашей в Питербурх еше не могу писать, понеже неприятель ближитца, и не знаем еше куды его обороты будут, о чём немедленно буду писать, увидев время куды вам быть, понеже горазда без вас скучаю. Ещё ж объявляю свою нужду здешнею: ошить и обмыть не кому, а вам ныне вскоре быть, сами знаете, что нельзя. А здеш(н)им поверить боюсь Екимовой (sic) причины, того ради изволте то исправить, о чём вам донесёт доноситель сего писма. За сим предаю вас в сохранение божие и желаю вас в радости видеть, что дай, дай Боже! Прошу отдать должной поклон сестре.

На [не] частыя писма для Бога не подивуйте, истинно недосуг.

Piter. Из Вильни, в 29 д. генваря 1708.

P. S. При сём посылаю вам презенты тетке – лимонную материю, матке – по жёлтой земле да колцо, маленкой – поласатую; дай, Боже, насить на здоровье!

Суровый деспот, человек с железным характером, спокойно смотревший на истязание на дыбе и затем смерть родного сына, Пётр в своих отношениях к Катерине был решительно неузнаваем: письмо за письмом посылалось к ней, одно другого нежнее, и каждое полное любви и предупредительной заботливости.

Тетка и матка, здравствуйте! Уже с три недели, как от вас ведомости не имею; a меж тем слышу, что не очень у вас здорова. Для Бога, приежжайте, скоряй; а ежели за чем невозможно скоро быть, отпишите понеже не без печали мне в том, что ни слышу, ни вижу вас. А с сим писмом послан к вам встречь башмашник ваш, понеже чаю, что вы уже в дороге. Дай Боже, чтоб вас видеть в радосте скоряй. Piter.

Из Санктпитербурха, в 20 д. марта 1708, при самом приезде сюды.

В первые годы своей связи Петр попросту называет Екатерину «маткой»; с 1709 года письма его прямо обращаются к ней одной, а не общие с письмами к Анисье Кирилловне Толстой, приставнице при Катерине. «Матка, здравствуй!» или «Мудер!». Эти обращения сменяются на более ласкательные выражения в конце 1711 года, то есть после того, как в марте сего года Катерина объявлена им женой. Отныне в начале царских цидулок мы читаем: «Катеринушка, друг мой, здравствуй!». На пакете к ней прежняя надпись: «Катерине Алексеевне» заменена: «государыне царице Екатерине Алексеевне».

Пять лет спустя обращения на пакетах делаются ещё торжественнее – письма адресуются: «ея величеству пресветлейшей государыне царице Екатерине Алексеевне», а самые письма по одним уж оголовкам делаются ещё нежнее; с 1716 года Пётр так приветствует бывшую фаворитку: «Катеринушка, друг мой сердешнинькой, здравствуй!».

Итак, отношения Петра к Екатерине, в 1716 году окончательно закрепившиеся нежною любовью, начались в 1705 году.

А что пишете, что некому чесать глатко, – приежайте скоряя, старой гребнишка сыщем… Piter.

Это писалось тогда, когда Катеринушке было двадцать семь лет, а царю – сорок два года…

…Изретка веселюсь. Да, пожалуйста, матушки, не покиньте моево Пётрушка. Матушки мои, пожалуйста, прикажите зделать сыну моему платье и как вы изволите ехать и вы пожалуйста прикажите, чтоб ему было пить-есть довольно. Да пожалуйста, государыни мои, поклонитесь от меня Александру Даниловичу, а в том ваша немилость, что ко мне писать не изволите о своём здравии.

Ежели что мне случится волею божиею, тогда три тысячи рублей, которыя ныне на дворе господина князя Меншикова, отдать Катерине Василевской и з девочькою.

Рiter. в 5 д. генваря 1708.

Матка и тетка, здравствуйте!

Писмо от вас я получил, на которое, не подивите, что долго не ответствовал; понеже пред очми непрестанно неприятныя гости, на которых уже нам скучно смотреть: того ради мы вчерашнего утра резервувались и на правое крыло караля шведского с осмью баталионами напали, и по двочасном огню оного с помошшию божиею с поля збили, знамена и протчая побрали. Правда, что я как стал служить, такой игрушки не видал; аднакож сей танец вчах (в очах?) горячего Карлуса изрядно стонцовали; аднакожь болше въсех попотел наш полк. Отдайте поклон кнеине и протчим, и о сём объявите. Piter.

Особенно знаменательна следующая жалоба государя, которая невольно выливается у него пред «другом Катеринушкой»: «Мы, слава Богу, здоровы, только зело тяжело жить, ибо левшёю не умею владеть, а в одной правой руке принужден держать шпагу и перо; а помочников сколько, сама знаешь!».

Матка, здравствуй!

Объявляю вам, что всемилостивый Господь неописанную победу (Пётр сообщает о победе под Полтавой. – Е.Г.) над неприятелем нам сего дня даровати изволил, единым словом сказать, что вся неприятелская сила на голову побиты, о чём сами от нас услышите; и для поздравления приежайте сами сюды. Piter.

Поклонись от меня кнеине и протчим.

Мудер! (голландск. moeder – мать). Как я и отъехал от вас – ведомости не имею о вас, о чём желаю ведать, а особливо как скоро можете быть в Вилню: мне не без скуки без вас, и вам, чаю, также. Здесь, слава Богу, всё добро. Король Август вышел, а Красоф ушёл; Лещинской бороду отпустил, для того что корона ево умерла. Мы здесь з господами Поляки непрестанно на конференциях о делах Ивашки Хмелницкова бываем. Отселя, чаю, отселя (sic) пое[д]ем кончая в 4 д. будущего месеца. Piter.

Поклонись тетке.

В разлуке переписка мужа и жены отличается весёлостию, шутливостию, но из-за шуток проглядывает сильная привязанность старика к Катеринушке, другу сердешнинкому, к матери его любимого шишечки (царевича Петра Петровича); так, в 1719 году Пётр писал Екатерине из Ревеля: «Слава богу, всё весело здесь; только когда на загородный двор приедешь, а тебя нет, то очень скучно».

…Досылаю при сём к вам несколько лимонов свежих. А что шутите о забавах, и тово нет у нас, понеже мы люди старыя и не таковския. Piter.

К тону, господствовавшему между мужем и женою, старались подделываться и окружающие. Одною из самых приближённых к семейству Петра женщин была княгиня Настасья Петровна Голицына, жена боярина князя Ивана Алексеевича. Вот что писала она Петру из Ревеля 14 июля 1714 года: «Всемилостивый государь дорогой мой батюшка! Желаем пришествия твоего к себе вскоре; и ежели, ваше величество, изволишь умедлить, воистину, государь, проживанье моё стало трудно. Царица государыня всегда не изволит опочивать за полночь три часа, а я при её величестве безотступно сижу, а Кириловна, у кровати стоя, дремлет; царица государыня изволит говорить: тётушка, дремлешь? Она говорит: нет, не дремлю, я на туфли гляжу; а Марья по палате с постелью ходит и среди палаты стелет, а Матрёна по палатям ходит и со всеми бранится, а Крестьяновна за стулом стоит да на царицу государыню глядит. Пришествием твоим себе от спальни получу свободу».

Матка, здравствуй! Объявляю вам, что вчерашнего дни город Выборх здался, и сею доброю ведомостию (что уже крепкая падушка.Санкт-Питербурху устроена чрез помошь божью) вам поздравляю. Также отдай мой поклон и сим поздрафъ вначале кнез-игуменье, такожь тётке – яко четверной лапушке, такожь дочке, сестре, невеске и племянницам и протчим, а маленких за меня поцалуй. Piter.

Из Выборха, в 14 д. июня 1710.

(В сентябре 1711 года Пётр принимал в Карлсбаде минеральные воды) …Пишешь ты, якобы для лекарства, чтоб я нескоро к тебе приежал, а делам знатно сыскала ково-нибудь вытнее (витный – рослый, здоровый) меня; пожалуй отпиши: из наших ли или из таруннчан? я болше чаю: из тарунчан, что хочешь отомстить, что я пред двемя леты занял. Так-та вы еввины дочки делаете над стариками! Пётр.

Петру становилось скучно в отволочке от семьи: недаром он называл себя стариком. Екатерина в своих письмах шутливо отрицала эту старость и старалась показать, что живет с дорогим стариком одною жизнию, одними интересами. Если Пётр поздравлял её, например, со днём Полтавской битвы, Русским нашим воскресеньем, то она спешила предупредить его и поздравить «предбудущим днём Полтавской баталии, т.е. началом нашего спасения, где довольно было вашего труда».

Катеринушка, друг мой, здравствуй! Объявляю вам, что я сегодня приехал с флота сюды и надеюсь с помощию божиею к вам быть любимым путём. Хотя хочетца с тобою видетца, а тебе чаю горазда болше, для тово что я в 27 лет был, а ты в 42 года не была; аднакож подождать будет немношко, чтоб веселея приехать. Пётр.

Посылаю тебе, сколко мог сыскать, устерсоф (устриц); а болше сыскать не мог… Пётр.

Платье и протчее вам куплено, а устерсоф достать не мог. Пётр.

Письма русских Государей и других особ царского семейства. Переписка императора Петра I с Государынею Екатериною Алексеевною. Москва, 1861. С. 28

Кетеринушка, друг мой, здравствуй! Посылаю к тебе бутылку венгерского (и прошу, для Бога, не печалься: мне тем наведёшь мненье). Дай Бог на здоровье вам пить, а мы про ваше здоровье пили. Пётр.

С Полтавы, маия в 2 д. 1713.

…При сём объявляю, что в 6 (день) сего месеца г. адмирал объявил мне милость государя нашего (так Пётр именовал князя-кесаря Ромодановскаго) – чин генерала полного, чем вас, яко госпожу генеральшу, поздравляю. Как чин шаутбейна(х)та, так и сей мне сказан зело странно, ибo на степи пожалован в флагманы, а на море в генералы. Петр.

Катеринушка, друг мой сердешнинкой, здравствуй!

Благодарствую на презент; також и я отсель к вам посылаю взаимно. Прав(о) на обе стороны достойныя презенты: ты ко мне прислала для вспоможения старости моей, а я посылаю для украшения молодости вашей. Пётр.

Катеринушка, друг мой сердешнинкой, здравствуй! А мы, слава Богу, здоровы. Посылаю к тебе кружива на фантанжу и на агажанты; а понеже здесь славныя кружевы из всей Эуропы и не делают без заказу, того для пришли образец, какие имeнa или гербы во оных делать. Хотя мы сего дня и отъежаем отсель; аднакож где мы ни будем, а когда получю от вас образцы, то на почте пошлю сюды… Пётр.

Катеринушка, друг мой сердешнинкой, здравъствуй! Письмо твое чрез Густава купно и с посылкою крепиша получил, за которое благодарствую. А что пишешь, ежелиб я был, то-б новово шишеньку (Шишечкой Пётр называл младенца-царевича Петра Алексеевича, объявленного наследником престола. – Е.Г.) зделали, – дай Боже, чтоб пророчество твоё збылось! <…> Пётр.

Из Шпа, в 10 д. июля 1717.

Письма русских Государей и других особ царского семейства. Переписка императора Петра I с Государынею Екатериною Алексеевною. Москва, 1861. С. 29

(1718 июля 24. Письмо Государыни Екатерины Алексеевны к Петру I). Ваше любезнейшее писание, которое я сего маменту получила, зело меня обрадовало о счастливом вашем со флотом к Ревелю прибытии, которым вас, моево дорогова батюшка, сердечно поздравляю. О себе доношу, что я з детками, слава Богу, в добром здоровье. И хотя, пред возвращением моим в Питербурх, Пиотрушка был в здоровье своём к последним зубкам слабенек; однако ныне, при помощи божией, в добром здоровье, и три зубка глазовых вырезались. И прошу, батюшка мой, обороны: понеже немалую имеет он со мною за вас ссору, а имяино за то, что когда я про вас помяну ему, что папа уехал, то не любит той речи, что уехал; но более любит то и радуется, как молвишь, что здесь папа. Впрочем здравие ваше в защищение 6oжиe предав, остаюсь. [Екатерина].

Письма русских Государей и других особ царского семейства. Переписка императора Петра I с Государынею Екатериною Алексеевною. Москва, 1861. С. 29-30

Письма свои она всегда велит подписывать своим именем «Екатерина» одной из своих горничных.

(1718 июля 31. Из письма Екатерины Алексеевны к Петру I). …Дорогой наш шишечка часто своего дорогова папа, упоминает и, слава Богу, и с прочими обретаетца в добром здоровье. За сим здравие вашей милости в сохранение божие предав, остаюсь. [Екатерина].

Екатерина не забывала поздравлять Петра и с починкою корабля, зная, что это одна из самых приятных новостей для старика: «Поздравляю вас, батюшку моего, сынком Ивана Михайловича (Сынками Ивана Михайловича Пётр называл корабли, в честь И.М. Головина – «бас адмирала». – Е.Г.), который ныне от болезни своей, благодарить бога, совсем уже выздоровел, и хотя к кампании, так готов. Каким образом оный сынок свобождён, о всём о том будет вам известно от Брауна; а я вкратце доношу, как слышала, что учинена в нём самая малая скважинка возле киля и, конечно, от якоря».

…Я здесь остригся, и хотя неприятно будет, аднакож обрезанныя свои волосищи посылаю к тебе. Пётр.

(1718 августа 15. Из письма Екатерины Алексеевны к Петру I). Ваше милостивое писание от 1 дня сего августа от Ревеля и дорогие волосочки ваши чрез сынка я исправно получила и о дражайшем вашем здоровье довольно уведомилась, за которое нижайше вашей милости благодарствую… С сим вручителем посылаю к вашей милости здешних фруктов: 37 фиг да 6 дынь, и как цело дойдёт, дай Боже вам во здравие кушать! [Екатерина].

Катеринушка, друг мой сердешнинкой, здравъствуй и с потрашёнком! Отсель новова писать не имею, только что, слава Богу, все благополучно; только я не без печали, что так долго от тебя писем нет, а наипаче понеже время к рождению пришло. Пожалуй, пиши почашше. Пётр.

(Письмо Екатерины Алексеевны к Петру I). Друг мой сердешненкой, господин вице-адмирал, здравствуй на множество лет! Ваши милостивые писания: одно 8, другое 11-го дня сего августа, со многою радостию получила, за которые вашей милости благодарствую; на оные-ж вкратце ответствую. Понеже из другаго вашего писания выразумела желание ваше, батюшка мой, дабы вам к нам поспеть к тем словам: держи, держи! – и ко оному времени поспеть уже не изволите. Благодарю, что оное ваше писание незадолго к тому поспешило; понеже всемилостивый Господ Бог вчерашняго числа, после полуночи в 7-м часу, от носимого моего бремяни милостиво разрешити и нас дочерью благословить соизволил, при всяком благополучии здоровья моего, которой ныне имя Наталия, и за оную ево показанную милость достойное благодарение отдать должна: чем вас, батюшка мой, поздравляю. Что-же такое время в разлучении с вами отправлении ныне принуждена, о том мне не бес печали; однако (впредь дай Боже с вами!) как сами вы, дружечик мой сердешненкой, писать изволите: хотя-б не скоро, но здорово. А ныне счастливаго вашего сюда возвращения при всяком благополучии видеть сердечно желаю, и дабы всемогущий Бог исполнил все ваши намерения по своей к вам обыкновенной милости. О здешнем доношу, что за его-ж всемогущаго помощию во всем благополучно, и дорогой шишечка наш купно с сестрами в добром обртаютца здоровье. Прочее ваше дражайшее здоровье в сохранение ему-ж всемогущему предав, остаюсь жена твоя Екатерина.

Катеринушка, друг мой сердешнинкой, здравъствуй! О здешнем новава писать нечево, только, слава Богу, всё благополучно. Пятое сие письмо пишу к тебе, а от тебя только три получил, в чём не без сумнения о тебе, для чего не пишешь. Для Бога, пиши чаще. Пётр.

1718 августа 15. (Письмо Екатерины Алексеевны к Петру I). Прежде сего доносила я чрез Франца: каким образом Господь Бог от носимого моего бремяни милостиво разрешити изволил, и надеюсь, что вы, батюшка мой, известны. A ныне доношу, что за его божескою помощию я в добром здоровье; толко мне не бес печали, что блиско дву недель от вашей милости писаней не получила. Того ради нижайше прошу, дабы изволили меня своими порадовать писаниями; а паче желаю: сколь скоро, друг мой, намерение имеете в прибытие к нам – чтоб я ведать могла. Для того, ежели к нам скоро быть не чаете, то прошу, да изволите меня уведомить о крещении новорождённой нашей дочери (которой имя угодно-ль вашей милости?): или без вас совершить, или обождать вашего счастливого сюда прибытия, что дай Господ Бог вскоре. При сём-же напоминаю, да исполнит Господь ваше намерение и чтоб счастлива была наша новорождённая, чего от всего моего сердца желаю. Дорогой наш шишечка купно с рождённою и с другими сестрами в добром здоровье, и во всём за помощию божескою здесь благополучно.

Ещё вас прошу, дабы изволили сюда поспешить, хотя на самой кончик здешних фруктов застать. [Екатерина].

К письму сделана приписка того или той, кому диктовали: «У вашей жены жена (которая кричит: ох? ох!) дочку родила (sic); зовут ее Натальею, изволте её поздравить».

1719 июня 25. (Письмо Екатерины Алексеевны к Петру I). …При сём поздравляю предбудущим днем полтавской баталии, то есть началом нашего спасения, где довольно было вашего труда, и впредь того сердечно желаю и паки поздравляю днём вашего тезоимянитства… Також изволите упоминать о тамошнем огороде, что в нём весело, толко без меня скушно; и у нас гулянья есть довольно: огород роскинулся изрядно и лутче прошлогоднего; дорога, что от полат, клёном и дубом едва не вся закрылась, и когда ни выду, часто сожелею, что не вместе с вами гуляю. [Екатерина].

1719 июня 29. (Письмо Екатерины Алексеевны к Петру I). Хотя и есть у вашей милости в земле обетованной доволно хороших фруктов, однако посылаю несколко цытронов и аплицынов, ибо наши приятнее вам будут. Даруй, Боже, во здоровье кушать! [Екатерина].

Катеринушка, друг мой сердешнинкой, здравъствуй! Письмо твоё и презент получил, за что благодарствую (сие письмо еше первое). А что пишешь, что скучно гулять адной, хотя и хорош огород: верю тому, и6o теж вести и за мною; только моли Бога, чтоб уже сие лето было последнее в разлучении, а впредь бы быть вместе. Пётр.

…Чаю, клубника у вас поспела; отведайте прислать в ш(л)юпъке шерами маленькой квантитет, дабы не потерять, ежели не довезут. Пётр.

1719 июля 27. (Письмо Екатерины Алексеевны к Петру I). …А о клубнике, как прежде, так и ныне доношу, что у нас ея доволно, и я прежде сего желала, чтоб к вашей милости отправить; но подумала о её слабости, что не довезут её целу, того ради и посылать её оставила; a ныне с сим вручителем фруктов и оной клубники посылаю, токмо також на удачю, а желаю, чтоб в целости дошла, дабы оную и прочие фрукты употребить вам во здоровье. При сём паки поздравляю счастливою на море прошлого викториею; и за ваш особливой в то время труд отдали мы сей день Богу благодарение, потом будем веселитца и Ивашки Хмелницкого не оставим. [Екатерина].

(Письмо Екатерины Алексеевны к Петру I). Друг мой сердешненкой, господин вице-адмирал, здравъствуй множество лет! Доношу вашей милости, что в прошлой понеделник, то есть 27 дня, отправила я к вашей милости Татищева с клубникою и с прочими фрукты на островской лотке; а на другой день поехала и сама на Котлин остров, и здесь оной Татищев мне явился и сказал: как де отъехал он отсюда толко с 15 верст, где противною погодою едва ево не розбило, а имянно началась в той лотке великая течь, для чего принужден он назад поворотитца и с великою нуждою доехал. А вчерашняго числа прибыл сюда обратна карабль, на котором шхипор Исай Коних; с ним прислано ко мне два попугая, восемь канареек, мартышечка такая-ж маленкая, что у нас старая, и некоторые разные деревья, також цытронов и помаранцов. Ныне помянутому Татищеву сыскав другую лотку, паки отправила, и из оного, присланного ко мне, послала к вашей милости несколько цытронов и помаранцов и бочёнок селдей. Дай Боже, чтоб всё в целости дошло и вам бы во здоровье кушать. Впрочем молю Всевысшаго, дабы даровал вам милость свою. О себе доношу, что сей день отьежаю отсюда в Питергоф. За сим здравие ваше в сохранение божие предаю и остаюсь жена ваша Екатерина.

…Посылаю к тебе 2 пары голубей да лисицу; голуби горазда хороши, а лисица зело смирна и игрелива; а паче всего, что духу от неё нет, как от других бывает, что горазда дивно. Дай, Боже, самим скоро видеть вас. Пётр.

Катеринушка, друг мой сердешнинкой, здравъствуй! Письмо твоё и фрукты я чрез Шепелева получил, за что благодарствую. А что сумневаесся о мне: слава Богу, здоров и не имею болезни, кроме обыкновенной с похмелья: иcтинно, верь тому. <…> Пётр.

1717 апреля 22. (Письмо Екатерины Алексеевны к Петру I). …Из вашего писания уведомилась я о вашем прибытии во Францию, и сим благополучным прибытием вашу милость покорно поздравляю. Дай, Боже, счастливое возвращение и свидание! Что-же изволите писать, что во фрянки (игра слов – этим именем назвал Пётр Великий Францию, но Екатерина предполагала в нём ещё и другой, вероятно фривольный, смысл. – Е.Г.) въехали, и мне кажетца – доволно было и тех, что и отсель некоторые повезли с собою. А что изволили упомянуть, что вам без нас скучно, и тому верю. Однакож я чаю, что вашей милости не так скучно, как нам; ибо вы всегда можете Фомин понеделник там сыскать, а нам здесь трудно сыскивать, понеже изволите сами знать – какие здесь люди упрямые! [Екатерина].

Поздравляю вас, батюшка мой, днём вашего дражайшаго рождения. Дай, Боже! оной день в радости вам препровадить, и потом и тезоимянитства своего достигнуть в добром здравии а особливо к моему несчастию причитаю, что уже два года без вашего присудствия принуждена буду оной день праздновать. С сим вручителем посылаю я к вашей милости крепыша несколко бутылок; изволте употреблять во здравие. Також хотя и есть, чаю, у вас новые портомои; однакож и старая не забывает и посылает дюжину рубах и галздуков новых, также камзол и шлафрок. [Екатерина].

Мы здесь в помянутые (имеются ввиду прошедшая годовщина Полтавской битвы и день тезоименитства императора Петра. – Е.Г.) праздники доволно веселились и про здоровье ваше пили и танцовали; однакож притом небеспечално мне было, что не вместе с вами оные дни принуждена праздновать. Что-же изволите писать, что вы матресишку свою отпустили сюда для своего воздержания, что при водах невозможно с нею веселитца, и тому я верю; однакож более мню, что вы оную изволили отпустить за ее болезнью, в которой она и ныне пребывает, и для леченья изволила поехать в Гагу; и нежелала-б я (от чего Боже сохрани!), чтоб и галан (любовник) той матресишки таков здоров приехал, какова она приехала. А что изволите в другом своём писании поздравлять имянинами старика и шишечкиными; и я чаю, что ежелиб сей старик быль здесь, то-б и другая шишечка на будущей год поспела. [Екатерина].

Мы привыкли видеть в Петре великого человека, иногда человека ужасного в выражении своих страстей, употребляющего крутые средства для достижения своих целей, человека с привычками дурного воспитания; в переписке его с Екатериною мы видим в нём доброго, весёлого человека, и, разумеется, он не мог не быть благодарен женщине, которая поддерживала в нём эту доброту и весёлость.

Пётр, по свидетельству царевича Алексея, постоянно находил, что «жена его, а моя мачиха – умна!»

В год Полтавы шведскому королю было всего 27 лет. Из под Полтавы он бежал почему-то в Турцию. По мусульманским понятиям, гостя в своём доме обидеть нельзя, а Карл XII остался в турецких владениях на правах гостя. Но даже историки, восхвалявшие короля, невольно оказывались в тупике беспочвенных догадок, не в силах толково объяснить, почему Карл XII «загостился» в провинциальных турецких Бендерах на пять долгих лет, в то самое время когда Швеция вымирала от бескормицы и жестоких налогов, а Пётр I штурмовал Выборг и Кексгольм, вступил в Ревель, отвоёвывал у шведов Финляндию, спешно отстраивал Петербург, утверждая господство русского флота на берегах Балтики. До нас дошла надменная фраза Карла XII: «Пусть он строит. Я вернусь – всё разрушу…». «Железная башка» после Полтавы не потерял даже малой толики самоуверенности и держался с видом победителя, завоевав особую любовь турецких головорезов. Раскинув лагерь неподалеку от Бендер, король выбрал неудачное место, затопляемое водами Днестра, на что и указали ему янычары. Но Карл XII не перенёс лагерь на возвышенность, и весною, когда все спасались от половодья, он остался в своем шатре, стоя по колено в бурлящей воде. Этим он вызвал восхищение янычар:

– Вот железная башка! Ну какая упрямая башка!

Объяснять долгое пребывание Карла XII в Бендерах ущемлённым самолюбием или патологическим упрямством никак нельзя. На путях в Валгаллу он не выронил меча из длани, и, неплохо разбираясь в политике Европы, отлично понимал, что военная коалиция Швеции, Польши и Турции с Крымом вместе – это не выдумка, а трезвая реальность, не учитывать которой не может и Пётр I, требующий от султана изгнания шведского короля из бессарабских провинций. Выстроив в своём лагере дом для себя и свиты, Карл XII из этого дома сплетал паутину интриг, в ней он ловко запутал Австрию с Францией, которые через своих послов воздействовали на султана Ахмеда III, и своего добился: Турция неожиданно объявила войну России! Карл XII, горя отмщением за Полтаву, домогался получить под своё начало всю турецкую армию, но великий визирь Мехмед-паша отказал ему в этом:

– Король! Не подобает тебе, христианину, руководить правоверными мусульманами… Я сам поведу войско!

Пётр I, выступивший против турок с русскою армией, был окружён на Пруте громадными таборами янычар и крымских татар. Положение критическое. Порох и ядра кончались, фураж истреблён. Люди не имели пищи, кони бродили от дерева к дереву, обгрызали кору и поедали стебли… Карл XII предавался ликованию. «Я каждую минуту, – писал он, – ожидал известия, что враг сдался, и уже представлял себе, с какой неописанной радостью увижу я Петра, валяющегося у ног моих…». Пётр приказал сжигать обозы и багаж армии. У него развилась страшная мигрень, он ушёл в шатёр и стал плакать от бессилия.

Теперь я должен сказать о том, что этот государь строил большие планы по организации кампании против турок. Способ, который он избрал для осуществления этих планов, показывает, что большие успехи часто вредят победителям. Гордый своею победой, которую он только что одержал над Карлом XII, во главе своих отборных войск он выступил против турок, проявляя более самоуверенности, чем осторожности. Желая опередить турок, он устремился вперёд, по теснине, опасность которой понял лишь тогда, когда ему было уже невозможно оттуда выбраться. В тот момент, когда он меньше всего об этом думал, он оказался окружённым турецкой армией со всех сторон на маленьком пространстве. Турецкая армия состояла из 150 тысяч человек, у него же было лишь 30 тысяч человек, безмерно уставших от длинных переходов, которые он заставил их совершить по безводным и пустынным местам, где они испытывали во всём недостаток. В течение трёх дней у его солдат не было ни хлеба, ни других продуктов. Усталость солдат была такова, что, лёжа на своих ружьях, они не могли пошевелиться. Сам царь, видя, что оказался без всяких источников снабжения, и, не надеясь получить их откуда-либо, в отчаяньи удалился в свою палатку, где, подавленный горем и упавший духом, растянулся на кровати и предавался своему унынию, не желая никого видеть и ни с кем разговаривать. В то время Екатерина, которая его сопровождала в этом походе, нарушив его запрет никого не впускать к нему в палатку, пришла туда и внушила ему, что необходимо проявить больше твёрдости. Она доказала ему, что ещё есть выход и нужно постараться что-то сделать, а не предаваться отчаянию.

Похоже на то, что в сей кампании государь этот сделал всё возможное для всеконечной своей погибели: остался без съестных припасов, имея в тылу реку Прут, а перед собой сто пятьдесят тысяч турок и сорок тысяч татар*.

*По сведениям С. М. Соловьёва, турок было 119665, а татар 70000, русских же только 38246. (См.: С. М. Соловьев, История России с древнейших времен. Изд-во «Общественная польза». СПб. 1886. т. 6, кн. 4, с. 69).

Находясь в сей крайности, он во всеуслышание сказал: «Вот и я теперь в столь же бедственном положении, ежели не хуже, как и брат мой Карл под Полтавой».

В армии великого визиря находился вместе с несколькими поляками и шведами неутомимый агент короля Карла XII граф Понятовский, и все они почитали погибель царя уже неотвратимой.

Говорят, что 10 июля, когда не было надежды, что визирь согласится на мир, когда предстояли или смерть, или плен, Пётр отправил следующее письмо Сенату: «Господа Сенат! Извещаю вам, что я со всем своим войском без вины или погрешности нашей, но единственно только по полученным ложным известиям, в семь крат сильнейшею турецкою силою так окружён, что все пути к получению провианта пресечены и что я без особливые божия помощи, ничего иного предвидеть не могу, кроме совершенного поражения или что я впаду в турецкий плен. Если случится сие последнее, то вы не должны меня почитать своим царём и государем и ничего не исполнять, что мною, хотя бы по собственноручному повелению от нас, было требуемо, покамест я сам не явлюся между вами в лице моём; но если я погибну и вы верные известия получите о моей смерти, то выберите между собою достойнейшего мне в наследники».

Впоследствии царь неоднократно признавался, что никогда за всю свою жизнь не испытывал он столь жестоких мучений, как в ту ночь. Пётр мысленно перебирал всё, что он уже сделал за столько лет ради счастия и славы своего народа, все те великие дела, кои неизменно прерывались войнами, и теперь могут, ещё не завершившись, быть уничтожены вместе с ним самим. Оставался единственный выбор – или погибнуть голодной смертию, или же пробиваться через стовосьмидесятитысячное войско, имея истощённую и наполовину сократившуюся армию, с кавалерией почти без лошадей и погибавшей от голода и лишений пехотой.

Он призвал генерала Шереметева и, не колеблясь и ни с кем не советуясь, приказал заутра начать штыковую атаку на турок.

Наиболее драматичной была ночь с 10 на 11 июля, когда, Пётр приказал готовиться к прорыву. Это было смертельно опасно. Для ослабленных русских войск прорыв мог кончиться катастрофой, и дата смерти Петра могла бы стать другой. И в этот момент Екатерина проявила мужество, находчивость и волю. Пока Пётр отдыхал, она, не спросясь его, собрала генералов и провела с ними совет, показавший самоубийственность прорыва. Затем она разбудила Петра и уговорила его написать ещё одно, последнее, письмо визирю – командующему турецкой армией. К этому письму тайком от царя она приложила все свои драгоценности – такие памятные и дорогие для неё вещицы, подарки Петра.

Она с большой долей уверенности отвечала за успех этой операции, так как у неё имелись сведения о характере оттоманских министров благодаря описаниям графа Толстого, сделанным в его многочисленных депешах, которые она слышала, когда их читали. В то же время она указала Петру на человека, находящегося при армии, которого она достаточно знала, чтобы быть уверенной, что он справится с этим делом. Она сказала, что нужно, не теряя ни минуты, направить его к Каймакаму (великому визирю, командовавшему турецкой армией), чтобы прощупать его. После чего она вышла из палатки, не дав царю времени ни вздохнуть, ни ответить, и вернулась туда через мгновение с человеком, о котором шла речь. Она сама дала ему инструкции в присутствии царя, который, благодаря предложению о мирном урегулировании, сделанному этой женщиной, уже начал приходить в себя и, одобрив всё, что она сказала, срочно отправил этого человека. Когда тот вышел из палатки, царь, оставшись с глазу на глаз со своей женой, посмотрел на неё пристально и сказал с восхищением: «Екатерина, этот выход чудесен, но где найдём мы всё то золото, которое нужно бросить к ногам этих людей? Ведь они не удовлетворятся только обещаниями». «У меня есть драгоценности, – ответила она, – и до возвращения нашего посланника я соберу в нашем лагере все деньги, вплоть до последнего гроша. А Вас я прошу не предаваться унынию и поднять Вашим присутствием дух бедных солдат. Пойдёмте, покажитесь им. Впрочем, позвольте мне действовать, и я Вам ручаюсь, что до возвращения Вашего посланца я буду в состоянии выполнить обещания, которые он даст министрам, будь они даже ещё более жадными, чем есть на самом деле!». Царь её обнял и последовал её совету, вышел из палатки, показался солдатам и направился в штаб фельдмаршала Шереметева. За это время она верхом на лошади объехала все палатки офицеров, говоря им: «Друзья мои, мы находимся здесь в таких обстоятельствах, что можем либо спасти свою свободу, либо пожертвовать жизнью, либо сделать нашему врагу мост из золота. Если мы примем первое решение, то есть погибнем, защищаясь, то всё наше золото и наши драгоценности, будут нам не нужны. Давайте же используем их для того, чтобы ослепить наших, врагов и заставить их выпустить нас. Мы уже собрали кое-какие средства: я отдала часть своих драгоценностей и денег и готова отдать всё остальное, как только вернётся наш посланный, если, как я надеюсь, он преуспеет в своей миссии. Но этого не хватит, чтобы удовлетворить жадность людей, с которыми мы имеем дело. Нужно, чтобы каждый из вас внёс свою лепту». И так она говорила каждому офицеру в отдельности: «Что ты можешь мне дать, дай мне это теперь же. Если мы выйдем отсюда, ты будешь иметь в 100 раз больше, и я похлопочу о тебе перед царём, вашим отцом». Все были очарованы её обходительностью, твёрдостью и здравомыслием, и, каждый, вплоть до самого простого солдата, принёс ей всё, что мог. И в тот же момент в лагере воцарилось спокойствие, все воспрянули духом. Их уверенность возросла ещё больше, когда вернулся человек, которого она тайно посылала к Каймакаму. Он принёс ответ, что можно посылать к Великому везиру русского комиссара, имеющего полномочия вести мирные переговоры. Дело было вскоре завершено, несмотря на угрозы и интриги шведского короля, который, узнав о положении русских войск, самолично приехал в турецкий лагерь. Он говорил везиру во всеуслышание: «Противника нужно лишь бить камнями. Я требую от тебя только этого. Чтобы тебе выдали царя со всем войском, вплоть до последнего солдата, живыми или мёртвыми».

Женщина сия стала советоваться с генералами и вице-канцлером Шафировым, пока царь оставался у себя в шатре. Все они пришли к тому заключению, что надобно просить у турок мира и сподвигнуть царя на сей демарш. Вице-канцлер написал от имени своего повелителя письмо к великому визирю, а царица вошла с оным письмом в шатёр к Петру, несмотря на все его запреты, и после долгих умаливаний, возражений и слез добилась его подписи. Тогда, не мешкая, собрала она все свои драгоценности и все деньги, да ещё впридачу заняла кое-что у генералов. Соорудив изо всего набравшегося изрядный презент, она послала его помощнику великого визиря Осману-аге с письмом, подписанным московитским императором. Сам Балтаджи Мехмед поначалу держался с высокомерием визиря и победителя и ответил: «Пусть царь пришлёт ко мне первого своего министра, а потом посмотрим, что я смогу сделать». Шафиров не замедлил явиться с подарками, которые публично преподнёс великому визирю. Они были достаточно значительны, чтобы показать заинтересованность в нём, но не столь велики для подкупа.

Требование визиря первоначально заключалось в том, чтобы царь со всей армией сдался на капитуляцию. Шафиров ответствовал ему, что император через четверть часа нападёт на него и московиты скорее полягут все до единого, чем согласятся на столь позорные условия. Осман-ага присовокупил к словам Шафирова и свои увещевания.

Тогда визирь отправил в русский стан с ответом Черкес-Мехемед-пашу. Визирь писал, что он не прочь от мира, честного и выгодного для Турции.

Царица, по великой любви своей, следовала за супругом на берега реки Прута, и когда вся армия, вместе с обоими императорскими величествами, находилась там в самых стеснительных обстоятельствах, то она послала (одни полагают – без ведома царя, другие же – будто с тайного его согласия) к великому везирю гонца с предложением громадной суммы денег (которую она впоследствии и заплатила), если только он согласится заключить с царём договор.

Возможно, это и решило дело – утром визирь дал согласие на переговоры.

Когда великий везирь согласился на такую лестную для него просьбу и вошёл в переговоры (а позднее мудростью царя заключён был и мир), то он послал в русский лагерь своего уполномоченного, которому, между прочим, поручил попросить дозволение у царицы увидеть её, потому что везирь сомневался в её присутствии и не верил, чтобы женщина, из любви к своёму супругу, пустилась в такой опасный поход.

Об этом свидетельствовал сам Пётр, когда, короновавши её императрицей спустя уже двенадцать лет, вспоминал о важных услугах, оказанных ею при Пруте.

24 ноября 1714 года, награждая жену только что учреждённым им орденом Святой Екатерины, Пётр сказал, что орден этот «учинён в память бытности Ея величества в баталии с турками у Прута, где в такое опасное время не как жена (в смысле – женщина. – Е. А.), но как мужская персона видима всем была».

6 января 1723. Государыня очень умна, проницательна и дипломатична и через неё часто достигают успеха в очень трудных делах. Ея решимость никогда не покидать Царя в его походах, очень усилила ея влияние. Она даже спасла армию Государя, которой она часто доставляла отдых. Остановившись, однажды, на несколько часов отдохнуть во время сильных жаров, он приказал своим войскам идти далее, но при пробуждении нашёл их на том же месте. Он спросил, какой генерал отменил его приказания. «Это я, сказала, входя, Государыня. Ваши люди измучились бы от жары и жажды, в то время как их Монарх, за котораго они так великодушно жертвуют своею жизнью, пользуется отдыхом, столь необходимым и для них».

Как бы то ни было, послан был к визирю подканцлер Шафиров с обещаниями визирю 150 т. рублей, а другим турецким чинам обещаны меньшие суммы. Шафирову дано было полномочие заключить условия мира. Визирь и турецкие чиновники сообразили, что хотя бы они могли уничтожить русское войско, но все-таки не иначе как с большою потерею собственных воинов. Мир постановлен был при Пруте на таких условиях: Пётр уступал Азов со всем побережьем, обязываясь срыть основанные там русские городки, и обещал не мешаться в польские дела, а шведскому королю предоставлял свободный проход в его отечество.

Наконец договор был подписан, однако, без какого-либо упоминания о короле шведском. Граф Понятовский смог добиться от визиря только включения статьи о свободном возвращении Карла XII и, что самое странное, пожелания мира между царём и шведским королём. На сих условиях царь получал свободу уйти со всей армией при пушках, знамёнах и с обозом. Турки доставили ему продовольствие, и уже через два часа после подписания договора в московитском лагере было изобилие съестных припасов. Переговоры начались 21 июля и завершились 1 августа 1711 г.

Кошмар Прута кончился.

Вот так-то Екатерина и показала свой ум: она собрала все драгоценности – свои и двора – и заложила их за такую большую сумму, которая смогла заинтересовать великого визиря, и тем самым сумела достичь знаменитого Прутского мира, пожертвовав только Азовом на Понте Евксинском, который царь возвратил великому визирю.

Легко представить себе радость русских, когда они узнали о заключении мира; радость была тем сильнее, чем меньше было надежды на такой исход. «Если бы, – говорит один из служивших в русском войске иностранцев, – если бы поутру 12 числа кто-нибудь сказал, что мир будет заключён на таких условиях, то все сочли бы его сумасшедшим. Когда отправился трубач к визирю с первым предложением, то фельдмаршал Шереметев сказал нам, что тот, кто присоветовал царскому величеству сделать этот шаг, должен считаться самым бессмысленным человеком в целом свете, но если великий визирь примет предложение, то он, фельдмаршал, отдаст ему преимущество в бессмыслии».

С этого дня в русский лагерь стало поступать достаточное количество продовольствия. На следующий день хорошо снабжённая армия отправилась в путь к русской границе, куда она прибыла в достаточно хорошем состоянии, чтобы окончательно выбить шведов с Балтийского моря.

Можно представить, какое впечатление произвело поведение Екатерины на умы и сердца солдат! Вся русская империя воздавала должное её достоинствам и заслугам. Царь, бывший всё более и более очарованным её качествами, не мог их замалчивать и всенародно воздавал ей должное. Когда он вернулся в свои владения, то вознаградил её, объявив о своей женитьбе на ней, несмотря на её усилия, искренние или притворные, удержать его от этого намерения. И, чтобы оставить будущим поколениям память о той славе, которую она завоевала на берегах Прута, он учредил в её честь орден святой Екатерины, сделав её покровительницей этого ордена.

В воспоминание страшного прутского времени царица учредила от своего имени орден св. Екатерины, или орден Освобождения. В уставе ордена (24 ноября 1714 года) учредительница говорит: «Я возжелала утвердить вечную память сего знаменитого свобождения (при Пруте) и заблагорассудила учредить орден кавалерии. Помянутый орден называться будет Орден Свобождения».

11 декабря [1717 г.] праздновали Андреевский торжественный день… Царица также возложила на себя свой новый орден на этом празднике. Он состоял из белой ленты с надписью: «За любовь и верность Отечеству». Вспомнив об этом событии [Прутском походе] незадолго до праздника, царь пожелал, чтобы царица на всегдашнюю память об оном возложила на себя помянутый орден.

Начиная с этого времени он хотел, чтобы она сопровождала его повсюду, как во время военных походов, так и во время различных путешествий за пределы его владений. Вернувшись из поездки в Германию, где они вместе посетили несколько дворов, царь начал войну с Персией, и Екатерина следовала за ним повсюду. Она оказала ему столько значительных услуг, что, не зная, как её отблагодарить за это, он не нашёл иного способа, кроме как разделить с ней свою империю и свою власть, заставив весь мир признать её императрицей всея Руси.

Что касается до Царицы, то хотя Царь по-прежнему очень ласков к ней и нежно любит принцесс, дочерей ея, но она не имеет никакого влияния на дела, в которыя никогда не вмешивается. Все ея заботы посвящены старанию сохранить любовь Царя, отвлечь его насколько в ея силах от вина и от других излишеств, сильно подорвавших его здоровье, и смягчить его готовый разразиться над кем-нибудь гнев. Эта Государыня хорошо понимает, что может произойти, если она переживёт Царя, и старается создать своих креатур и заслужить любовь высших сановников. Говорят даже, что многие и любят её за ласковое обращение и за милосердие; но она знает, что все их заявления почтения и преданности делаются единственно благодаря абсолютной власти Монарха, и потому страстно желает видеть хоть одну из своих дочерей хорошо пристроенной и выданной замуж за какого-нибудь государя, который мог бы оказать ей покровительство.