Земноморье, пересмотренное и исправленное

В героических сказках нашего западного мира пол героя всегда определен: это мужчина.

Женщина может быть и доброй, и храброй, но за редким исключением – скажем, Спенсер, Ариосто, Беньян – в роли главного героя никогда не выступает. Женщины в героических сказках – явление побочное. Им никогда не достанется роль Одинокого рейнджера, всегда только роль Тонто. Женщины воспринимаются исключительно через отношения с главными героями-мужчинами и выступают либо в качестве матери героя, либо его жены, коварной соблазнительницы, возлюбленной, жертвы или просто служанки, которую, впрочем, можно иногда и спасти. Женщины сумели завоевать независимость и равенство в романе, но только не в героической сказке. От «Илиады» до «Песни о Роланде», от «Властелина Колец» и до нашего времени героическая сказка и ее современная форма, героическая фэнтези, оставались вотчиной мужчин: этакий огромный заповедник, где Беовульф пирует с Тедди Рузвельтом, Робин Гуд ходит на охоту с Маугли, а ковбой в одиночестве скачет навстречу закату. Вот уж действительно иной мир.

Поскольку героическая сказка повествует о мужчинах, она прежде всего озабочена упрочением или подтверждением мужественности своего протагониста. Это повествование либо о некоем квесте, то есть странствиях рыцаря в поисках приключений, либо о некоем конквесте, сражении, завершающемся победой героя, либо об испытании или состязании. В сюжет также включен некий конфликт и жертвоприношение. Архетипические составляющие героической сказки – это, разумеется, сам герой, зачастую совершающий ночное путешествие по морю, злая ведьма, раненый король, жадная мать, мудрый старец и так далее. (Все это, разумеется, юнгианские архетипы. Не пытаясь обесценить весьма полезную теорию Юнга, трактующую архетип как основную форму мышления, вполне можно заметить, что выделенные Юнгом архетипы – это в основном формы западноевропейского мышления, составляющие коллективного бессознательного в восприятии мужчины.)

Когда я начала писать героическую фэнтези, то хорошо знала, о чем писать. Мой отец пересказывал нам сюжеты из произведений Гомера, когда я еще даже читать не умела; всю жизнь я очень любила героические сказки и с удовольствием их читала. Это была моя собственная традиция, мои собственные архетипы, и среди них я чувствовала себя как дома. Во всяком случае, мне так казалось до тех пор, пока – в чудесную пору юности – не поднял свою безобразную голову секс.

В конце шестидесятых пришел конец длительному периоду, в течение которого художники и писатели были обязаны как бы не замечать гендерных различий, игнорировать их, делать вид, будто и сами не знают, к какому полу принадлежат. Многие десятилетия господствовало мнение, что автор, воспринимающий себя как женщину или как мужчину, непременно сужает рамки своего мировосприятия, ограничивая собственную принадлежность к человечеству в целом; а уж если ты пишешь по-женски или по-мужски, то вульгарно политизируешь свои произведения, обесценивая их и лишая универсальности. Искусству надлежало всячески преодолевать гендерные различия. Эта идея отсутствия половой принадлежности, или андрогинности, стала, по словам Вирджинии Вулф, основным условием развития ума для величайших представителей искусства. Для меня же это было требующим внимательного отношения важнейшим и постоянным идеалом.

Но дело в том, что в противовес этому идеалу мужчины, ответственные за критику и возглавлявшие университеты и колледжи, как, впрочем, и само общество, уже успели создать некие вполне мужские определения и самого искусства, и гендерных различий. Конечно же, определения эти обсуждению не подлежали. Собственно, даже сами литературные нормы обрели гендерный характер. Произведения писателей-мужчин обладали весьма широкими возможностями, в них границы между полами можно было и нарушить; тогда как произведения писателей-женщин при подобных попытках неизменно попадали в ловушку. Интересно, а почему это я пользуюсь прошедшим временем?

Таким образом, единственная возможность достигнуть того, чтобы твои произведения воспринимали как нечто стоящее над политикой и универсально-человечное, – это писать книги по-мужски. Пишущий по-мужски и согласно мужским стандартам о том, что является универсально человечным, – это всегда хороший писатель, обладающий должной свободой и всяческими привилегиями; ну а те, что пишут по-женски, – это практически маргиналы. Мужское суждение об искусстве было определяющим; женское восприятие и женские предпочтения считались не только вторичными, но и второсортными. Вирджиния Вулф предупреждала: произведения писателей-женщин никогда не будут оцениваться адекватно, если параметры оценок будут продолжать устанавливать и защищать мужчины. И в настоящее время все примерно так же, как и шестьдесят лет назад.

Но в таком случае, если искусство – и даже сам язык – женщинам не принадлежит, то им остается только брать это взаймы или же попросту красть. Значит, le vol! Тем более что женщины так легковесны, так непостоянны. Так безответственны. Украдут, не задумываясь, аки тать в ночи. Воровки. Ведьмы. Фьюить – и улетели на своих метлах!

Да и с какой стати мужчинам слушать какие-то краденые истории, если они не имеют отношения к вещам, важным и для мужчин, то есть к их собственным, мужским деяниям? Вот детям – даже детям мужского пола – женщин послушать, конечно, стоит. Это, собственно, часть женских обязанностей – рассказывать детям сказки и истории. Не бог весть какая важная работа, зато важны сами истории. Ведь это истории о героях.

От общего к частному: поскольку мои книги о Земноморье были изданы как книги детские, то и сама я исполняла чисто женскую роль. И пока я вела себя хорошо и соблюдала все правила, мне был открыт свободный доступ в царство героев. Мне это ужасно нравилось, и я никогда не задумывалась, на каких условиях мне этот свободный доступ разрешен. Теперь же, понимая, что даже в волшебной сказке никуда не деться от политики, я оглядываюсь назад и вижу, что в своей работе я отчасти следовала установленным мужчинами правилам, то есть писала как некий искусственный мужчина, а отчасти эти правила нарушала и опровергала, то есть действовала как некая несознательная революционерка. Позвольте пояснить: это отнюдь не покаяние и не просьба о прощении. Мне мои книги нравятся. В пределах дозволенной мне свободы я была совершенно свободна, и писала я хорошо, а ниспровержение вовсе не обязано быть самоочевидным, если оно является достаточно эффективным.

Но в какой-то степени я заданные пределы все же нарушала. Например, следуя незыблемому консерватизму традиционной фэнтези и придав Земноморью характер некоей застывшей социальной иерархии – короли, лорды, купцы и крестьяне, – я все же делала всех «хороших парней» очень смуглыми или даже совсем чернокожими. Белокожими у меня были только злодеи. Я видела свою миссию в том, чтобы соблазнить белых читателей, заставить их ассоциировать себя с моим темнокожим героем, почувствовать себя в его шкуре и лишь потом обнаружить, что шкура-то темновата. Мне казалось, что это мой небольшой мятеж против расовой дискриминации. И только теперь я понимаю, что моя борьба с расизмом зашла несколько дальше, чем мне представлялось, ибо, сделав своего героя темнокожим, я уже выставила его за рамки всей европейской героической традиции, которая требует, чтобы центральный персонаж всегда был не только мужчиной, но и мужчиной, принадлежащим к белой расе. А я вывела в своих романах какого-то аутсайдера, Другое Существо – вроде женщины, вроде меня самой.

(Между прочим, на обложках романов о Земноморье практически невозможно увидеть темнокожего человека; издатели настаивают: обложка с изображением чернокожего «убивает продажи», и запрещают художникам изображать главного героя темнее, чем просто загорелым. Посмотрите на обложки романов Элис Уокер или Полы Маршалл, и поймете, сколь сильно это табу. По-моему, не менее сильно оно повлияло и на восприятие Геда большинством читателей.)

В первой книге, в «Волшебнике Земноморья», у меня была «ванильная» злодейка, но уже в следующей, в «Гробницах Атуана», главной героиней стала белокожая девушка. А почему так получилось, я и сама толком не знаю. Наверное, потому, что в первой книге жители Каргада у меня белокожие и я была просто вынуждена придерживаться заданных параметров; а может, мне просто не хватило смелости сделать свою героиню дважды иной.

В романе «Гробницы Атуана» Ара/Тенар не герой, а героиня. Эти два слова весьма отличаются друг от друга как по смыслу, так и по значимости, что на самом деле является поистине чудесной иллюстрацией того, как гендерные ожидания отражаются/создаются с помощью чисто лингвистических приемов.

Тенар, главная героиня романа, в своих действиях отнюдь не свободна. Сложившаяся вокруг нее ситуация – это ловушка. И когда появляется герой, Гед, Тенар становится как бы приложением к нему. Без него ей из Гробниц Атуана не выбраться.

Однако – и этот факт многие критики попросту игнорируют – ведь и Геду без нее из Гробниц тоже не выбраться. Они оказываются взаимозависимыми. Я сознательно определила место героя в сюжете как зависимое, а не автономное. А вот героини всегда оказываются зависимыми, а не автономными – даже какая-нибудь Фиделио. Они действуют только вместе с мужчиной или ради него. Таким образом, я несколько изменила роль мужчины, но отнюдь не роль женщины. Тогда я еще не додумала до конца, какой могла бы быть настоящая героиня романа.

Ничего удивительного; где в первых трех книгах о Земноморье женщины? В первом и третьем романе женщин среди главных героев нет вообще, да и во всех трех протагонист – в точном соответствии с этим словом – определенно мужчина.

Различные сообщества мужчин в Земноморье определяются как могущественные, активные и автономные, тогда как единственное сообщество женщин – на острове Атуан, – судя по описанию, полностью подчиняется далеким правителям-мужчинам; в целом общество Земноморья – это общество закрытое и статичное. Здесь не может произойти никаких перемен, здесь даже сделать ничего нельзя, пока не появится некий мужчина. Герой и героиня «Гробниц» полностью зависят друг от друга, стремясь вырваться из ужасного подземелья, однако действие начинает развиваться только с выходом на сцену мужчины.

И во всех трех книгах фундаментальная власть и могущество – владение магией – находятся в руках мужчин и только мужчин; причем только тех мужчин, которые, соблюдая обет безбрачия, никогда не вступают в половую связь с женщинами.

Женщины в Земноморье тоже обладают определенными магическими знаниями и умениями и даже способны входить в контакт с Темными Силами Земли, но ни волшебниками, ни магами им никогда не стать. Некоторые из них знают, правда, несколько слов из Древнего Языка, дающего магическую власть, но по-настоящему никто и никогда их этому языку не учил – во всяком случае, никто из тех мужчин, что действительно Древним Языком владеют. И в Школе Волшебников на острове Рок никаких женщин, разумеется, нет. Женщине в лучшем случае отводится роль деревенской колдуньи. Как, впрочем, и в худшем случае, ибо не раз и не два жители Земноморья вспоминают поговорку: «Слабый, как женские чары, опасный, как женские чары».

Итак, никаких женщин в университете, никаких женщин во власти – таково положение вещей и в рекламном раю сигарет «Мальборо». И никто ни слова об этом не сказал, когда первые книги о Земноморье увидели свет.

Традиция, внутри которой я существовала, создавая эти книги, была велика и сильна. Красота традиции, приверженцем которой ты являешься, в том, что она как бы сама тебя несет. Она летит вперед, и ты, сидя на ней верхом, летишь с ней вместе, и, ей-богу, очень трудно помешать ей нести тебя, ведь она гораздо старше, больше и мудрее, чем ты. Она обрамляет твое мышление и вкладывает в твои уста крылатые слова. Если же ты откажешься ее оседлать, то будешь вынужден, спотыкаясь, тащиться на своих двоих; а если попытаешься выразить словами некую собственную мудрость, то мгновенно утратишь всю былую чудесную плавность речи. В родной стране ты почувствуешь себя иностранцем, который поражен и встревожен увиденным вокруг, но не знает толком ни куда ему идти, ни как заговорить с окружающими, сохранив при этом былое достоинство.

Женщине вообще трудно и говорить, и писать с достоинством – если она, разумеется, не предпочтет остаться в рамках своей традиционной роли, – поскольку достоинство по-прежнему даруется и поддерживается теми институтами и традициями, которые созданы мужчинами (таков, например, и этот удивительный средневековый университет, в котором мы уже неделю гостим и на августейшие лужайки которого Вирджинии Вулф даже ступать было запрещено). Женщина в качестве королевы или премьер-министра может некоторое время исполнять мужскую роль, но это ничего не меняет. Власть, как и достоинство, остается в руках мужчин. Это непреложный факт. И мои фантастические романы должным образом об этом факте сообщили.

Но разве фантастика только и делает, что сообщает о неких фактах?

Насколько я знаю, читатели трилогии, как и критики, никогда не ставили под сомнение мужественность Геда. Он всеми воспринимался как человек в высшей степени мужественный. И все же его жизнь была абсолютно лишена секса. Это, разумеется, традиционно для героической сказки: для проформы герой может, конечно, иметь некую невесту, которая и достанется ему в качестве финального вознаграждения, но от истории Самсона и Далилы, Мерлина и Нимуэ (она же Озерная фея или Дама Озера) и вплоть до военных произведений нашего века сексуальность героя показана не как доблесть, а как слабость. Сила заключается в воздержании – в том, чтобы избегать женщин и замещать сексуальное влечение абсолютно несексуальными, дружескими мужскими узами.

Подтверждение мужественности в пределах героической сказки связано с полным обесцениванием женщин. Прикосновение женщины – в любом смысле – таит угрозу мужественности героического протагониста.

К началу семидесятых, когда я закончила третью книгу о Земноморье, начали ставить под вопрос практически все традиционные определения и оценки мужественности и женственности. Я и сама не раз это делала – в других своих книгах. Читательницы часто удивлялись, почему это все мудрецы на острове Рок мужского пола? Художника или писателя, который оказался выше гендерных различий, считали человеком, прячущимся под плащом. Ни один серьезный писатель не мог или не смог бы продолжать притворяться бесполым. Вот и я тоже не смогла продолжать свою героическую сказку, пока не сражусь – как женщина и как творческая личность – с ангелами феминистского сознания. Мне понадобилось немало времени, чтобы получить их благословение. Уже в начале 1972 года я понимала, что мне следует написать четвертую книгу о Земноморье, однако лишь через шестнадцать лет я как следует поняла, как ее нужно писать.

Эта четвертая книга, «Техану», начинается там же, где закончилась трилогия: в том же иерархическом обществе, где правят исключительно мужчины, но теперь мы воспринимаем этот мир глазами женщины, а не с точки зрения псевдобесполого представителя мужской героической традиции. На этот раз вполне определенная гендерная точка зрения и не скрывается, и не опровергается. Согласно бесценному высказыванию Адриенны Рич, я подвергла Земноморье «полной ревизии».

Чуть ранее, выступая на этой конференции, Джилл Пейтон Уолш высказала предположение, что в «Техану» я «налагаю епитимью». Будучи человеком безнадежно светским, я бы предпочла назвать это неким утверждающим действием. За свою писательскую жизнь я пережила настоящую революцию, поистине великую и продолжающуюся до сих пор. Когда твой мир переворачивается с ног на голову, ты просто не можешь продолжать думать по-прежнему. То, что казалось невинностью, теперь выглядит как безответственность. А потому и все остальные твои представления в связи с новым видением должны быть пересмотрены и исправлены.

В «Гробницах Атуана» Тенар существует в неком отдельном мирке, маленькой пустынной общине, состоящей из женщин и евнухов; ничего иного она не знает. Подобная декорация отчасти служит метафорой «невинности», издавна считающейся главным достоинством девушки, ее основной добродетелью, virtue (между прочим, в этом слове тот же корень «vir», что и в слове «virile», «мужской, мужественный», так что основная ценность девушки заключается в ее ценности для мужчины). И книга, как и невинность Тенар, заканчивается, как только она оказывается в широком мире, мире мужчин и их деяний. А в «Техану» Тенар прожила в этом мире уже много лет и хорошо понимает, какую роль, выбранную ею самой, она в нем играет. Решив уйти от мага Огиона, ее хранителя и наставника в области мужских знаний, она предпочла участь жены простого фермера. Почему? Может, она искала неких иных, темных знаний? Так ли женственно она себя повела, подчинившись обществу, которое оказывает сопротивление любой одаренной и независимой женщине?

Тенар, безусловно, считает себя независимой и ответственной; она готова принимать решения и действовать. А раньше она и от власти не отказывалась. Однако в том, как она все это – способность принимать решения, действовать и распоряжаться властью – воспринимает, нет ничего героического в том смысле, как это определяется мужчинами. Ее действия и выбор не подразумевают ни захвата власти, ни доминирования над другими и, похоже, не влекут за собой великих последствий. Это ее частные, личные решения и действия, предпринятые в рамках ее существующих в данный момент отношений с другими людьми. Тем, кто все еще верит, что общественное и личное могут быть отделены друг от друга, что существует, во-первых, огромный мир мужчин, войн, политики и бизнеса, а во-вторых, маленький мирок женщин, детей и личных взаимоотношений и что оба эти мира действительно не пересекаются и существуют совершенно отдельно друг от друга, причем один из них исключительно важен, а второй нет – так вот, этим читателям выбор Тенар покажется глупым, а ее история, увы, абсолютно не героической.

Конечно, если мы откажемся от аксиомы «все поистине важное создано мужчинами» и от ее естественного следствия «все, чем занимаются женщины, важным не является», то уже пробьем существенную дыру в доспехах героической сказки и через эту дыру может вытечь довольно много крови. Мы, например, можем лишиться всевозможных квестов, состязаний, поединков и завоеваний, используемых как основа сюжета; в жертву может быть принесен даже такой ключевой момент, как победа над врагом или его уничтожение в конце истории; претерпеть серьезные перемены могут даже архетипы. Могут, например, появиться старцы, которые мудростью отнюдь не отличаются, или ведьмы, в которых нет ни капли злобы, или матери, которые не пожирают и не убивают собственных детей. В таком новом повествовании может не оказаться даже всенародной победы добра над злом, ибо в том новом мире еще не решен вопрос о том, что хорошо, а что плохо, что важно, а что не важно, и совершенно не ясно, будет ли этот вопрос вообще когда-либо решен. Даже право судить в этом мире уже не является прерогативой исключительно мужчин-мудрецов. И тамошняя история – это уже рассказ не только о великих деяниях мужчин. И некоторые моменты, связанные с принятием важных решений или выбором пути, могут показаться обществу неясными и быть восприняты без восторга или вовсе отвергнуты.

На самом деле первый героический поступок Геда в «Волшебнике Земноморья» был как раз героизмом такого рода – он совершил его по личному выбору, практически в отсутствие свидетелей и без последующего воспевания в песнях. И все же он был вознагражден, причем вознаграждение последовало незамедлительно: он обрел магическое могущество. И могущество это со временем невероятно усилилось. Гед был на пути к посту Верховного Мага Земноморья. Тогда как действия Тенар не получают в Земноморье ни признания, ни награды; их итог весьма сложен и неясен.

Возможно, именно это отсутствие аплодисментов, непризнание важности ее поступков и привело некоторых критиков к утверждению, что в романе «Техану» все мужчины изображены слабыми или зловредными. Там, конечно, имеется парочка очень неприятных злодеев, но чтобы все мужчины? А как насчет Огиона? Хотя умирать – это, конечно, тоже в некотором роде проявлять слабость, но, по-моему, Огион и этот финальный период своей жизни преодолевает весьма достойно. А что касается молодого короля, то он, во-первых, спасает Тенар от преследователя, в точности как и должен поступать истинный герой, а во-вторых, совершенно ясно, что Лебаннен станет отличным правителем и даже в своем роде новатором. Некоторые читательницы весьма яростно возражали против того, что сын Тенар изображен таким эгоистичным и грубым. А что, разве все сыновья на свете так уж хороши? Абсолютно все добры, мудры и щедры? В слабостях сына Тенар обвиняет прежде всего себя (как это делает любая женщина!), а я обвиняю то общество, которое испортило парня, наделив его незаслуженной властью над матерью. Хотя, возможно, его характер несколько улучшится, да и мировоззрение изменится после того, как ему придется какое-то время вкалывать на ферме в одиночестве. И вообще, почему это мы вечно ожидаем от сына большего, чем от дочери?

А вот что касается Геда, то он действительно потерял свою работу. За это мы всегда наказываем мужчин очень жестко. А уж если твоя работа – быть героем, то, раз ты ее потерял, ты, конечно же, и впрямь слабак и последний негодяй.

В «Техану» добродетели Геда больше уже не являются традиционными добродетелями героя-мужчины – могуществом, проявляющимся в доминировании над другими, невероятной силой и неуязвимостью, а также щедростью человека богатого. Традиционные маскулинисты не желают, чтобы мужской героизм подвергали ревизии и оставляли без награды. Не желают, чтобы героев можно было отыскать среди домашних хозяек и пожилых козопасов. И уж чего они точно даже допустить не хотят, так это чтобы герой волочился за взрослыми женщинами.

До сих пор о сексе в Земноморье не было даже упоминаний. А потому моим рабочим названием для романа «Техану» стало выражение «Лучше поздно, чем никогда».

Тенар всегда любила Геда и знала это, но не могла понять, почему именно сейчас, впервые, в ней пробудилась настоящая страсть. Ее подруга – ведьма Мох – объясняет ей: волшебники отказываются от одной великой силы, то есть секса, дабы обрести другую великую силу: магическое могущество. Они сами налагают на себя постоянно действующее заклятие воздержания, что отчасти сказывается и на всех тех, с кем волшебникам приходится иметь дело. «Почему же я этого не знала?» – удивляется Тенар, и тетушка Мох со смехом объясняет, что настоящее магическое заклятие тем-то и хорошо, что человек не подозревает, что оно на него уже действует. Магия просто есть, как есть и многие другие вещи. Но когда Гед утрачивает свою магическую силу, на него перестает действовать и заклятие воздержания и – нравится это читателям или нет – он вновь становится мужчиной. Тетушка Мох, правда, считает, что это очень смешно.

Но тетушка Мох – просто грязная старуха, прожившая жизнь в свое удовольствие. По всей видимости, ведьмы вовсе не обязаны давать обет безбрачия. Столь великой жертвы они не приносят. И возможно, их сексуальность даже усиливает, подпитывает имеющиеся у них магические способности. Впрочем, этот вопрос не совсем ясен. На самом деле даже любопытно, как мало известно о ведьмах, проживающих в Земноморье, – даже самим ведьмам, даже мне, автору книг об этом мире! Такое ощущение, словно тамошние Мудрецы, воспользовавшись данной им властью в собственных интересах, постарались держать в тайне от женщин любые магические знания и умения. Обычно женская работа – это ведение домашнего хозяйства, поддержание порядка и чистоты, приготовление пищи, шитье и стирка одежды для членов своей семьи, забота об умирающих, соблюдение похоронных ритуалов и так далее; короче говоря, это отнюдь не архиважные проблемы жизни и смерти, и вряд ли женским делам суждено стать частью Истории или хотя бы простого повествования. То, что делают женщины, незаметно. (Кстати, поскольку Мудрецам на острове Рок приходится обходиться без женщин, они сами вынуждены делать всю эту незаметную, невидимую женскую работу вроде починки одежды или мытья посуды, и мне, как и тетушке Мох, это кажется достаточно забавным. Мне это даже удовольствие доставляет. Я, например, была тронута и обрадована, узнав, что Гед куда лучше меня умеет чинить одежду и штопать носки.)

Старая Мох – вовсе не революционерка. Ей внушили, что важны лишь деяния мужчин. И она эту идею полностью разделяет и поддерживает, хоть и выражается несколько двусмысленно: «Наша, женская сила с виду вроде как слабее, меньше, чем у них. Зато она куда глубже. Она как бы вся из одних корней. Как старый кустик черники. А сила волшебника похожа на высокую ель, самую высокую в округе, мощную – да только во время бури самые высокие деревья как раз и валятся первыми. А вот кустик черники вырвать не так-то просто». Боюсь, тетушка Мох такой же эссенциалист, как Аллан Блум. Но поскольку в этой конкретной книге, то есть в «Техану», ведьме говорить позволено, уже одно лишь ее присутствие извращает и героическую традицию, и ее правила. Если женщина может и сексом заниматься, и магией владеть, то почему этого не могут мужчины?

Предельная сдержанность, полное воздержание, отказ от сколько-нибудь близких отношений с другими людьми. В этом царстве мужского могущества нет места взаимозависимости мужчин и женщин. Мужественность – по Зигмунду Фрейду и Роберту Блаю, а также канонам героической сказки – достигается и оценивается в зависимости от уровня независимости мужчины от женщин. Связь обрублена. Отношения героического мужчины с женщинами ограничены искусственным кодом рыцарства, в том числе и поклонением некоему объекту, имеющему форму женщины. Женщины в таком мире – это уже не совсем люди, ибо лишены человеческих качеств с помощью прекрасного, достойного всяческого уважения заклятия – заклятия, которое другой стороной вполне может восприниматься и как проклятие.

Мир, в котором мужчины воспринимаются как личности независимые и реальные, а женщины – всего лишь как не-мужчины, – это отнюдь не царство фантазий. Нечто подобное существует в любой армии мира. Это легко обнаружить и в Вашингтоне, округ Колумбия, и в Токио на Центральной бирже. Это присутствует и в центральном офисе любой крупной корпорации, и в любом государственном исполнительном органе, и в правлении университета. Это канон английской литературы. Это основа нашей политики. Это тот мир, в котором и я жила, когда писала первые три книги о Земноморье. Да, и я жила под воздействием того самого заклятия или проклятия. Почти всегда большинство женщин существовали – и существуют – под его воздействием. Миф о мужчине-одиночке (или мужчине, живущем наедине со своим богом) – это очень старый, очень распространенный и очень могущественный миф. Он и до сих пор имеет над нами власть.

Но благодаря пересмотру взаимоотношений между полами – это явление было названо феминизмом, – мы теперь можем воспринимать этот миф именно как миф, как некую конструкцию, которую можно подвергнуть пересмотру и переделке, как некую идею, которую можно перерешить, сделав ее более честной, более соответствующей истине.

Правило может оказаться несправедливым, однако его приверженцы могут быть людьми вполне справедливыми. В этом университете, куда Вирджинии Вулф было запрещено даже входить, преподавал великий Толкин. Да и маги острова Рок были людьми честными и справедливыми, старавшимися разумно использовать обретенное волшебное могущество и по мере сил сохранять Всемирное Равновесие. Когда Тенар впервые оказалась на острове Гонт, она стала жить у одного очень мудрого старого мага, Огиона, в качестве его ученицы. Разве он не научил бы ее всему, что знает сам? Разве не передал бы ей умение пользоваться волшебным могуществом? Ну, наверняка мы этого не знаем, потому что Тенар дальше учиться у него не стала. И, не доучившись, ушла от Огиона, чтобы стать… никем – просто женой и матерью. А теперь, когда она всего лишь стареющая вдова, ей не позволяют даже хозяйничать на собственной ферме. То есть она даже хуже, чем никто. Что это, жертвоприношение? И если да, то с какой целью принесена жертва?

Сделка, заключенная Гедом, представляется более понятной. В третьей книге, «На последнем берегу», он жертвует своим волшебным могуществом во имя победы над неким смертным воплощением зла. Победу он одерживает, но ценой утраты своего героического «я». Как Верховный Маг он мертв. И в «Техану» он уже предстает перед нами слабым, больным, погруженным в депрессию, вынужденным скрываться от врагов. Теперь он в лучшем случае способен быть подсобным рабочим на ферме, хорошо умеющим управляться с вилами. Читатели, желающие видеть в нем альфа-самца, крайне разочарованы. Они с большим сомнением относятся к понятию силы, которое не включает в себя всевозможные состязания, победоносные войны и беспрекословное подчинение со стороны окружающих.

Очевидно, именно необходимость подчинять себе других и претила Тенар, когда она решила оставить занятия магией и покинула Огиона. Возможно, Огион, будучи сам весьма необычным магом, магом-диссидентом, магом-бродягой, не принадлежащим ни к одной властной группировке, все же до конца разделил бы с Тенар те знания, которыми владел сам, но даже если бы иерархия Мудрецов впоследствии и приняла бы эту женщину в свои ряды (что представляется весьма сомнительным), то ей-то самой их власть и могущество были явно ни к чему. Ей хотелось свободы.

Тенар не одобряет жертвоприношений, хоть и говорит, что Ару учили: «Для того чтобы быть могущественной, нужно приносить жертвы. Себя и других людей. Сделка такая: отдай – и получишь. И не могу сказать, что это так уж неверно. Но душе моей тесно в этих рамках – око за око, зуб за зуб, смерть за жизнь… Есть некая свобода за пределами этого порядка. За пределами неизбежной расплаты, неизбежного возмездия, неизбежного искупления – за пределами всех сделок и всякого равновесия сил, – там, за пределами всего этого существует свобода…» И она ничего не умертвила в себе, чтобы обрести эту свободу. Все ее прежние «я» живы: и маленькая Тенар, и юная жрица Ара, которая по-прежнему думает на каргадском языке, и Гоха, фермерская жена и мать двоих детей. Тенар целостна, но не уникальна и отнюдь не идеально чиста. Жертвенная идея необходимости умереть, дабы потом возродиться, ей не подходит. Как раз наоборот. Она сама рождает новое – дает жизнь и своим детям, и своим новым «я». Она не возрождается; она вынашивает и рожает новых людей. Слово «rebearing», «повторное вынашивание и рождение», может, наверное, показаться здесь странным. Мы думаем о рождении пассивно, как если бы все мы были младенцами или мужчинами. Требуется некоторое усилие, чтобы представить себе не возрождение, а активное воспроизведение чего-то нового, как это делают матери, рожая очередного ребенка, и постараться воспринимать этот процесс не с точки зрения яблока, а с точки зрения яблони.

Но что для Тенар значит свобода? Это весьма условная вещь. Живет она одна. И однажды ночью ее дом окружают мужчины, которые собираются изнасиловать ее и отнять у нее ребенка. Охваченная паникой, она чувствует себя жертвой и мечется от двери к окну. И лишь когда страх перерастает в бешеный гнев, она хватает нож и настежь распахивает дверь. Но только Геду дано довести свою мужскую роль до конца, и в итоге он закалывает ножом одного из насильников. С другой стороны, Гед оказался втянут в эту схватку лишь благодаря своей гендерной принадлежности, как, впрочем, и затеявшие ее негодяи. А реакция Тенар на нападение оказалась всего лишь ответной – тоже в связи с ее гендерной принадлежностью. Так что ни Гед, ни Тенар в своих действиях истинной свободой не руководствуются, хотя оба, безусловно, действуют.

В конце книги они сталкиваются с защитниками старой традиции и оказываются беспомощны, поскольку оба отреклись от героизма этой традиции. Ни магия, ни знания и опыт, ни то, кем они оба были прежде, не поможет им выстоять против чистого зла, воплощенного в узаконенной власти. Их сила и спасение должны прийти извне и не быть связанными с имеющимися институтами и традициями. Это непременно должно быть нечто новое.

Последнее свое дитя Тенар родила не сама; она обрела его в огне и выбрала сердцем. Эта малышка – изнасилованная, избитая, брошенная в костер с изуродованной рукой и выбитым глазом, – сама чистота, хотя и в определенном смысле этого слова сама персонифицированная беспомощность: обездоленное дитя, с которым обошлись поистине бесчеловечно, сделав ее другой. Она и стала ключом к моей четвертой книге. Пока я не увидела Терру, пока она сама меня не выбрала, никакой книги не получалось. Я не способна была увидеть всю эту историю целиком, пока мне не удалось посмотреть на нее глазами Терру. Но которым из ее глаз – зрячим или слепым?

В одном рассказе, который я написала незадолго до «Техану» и который назывался «Бизоны-малышки, идите гулять» (Buffalo Gals, Won’t You Come Out Tonight), девочка по имени Майра выживает после падения самолета в пустыне штата Орегон и ее находит койотиха – оказывается, что это та самая Койотиха-прародительница, которая, согласно представлениям местных жителей, и создала весь мир, а потом постепенно превратила его в нечто совершенно невообразимое. Во время катастрофы Майра ослепла на один глаз. Соседи и друзья Койотихи – Сойка, Гремучка и кое-кто еще – исполняют ритуальный танец, во время которого вставляют девочке в глазницу искусственный глаз из шарика сосновой смолы, а Койотиха хорошенько его вылизывает, и глаз начинает прекрасно видеть. А Майра обретает загадочное свойство – нечто вроде двойного видения. Жилища лесных зверей представляются ей не норами и логовами, а маленькой деревушкой. Койотиха предстает в виде очень худой женщины в синих джинсах с седеющими светлыми волосами и целой толпой никуда не годных бойфрендов, а Конь – в виде прекрасного мужчины с длинными волосами, и так далее. И хотя все эти животные знают, что она человек, они все же воспринимают ее как свою соплеменницу – Койотиха видит в ней щенка; Конь – молодую веселую кобылу; а Филин, который вообще на Майру особого внимания не обращает, воспринимает ее как яйцо. Но когда Майра добирается до тех мест, где обитают человеческие существа, она видит – одним глазом, зрячим – всего лишь какой-то город вроде того, в каком и сама выросла: улицы, дома, дети в школьной форме. А другим своим глазом – новым, приобретенным в дикой природе – она видит некую чудовищную дыру в ткани Вселенной, и туда, в эту пустоту, бурным потоком устремляется время, и все вокруг начинает рассыпаться, разваливаться, разъединяться. Под конец Майра вынуждена вернуться назад и жить со своим собственным народом, но она все же спрашивает у Бабушки Паучихи, можно ли ей оставить себе тот новый глаз из смолы, и Паучиха отвечает «да». Так что девочка, возможно, и дальше сохранит способность видеть оба мира.

В романе «Техану» есть такой эпизод: однажды сухим ветреным утром Тенар расчесывает свои густые волосы, и они трещат под гребнем, из них даже искры сыплются, и одноглазая девочка Терру это замечает. «Из тебя огонь вылетает, – сказала Терру то ли со страхом, то ли с восхищением. – По всему небу разлетается!»

Именно в этот момент Тенар впервые задала себе вопрос: а какой ее видит Терру? Каким она видит этот мир? И ей стало ясно, что она никогда не сможет узнать, что именно видит человек тем глазом, который у него выжгли. Она вновь вспомнила слова Огиона – «ее будут бояться», но сама по-прежнему никакого страха перед девочкой не испытывала. Она лишь стала еще более яростно расчесывать волосы, чтобы искры от них во все стороны летели, и снова услышала негромкий и хрипловатый, но такой радостный смех Терру.

А вскоре после этой сцены Тенар и сама переживает некий момент двойного видения, когда ей кажется, будто своим правым и левым глазом она видит совершенно разные вещи. Она заходит в гости к одному деревенскому старику, у которого на стене висит прекрасный расписной веер; на одной стороне веера изображены фигуры лордов и знатных придворных дам, а другая его сторона обычно спрятана от чужих взглядов и повернута к стене; и вот что видит на второй стороне веера Тенар:

«Дивное зрелище разворачивалось перед ней. Тонкий и бледный рисунок на пожелтевшем шелке – драконы бледно-красного, голубого, зеленого цвета, и все они двигались, собирались в стаи среди облаков и горных вершин, точно так же, как собирались вместе люди на оборотной стороне веера.

– Подними его повыше и поднеси к свету, – сказал старый Фан.

И тут она увидела обе стороны одновременно, обе картины, как бы слившиеся воедино благодаря свету, проникавшему сквозь тонкий шелк; горные вершины и облака совпали с башнями столицы, мужчины и женщины стали крылаты, а драконы смотрели с рисунка человеческими глазами.

– Видишь?

– Вижу, – прошептала она».

Что же это? Двойное видение? Две вещи, воспринимаемые как одна? Чему может незрячий глаз научить глаз зрячий? Что такое дикие края? Кто такие драконы?

Да, драконы – это архетипы; форма мышления, способ познания действительности. Но эти драконы не похожи ни на того земляного червя, с которым сражается святой Георгий, ни на воздушную армию китайского императора. Я не европейка, не азиатка и не мужчина. Эти драконы принадлежат Новому Свету, Америке, и обладают той фантастической внешностью, которая создана моим воображением, воображением старой женщины. По-моему, те, кто занимается мифопоэтикой, заблуждаются, используя архетип как некую застывшую матрицу. А вот если мы будем воспринимать его как средоточие неких жизненных возможностей, он станет для нас гидом в мире таинственного. Полнота, точнее, заполненность – вещь чудесная, но главная ее тайна в пустоте, как говорил великий Лао-цзы. Драконы Земноморья и сейчас остаются для меня существами таинственными.

В первых трех книгах я полагала, что драконы – это прежде всего воплощение дикости. То, чем никто не владеет. Повелителем драконов назывался не тот, кто приручил драконов – приручить драконов никому не под силу, – а тот, на кого, по словам Геда, драконы будут обращать внимание. Но и сам он, будучи повелителем драконов, не мог смотреть на них в упор; во всяком случае, в глаза им посмотреть не решался. Это было хорошо известное всем правило: человек не должен смотреть в глаза дракону.

В первой книге о Земноморье мы мимолетно повстречались с молодой девушкой, носившей на запястье в качестве браслета крошечного дракончика; и дракон соглашался временно служить ей украшением. Именно эту маленькую сценку я вспомнила, когда в четвертой книге Тенар довелось познакомиться с настоящим драконом – то есть достигшим полной своей величины. Правило она, разумеется, тоже знала, но ведь мужчиной-то она не была. Так что они с драконом внимательно посмотрели друг другу в глаза и сразу поняли, кто есть кто. И признали друг друга.

Этот важный эпизод как бы перекликается с той легендой, что рассказана в книге чуть раньше, – о тех далеких временах, когда драконы и люди были единым народом, о том, как и почему они разделились и как могли бы вновь объединиться.

А еще эта легенда соединяет европейскую традицию героической сказки с величайшими мифами индейцев, автохтонного населения Америки, о том, что во времена Созидания животные и люди были одним народом. Маленькая Майра из города Буффало, что в орегонской пустыне, обладает способностью какое-то время проводить в том воображаемом божественном царстве прошлого, потому что она еще ребенок, да к тому же удочерена койотом и стала девочкой-волчонком. Тенар в том времени, конечно, не живет, однако она с ним связана – потому и может смотреть в глаза дракону, потому и ставит свободу выше власти и волшебного могущества. Ее незначительность – это признак ее близости к дикой природе. То, что она, женщина, собой представляет, и то, что она делает, можно не замечать – это недостойно внимания мужчин и невидимо для них, особенно для тех, кто всем владеет и всеми управляет, для тех, кто облечен властью. Но именно поэтому Тенар свободнее любого из них; она может вступать в контакт с неким иным миром, с миром свободным, где все на свете можно изменить, переделать. И залог ее связи с этим миром, по-моему, в том, что она берет на воспитание ребенка, изувеченного в результате безответственной попытки применить силу и власть, а затем вышвырнутого из человеческого общества, ставшего изгоем, ставшего иным. Тенар для девочки Терру – мать-волчица.

А дракон Калессин в четвертой книге – это сама дикая природа; он и воспринимается не только как воплощение опасной красоты, но и как воплощение опасного гнева. Пламя, что вырывается из пасти дракона, пылает на каждой странице книги, соединяясь с пламенем человеческого гнева, жестокого гнева слабых, которые в бессильной ярости обрушивают свой гнев на тех, кто еще слабее, продолжая тем самым бесконечный круговорот человеческого насилия. Но пламя дракона как бы поглощает этот бессмысленный человеческий гнев, ибо что сделано неправильно и не может быть исправлено, должно быть удалено за пределы доступности». Нет никакой возможности исправить или отменить то, что совершили с маленькой Терру, а потому должен существовать некий иной способ жить дальше. Он, разумеется, не может быть легким и простым. Он требует рывка, прыжка. Он требует полета.

Так что дракон – это ниспровержение, революция, перемена; это уход за пределы старого порядка, порядка подавления, при котором мужчин учили владеть и доминировать, а женщин – тайно с ними сговариваться и подчиняться. Дракон – это дикая природа духа, дикая природа самой земли, восстающая против неправильного управления ею.

А еще драконы отвергают гендерные различия.

Терру, обожженная и чуть не сгоревшая в костре девочка, вырастет и станет настоящей представительницей своего пола, однако, с точки зрения жителей Земноморья, будет как бы лишена половой принадлежности, поскольку еще в раннем детстве ее изуродовали и изнасиловали, уничтожив тем самым ее главную добродетель и всю ее девичью красоту и привлекательность. И таким образом, у нее не осталось ни одного из тех качеств, которые хотят видеть в девушке мужчины. Все это было сожжено. Что же касается Геда и Тенар, то и они тоже истинные представители своего пола, однако начинают осознавать собственную сексуальность лишь во второй половине жизни, на грани старости, когда Геду это дает лишь последние всплески радости, а Тенар и вовсе почти ничего не дает, кроме скромного ощущения того, что она теперь бабушка. А вот драконы всякие половые различия полностью отметают. У меня и в более ранних книгах встречались драконы мужского и женского пола, но я так и не поняла, кем является Калессин, Старейший, – драконом или драконихой? Или, может, одновременно тем и другим? Или еще кем-то неведомым? Не знаю и предпочитаю этого не узнавать. Гендерные различия – это самая глубокая и прочная основа порядка подавления, который объявляет мужчину нормальным, активным и доминирующим членом общества, а женщину – неким иным существом, пассивным и подчиняющимся. Если вы хотите хотя бы представить себе, что такое свобода, то для начала нужно взорвать, разнести в клочки как мифы о половых различиях, так и мифы о различиях расовых. В моих книгах это делается с помощью упомянутых выше свойств – подчас тревожных, а иной раз даже безобразных.

О, говорят критики, какой стыд! Ле Гуин политизировала мир своей очаровательной фэнтези! Земноморью никогда уже не быть прежним!

Подтверждаю: не быть. Кстати, политики там и с самого начала хватало – той самой скрытой политики, свойственной героической сказке, которая опутывает вас столь прочными и незаметными чарами, что вы и понятия не имеете, что живете под их воздействием, пока от них не избавитесь. На этой конференции Йен Марк сделал очень простое и глубокое заявление о том, что иной мир фантастического произведения неизбежно отсылает нас к нашему собственному миру. И все тяжкие моральные недуги этого вымышленного мира – это наши с вами реальные недуги. Как и политика волшебной страны – это наша политика.

Своим «диким» глазом, подаренным ей животными, девочка Майра видит мир дикой природы так же хорошо, как и царство людей, и оба эти мира кажутся ей родным домом. Девочка Терру, глаз которой выжгло огнем, видит незрячим оком своей души столь же хорошо, как здоровым, уцелевшим глазом. Но где видится Терру ее настоящий дом?

В течение долгого времени мы смотрели на все только одним глазом. Мы лишили женский глаз способности видеть, заявив, что все равно он не видит ничего стоящего внимания, кроме детей и кухни, что он слишком слаб и близорук, что это вообще дурной, зловредный глаз. А ведь взгляд женщины – страшная вещь. Стоит ей посмотреть на мужчину, и тот надувается, как пузырь, становясь «в два раза больше самого себя» и полагая, что всего этого добился сам. С другой стороны, стоит женщине посмотреть на иного героя, и тот съеживается буквально на глазах. Съеживается до размеров самого обычного мужчины и становится просто человеком – другом, братом, любовником, мужем, сыном. Женщина и на дракона посмотреть может, и дракон на ее взгляд ответит. Свободная женщина и дикая тварь будут просто смотреть друг на друга, и ни у того ни у другого не возникнет желания приручить своего визави или подчинить его себе. Когда их взгляды встречаются, они называют друг друга по имени.

Я так понимаю мифологию, заключенную в «Техану»: девочка, которой был нанесен непоправимый ущерб, у которой отняли все, что она унаследовала от человечества – а теперь и в нашей стране, и по всему миру множество подобных детей, – станет отныне нашим провожатым по жизни.

Дракон – это для нас действительно чужой, иное существо, не-человек; дикая, опасная, крылатая душа. Он способен и себя спасти от искусственного порядка подавления, и уничтожить этот порядок. Дракон – это еще и наш старый знакомый, ибо порожден нашим же собственным воображением; это некий говорящий дух, мудрый, крылатый, способный дать нам представление о новом порядке, о свободе.

Итак, девочка, которую мы предали и которая теперь предана нашим заботам, станет нашим проводником и приведет нас к дракону. Собственно, она и есть дракон.

Я писала роман «Техану», не зная, куда он меня приведет. Но все же держалась – затаив дыхание, зажмурившись, абсолютно уверенная, что падаю. И каждый раз меня поддерживали чьи-то крылья, а когда я осмелилась открыть глаза и посмотреть вниз, то увидела некий новый мир, а может, то были всего лишь потоки воздуха, пронизанного солнечным светом. Эта книга буквально требовала, чтобы ее писали на улице, на свежем воздухе, при солнечном свете. Так что, когда наступила осень, а книгу я дописать так и не успела, мне пришлось сидеть на открытой веранде в пальто и теплом шарфе, а с крыши стекали струи дождя. Но я тут же улетала в Земноморье. И если в книге сохранилась хотя бы часть той дикой свободы, которую я испытывала во время этого полета, этого мне вполне достаточно; именно так я и хотела, будучи уже довольно старой женщиной, расстаться с моими любимыми островами Земноморья. И Геда с Тенар, а также ставшую им родной девочку-дракона мне хотелось оставить не просто в безопасности. Мне хотелось оставить их свободными.

Я хочу поблагодарить Урсулу за любезное разрешение проникнуть в ее воспоминания, покопаться в хранилище тех драгоценных подробностей, из которых она выстроила мир Земноморья и заселила его. Без этого проникновения в ее внутренний мир, без ее подсказки мне бы никогда не удалось нарисовать иллюстрации к этой книге. Целых четыре года мы прекрасно сотрудничали, создавая эту книгу, и наша дружба только укреплялась. И мне уже очень не хватает ее, моего друга Урсулы Ле Гуин.