Свет домашнего очага

Он вспоминал «Зоркую», брошенную много лет назад на песчаном берегу острова Селидор. Теперь от нее уже мало что осталось, – может, одна-две дощечки от обшивки и зарылись в песок, точно кусок плавника, принесенный Западным морем. Уже засыпая, он думал о том, как они с Ветчем ходили на этой лодке под парусом, только не по Западному морю, а по Восточному – мимо острова Фар-Толи, в сторону, противоположную Архипелагу. Впрочем, воспоминания об этом путешествии были не слишком отчетливы, ибо душа его тогда пребывала в великом смятении; он был охвачен страхом и слепой решимостью настигнуть проклятую Тень. Долгое время Тень сама охотилась за ним, но теперь, наоборот, он преследовал ее, гнался за ней через все это бескрайнее пустое море. Он и сейчас отчетливо слышал плеск волн, разрезаемых носом «Зоркой», видел парус над головой, смуглую руку Ветча на руле и его спокойные глаза, смотревшие только вперед. Лицо у Ветча было гладкое, высокие скулы туго обтянуты темной кожей. Теперь-то он наверняка уже старик, если вообще еще жив. Когда-то, думал он, я легко мог бы послать ему весточку и узнать, как он там. А теперь мне, чтобы его увидеть, и весточки никакой посылать не нужно – он и так сразу предстает у меня перед глазами, как и его маленький остров в Восточном Пределе, как и тот домик, где они жили вместе с сестрой; она еще, помнится, любила носить на руке вместо браслета крошечного дракончика. Дракончик шипел на меня, чужака, а она смеялась… Вот и сейчас он снова плывет и плывет на восток, и вода плещется о деревянные борта его верной лодки, и Ветч рядом с ним неотрывно смотрит вдаль, надеясь, как и он сам, высмотреть Тень в бесконечном морском просторе. Он вроде бы тогда даже волшебный ветерок поднял, чтобы наполнить парус, да только «Зоркой» это было не нужно: она и сама прекрасно умела любой ветер поймать. И хорошо знала, куда все они путь держат.

Но потом плыть ей оказалось не под силу. Глубокое море вдруг обернулось мелью прямо у нее под днищем, а потом и вовсе высохло; она заскребла дном по песку и камням, со всех сторон окруженная сушей, и замерла в полной неподвижности, окутанная непроглядной темнотой.

И тогда он шагнул за борт и пошел, хотя им с Ветчем по-прежнему казалось, что вокруг бездонные морские глубины. Но море у него под ногами оборачивалось сушей, и он уходил все дальше и дальше, вглубь этой Сухой Страны.

Все это теперь в прошлом. Перед его мысленным взором неторопливо разворачивалась знакомая картина: та страна, что простиралась за каменной стеной. Впервые он увидел эту стену, когда пытался нагнать и спасти умирающего ребенка. Тот молча бежал от него по темному склону, ведущему от каменной стены вниз. Потом он не раз видел эту страну мертвых. Он прошел ее насквозь; видел призрачные города и безмолвных людей, похожих на тени и равнодушно взиравших как на него, так и друг на друга; видел неподвижные звезды, вечно светившие в темных небесах. Да, все это в прошлом. Но тогда им все же удалось разорвать это мертвое небо, сломать проклятую стену, открыть проход в мир живых. Их было трое – юный король, скромный волшебник и дракон, неустанно паривший над ними и озарявший мертвые небеса своим живым огнем… Каменная стена рухнула, и оказалось, что ее никогда и не было, что это всего лишь колдовские чары, нечто воображаемое, некая ошибка. И наваждение исчезло.

Но тогда, значит, исчезли и те горы? Те Горы Горя, что высились на границе двух миров? Они были очень далеко от каменной стены, по ту сторону безжизненной пустыни, и их остроконечные вершины казались абсолютно черными на фоне неба с неподвижными мертвыми звездами. Тогда они вдвоем с молодым королем прошли всю Сухую Страну насквозь, чтобы добраться до этих гор. Им казалось, что горы где-то на западе, только шли они явно не на запад; да там, собственно, вообще нельзя было определить направление. Там можно было двигаться только вперед и вверх – так они и поступали и в итоге оказались у высохшего русла мертвой реки. Это было самое темное место, но они пошли дальше. Он тогда шел только вперед, понимая, что оставил позади – в безводном овраге среди скал, которые исцелил и запечатал намертво, – свое главное сокровище, свое богатство, свой чудесный дар, свое волшебное могущество. Однако он продолжал идти, даже когда совсем охромел и хромал все сильнее. И там не было ни капли воды, там даже звука воды никогда не слышалось. А они, безмерно страдая от жажды, все карабкались по тем жестоким склонам. Хотя, впрочем, какая-то тропа там, кажется, все-таки была, хоть и покрытая обломками острых камней. Эта тропа вела все время вверх, становясь все круче и круче, и через некоторое время ноги отказались его держать, и он упал, но попытался ползти на четвереньках по острым камням. Это он еще помнил. А вот то, что было потом, кануло в беспамятстве. Еще он помнил старого дракона Калессина, его чешую цвета ржавого железа, жар драконьего тела и огромные крылья, плавно поднимавшиеся и опускавшиеся в полете. Помнил, как их окутывал густой туман, а далеко внизу временами мелькали острова, полускрытые этим туманом. Но те черные горы там так и остались. Они не исчезли вместе с Темной Страной. Они не были частью того чудовищного сна-заклятия, той жизни-после-смерти, той страшной ошибки. Они существовали всегда.

«Но здесь-то их нет, – подумал он. – Отсюда, из этого дома, их увидеть невозможно. Окно в алькове смотрит на запад, но это не тот запад. Те страшные горы высятся там, где запад – это восток, и в том краю никакого моря нет. Там только суша и склоны бесконечных холмов, уходящие в долгую ночь. А на западе, настоящем западе, есть только море и морской ветер».

Это было похоже на видение, хотя, пожалуй, он скорее все это ощущал, а не видел; чувствовал, сколь глубоки под ним недра земные, сколь безбрежно и глубоко море, расстилающееся вокруг острова. Странно было сознавать все это, но понимание этих вещей делало его счастливым.

Свет очага играл с тенями, притаившимися в потолочных балках. Близилась ночь. Было бы так хорошо посидеть у огня, глядя на его пляшущие языки, но для этого пришлось бы встать, а вставать ему еще не хотелось. Он лежал, окутанный приятным теплом, слушая, как рядом на кухне возится Тенар – что-то рубит, потом орудует кочергой, собирая в кучку горящие головни, чтобы поскорее закипела вода в чайнике. Дрова еще от того старого дуба, что рос на пастбище, а потом рухнул; он позапрошлой зимой порубил его на дрова. Тенар принялась было тихонько напевать что-то, потом пробормотала, словно желая себя подбодрить и поскорее закончить работу: «Ну ладно, давай-ка теперь…»

Из-за угла низкой кровати осторожно выглянул кот, обошел ее вокруг, легко запрыгнул на постель и устроился в изножье. Кота явно только что накормили, и он принялся умываться – тщательно чистил мордочку и ушки, облизывая одну лапу и терпеливо повторяя эту операцию, затем предпринял основательную мойку лап и хвоста, выставляя пистолетом задранную заднюю лапу и придерживая ее передней, чтобы как следует вылизать между когтями, и так вцеплялся в собственный хвост, словно опасался, что тот от него удерет. Время от времени кот застывал и настороженно поднимал голову, глядя в пространство странным отсутствующим взглядом и словно прислушиваясь к чьим-то указаниям. Наконец, удовлетворенно рыгнув, он устроился возле ног Геда, намереваясь вздремнуть. В прошлом году этот кот, будучи еще маленьким серым котенком и прогуливаясь по тропе, ведущей из Ре Альби, забрел к ним в дом, и Тенар решила, что он, должно быть, явился сюда из дома дочери Фана, которая держала двух коров, так что в коровнике у нее вечно путались под ногами кошки и котята. Тенар оставила котенка у себя и стала кормить его молоком, кашей и обрезками мяса, когда оно у них было; впрочем, вскоре он и сам стал прекрасно себя обеспечивать, и мелкие коричневые крысы, во множестве селившиеся на пастбище, в дом больше никогда не совались. Иногда по ночам было слышно, как кот выдает страстные арии, охваченный непобедимым любовным пылом. А утром он, усталый, валялся на камнях очага, еще долго сохранявших тепло, и готов был проспать так хоть целый день. Тенар назвала его Барун, что по-каргадски значит «кот».

Иногда Гед про себя так и называл кота – Барун; а иногда соответствующим ардическим словом «Миру»; а иной раз вспоминал даже его Истинное Имя на Древнем Языке. Ведь он так и не забыл того, что знал прежде. Только теперь ему, после того, что им с Лебанненом пришлось пережить в овраге на берегу высохшей реки, где один глупец ухитрился проделать дыру в ткани мироздания, все эти знания были ни к чему. Ему, Геду, пришлось тогда уничтожить этого глупца, а дыру заделать, пожертвовав всей своей собственной жизненной силой и волшебным могуществом. Да, он и сейчас мог бы, конечно, попытаться призвать кота его Истинным Именем, вот только кот даже не подумал бы проснуться или хотя бы посмотреть на него. Гед пробормотал это Имя себе под нос, но Барун, разумеется, продолжал спать.

В общем, он ведь тогда всю свою жизнь отдал там, в той ненастоящей стране. И все же сейчас-то он здесь. И жизнь его продолжилась здесь, вернувшись почти к своим истокам и укоренившись в этой земле. Они тогда сумели выбраться из того темного оврага, из той страны, где запад – это восток и где нет никакого моря, и продолжали идти туда, куда и должны были идти, преодолевая черную боль и стыд. Только под конец он уже не способен был идти сам, сил у него совсем не осталось, он их все истратил там, у русла высохшей реки, и тогда молодой король взвалил его на плечо и понес. А потом его нес на спине старый дракон. И он, беспомощный, словно заново родился для другой жизни, которая всегда была где-то рядом и покорно его ждала, безмолвная и прекрасная. Была ли то реальная жизнь или ее тень? Эта новая жизнь была лишена волшебного дара, лишена былого могущества, зато в ней были Тенар и Техану. Любимая женщина и любимая дочь – дочь дракона, дочь Сегоя, маленькая изувеченная девочка.

Он вдруг подумал: как же все-таки получилось, что именно тогда, лишившись власти и могущества, он наконец обрел свое человеческое наследие?

И мысли его вновь потекли проторенным путем, который он часто выбирал в последние годы, и привели к удивительному заключению: ведь каждому волшебнику в Земноморье было известно и о Великом Равновесии сил, и об обмене одной силы на другую – например, сексуальной мощи на магическое могущество; каждый, кто имел дело с магией, прекрасно об этом знал, но вслух об этом никогда не говорили. Это не называли ни обменом, ни сделкой, ни даже неким выбором. Это вообще никак не называли. Это считалось само собой разумеющимся.

Деревенские колдуны и ведьмы запросто женились, выходили замуж и рожали детей – и все это считалось очевидным доказательством их профессиональной неполноценности. Обет безбрачия – вот та цена, которую платил каждый настоящий волшебник, платил охотно и по собственной воле, ибо желал обрести куда более великое могущество. Но разве сама природа подобной цены, ее неестественность не наносила ущерба полученному при этом условии могуществу?

Всем было известно, что ведьмы имеют дело с вещами нечистыми, с Древними Силами Земли. А также умеют составлять примитивные заклятия, способные, например, свести мужчину и женщину вместе, или дать кому-то возможность удовлетворить свою ненасытную похоть, или позволить отомстить врагу. Но чаще всего ведьмы использовали свой дар в самых тривиальных целях – лечили не тяжелые болезни, латали дыры, искали потерянные предметы. И колдуны занимались примерно тем же. Но как известно, не зря старинная пословица гласит: «Слабый, как женские чары, опасный, как женские чары». Сколько же в ней правды, а сколько страха?

Первый учитель Геда, Огион, учившийся мастерству у волшебника, который все свои знания и умения приобрел у обыкновенной ведьмы, внушал ему, что совершенно недопустимо относиться к деревенским ведьмам и колдунам со злобой и презрением. И все же Гед чуть ли не с самого начала испытывал подобное презрение, и оно только усилилось после его пребывания на острове Рок. Потом ему пришлось долго от этого отучиваться, что оказалось весьма нелегко.

А ведь и меня, в конце концов, основам магии первой научила именно женщина, простая деревенская колдунья, подумал он, и эта мысль показалась ему чуть ли не откровением. Это случилось давным-давно в деревне Десять Ольховин, что по ту сторону горы. Тогда меня еще звали Дьюни. Услышав, как сестра моей матери, Раки, сзывает коз, я попытался точно так же призвать их к себе, поскольку помнил, какие слова она произносила, и козы действительно явились и, зачарованные, сгрудились вокруг меня, а снять чары я не умел. Тогда меня спасла Раки. В тот ли раз она поняла, что у меня есть дар? Нет, пожалуй, она догадалась об этом гораздо раньше и внимательно наблюдала за мной, ведь я с раннего детства был на ее попечении. Она наблюдала за мной, но уже все понимала. «Один волшебник всегда другого узнает…» Хотя, если б я вздумал так ей сказать, она бы заявила, что с моей стороны очень глупо называть ее волшебницей. Она и впрямь была всего лишь невежественной суеверной женщиной, отчасти даже обманщицей, и зарабатывала себе на хлеб в своей деревушке, используя жалкие обрывки магической премудрости и немногочисленные известные ей слова Истинной Речи – этакую мешанину из искаженных и подтасованных заклятий и фальшивых знаний, которые она, впрочем, и сама зачастую считала фальшивыми. Она была именно такой деревенской ведьмой, какими мудрецы с острова Рок ведьм и считали, относясь к ним с полным презрением. Но свое ремесло Раки знала хорошо. И хорошо понимала, что такое настоящий волшебный дар. Понимала, какое это сокровище.

Он вдруг утратил нить своих рассуждений, охваченный волной воспоминаний о раннем детстве, о деревушке, примостившейся на крутом склоне горы, о вечно волглой постели, о запахе древесного дыма полутемным утром в жестокие зимние холода. Зимой те редкие дни, когда ему удавалось нормально поесть, казались поистине чудесными, и он еще долго потом о них вспоминал. Половину времени он тогда проводил в отцовской кузне, у горна, то и дело уворачиваясь от тяжелой руки отца; ему приходилось без конца раздувать огромные мехи, и к вечеру спина и руки у него так уставали, что от боли буквально горели огнем, а еще огнем горела кожа на лице и руках, обожженная искрами, от которых он не успевал вовремя увернуться; но отец все равно вечно кричал на него, бил и в приступе ярости отшвыривал в сторону, как щенка. «Ты что, не можешь огонь по-человечески поддерживать, чтоб ровно горел? Ах ты, болван бесполезный!»

Но он не плакал. Сдерживался. И говорил себе, что когда-нибудь сам побьет отца. А пока будет терпеть и молчать. Но потом вырастет и непременно его побьет. А может, и убьет. Но это когда он станет взрослым мужчиной. И будет много знать и многое уметь.

И разумеется, к тому времени, когда он уже многое понял и узнал, ему стало ясно, какой бессмысленной тратой времени и сил был весь этот гнев. И он отнюдь не открывал ему путь к свободе. А те несколько слов, которым научила его ведьма Раки – по одному жалкому словечку за урок, ворча и скупясь, выдавая ему эти волшебные слова, точно жалкую подачку, – заработанные тяжким трудом и такие немногочисленные и разрозненные, все-таки указывали ему путь к свободе. Например, узнав Истинное Имя воды и произнеся его, можно было заставить ее подняться из земных недр в виде родника. А если знаешь Истинное Имя ястреба, выдры, желудя или даже ветра, то всегда можно призвать их к себе.

О, какое это было счастье – узнать Истинное Имя ветра! Какое чистое наслаждение давало ему одно лишь понимание того, что он обладает таким могуществом, как умение призывать ветер! Он тогда выбежал из дома и бежал без остановки до самого Верхнего водопада, мечтая остаться в одиночестве и насладиться общением с ветром, который с силой дул в западном направлении откуда-то с дальних островов Каргадского моря. И он, зная Истинное Имя этого ветра, мог ему приказывать…

Но и это тоже все в прошлом. Затерялось в дымке времени. Хотя все Истинные Имена он и сейчас отлично помнит. Он помнит все слова Истинной Речи, которые выучил когда-то у Курремкармеррука в Одинокой Башне, да и в последующие годы. Но если ты лишаешься дара, то и слова Истинной Речи начинают значить для тебя не больше, чем слова любого другого языка – ардического, каргадского, птичьего или кошачьего, которым пользуется кот Барун, когда поет и воет в любовной тоске.

Гед сел в кровати, вытянув перед собой руки, и Тенар, проходя мимо с охапкой растопки для очага, спросила:

– Ты над чем это смеешься?

– Не знаю, – немного растерянно ответил он. – Я нашу деревню Десять Ольховин вспоминал.

Она очень внимательно на него посмотрела, потом улыбнулась и подошла к очагу, чтобы подкормить огонь. Геду хотелось встать и посидеть у очага вместе с ней, однако он остался лежать. Ему очень не нравилось, какими ненадежными и неустойчивыми стали его ноги, особенно когда он резко вставал с постели; его раздражало, что он так быстро утомляется, что больше всего ему хочется лежать тихонько и смотреть на огонь в очаге и на дружелюбные тени, пляшущие на потолочных балках. С тринадцати лет ему был знаком каждый уголок в этом доме – с того самого дня, когда Огион впервые привел его сюда, на эту сторону горы, перед этим совершив над ним обряд наречения именем у родников Ар. Шли они медленно и всегда получали гостеприимный прием в таких же бедных деревушках, как Десять Ольховин, а иной раз ночевали прямо в лесу, в тишине, под дождем. А потом пришли в этот дом. В самую первую ночь Огион уложил его именно здесь, в этом маленьком алькове, и он смотрел на звезды за окном и на огонь, пляшущий в очаге и отбрасывающий тени на потолочные балки. Он тогда не знал, что подлинное имя Огиона – Элеал, а Огион – имя подменное. Ему еще только предстояло многое узнать и многому научиться.

У Огиона хватало терпения, чтобы учить его, вот только у него самого не всегда хватало терпения учиться… Ну что ж, ничего не поделаешь. Теперь поздно об этом говорить. Да и все равно он, пусть спотыкаясь и совершая бесконечные ошибки, сумел нащупать свой путь и пройти его до конца. Правда, одна его ошибка оказалась очень большой: он тогда нарушил закон Равновесия и выпустил в этот мир зло, использовав заклинание, которое узнал на острове Рок. Впрочем, еще до того, как он в этом заклинании разобрался, ему удалось отыскать слова заклинания в книге Огиона. Это было еще здесь, в этом доме, который потом стал для него родным. Вот тогда-то впервые он со всей свойственной ему невежественной смелостью и призвал ту Тень, тот сгусток тьмы, то безликое существо, которое сперва пряталось за дверью, а потом вдруг потянулось к нему, что-то настойчиво шепча. Да, он сам тогда призвал это зло сюда, в дом Огиона. А ведь это был и его дом… Мысли Геда вновь спутались и поплыли куда-то не туда. Мысли покачивали его, как волны, и ему казалось, что он снова плывет на «Зоркой» по темному морю совсем один беззвездной ночью, а вокруг лежит великая тьма и лишь направление ветра подсказывает, в какую сторону он плывет. И он послушно следует за ветром…

– Хочешь тарелку супа? – услышал он голос Тенар и стряхнул с себя мрачные воспоминания. Но почему-то по-прежнему чувствовал страшную усталость, а потому сказал:

– Нет, пожалуй. Есть я пока не хочу.

Он понимал, что ее вряд ли удовлетворит подобный ответ. И действительно, через некоторое время она вновь заглянула в переднюю часть дома, все-таки решив его покормить. Здесь размещались и очаг, и кухня, и альков, и эта часть дома была отделена неполной перегородкой от задней, более темной его части, где теперь была спальня и рабочая комната, хотя когда-то раньше там зимой держали корову, или свинью, или коз и домашнюю птицу. Это ведь был очень старый дом. Кое-кто в Ре Альби еще помнил, что раньше он назывался Домом Колдуньи, но никто уже не знал, откуда взялось это название. Гед знал. Ведь они с Тенар получили этот дом от Элеала, а тот – от своего учителя Гелета, а Гелету завещала его ведьма Ард, его первая учительница. Это был как раз такой дом, какой предпочла бы для себя любая ведьма, – он находился достаточно далеко от деревни и от тех, кто вздумал бы называть ее соседкой, но и не так далеко, чтобы не оказаться у людей под рукой, коли у них возникнет нужда обратиться к ней, ведьме, за помощью. Рядом с домом Ард построила сараи для своих животных, а сама спала в задней половине дома, за перегородкой, рядом с яслями для молодняка. Гелет, Элеал, а теперь и Гед с Тенар тоже там спали – на том же самом месте, где когда-то спала ведьма Ард.

Чаще всего, правда, люди называли этот дом Домом Старого Мага. И кое-кто из жителей деревни всегда готов был рассказать заезжему гостю, что именно там теперь живет тот, кто когда-то был Верховным Магом с острова Рок, ведь на Гонт приезжали в поисках Геда и люди из ближних городов, и чужестранцы из Хавнора. Впрочем, о нем деревенские говорили обычно с недоверием и даже с определенным неодобрением. Тенар нравилась им гораздо больше, хоть и была белокожей, да и прибыла сюда совсем уж издалека, из страны каргов. Однако каждому в деревне было ясно: Тенар такая же, как и они сами, – настоящая хозяйка дома, бережливая, несговорчивая в сделках и далеко не дурочка, скорее уж себе на уме, хитрая и вовсе не простоватая.

…Незнакомая девушка с белым лицом и темными волосами в полном изумлении смотрела на Геда, стоя по ту сторону пещеры со стенами из источенных водой топазов и аметистов, мерцавших и переливавшихся в дрожащем свете, вспыхнувшем на конце его посоха.

Там – даже там! – в своем величайшем храме, Древние Силы Земли вызывали страх у тех, кто им поклонялся – поклонялся ошибочно, принося им в жертву жестоким образом убитых и замученных людей, рабов, а также девушек и женщин, изувеченных вечным заключением в этих подземных пещерах. Никакого святотатства они с Арой тогда не совершили. Они просто выпустили на свободу давно сдерживаемый голод и гнев самой земли; этот гнев и обрушил каменные своды, настежь распахнув двери подземной тюрьмы.

Но и соплеменники Ары, пытавшиеся умилостивить Древние Силы Земли, и соплеменники Геда, всегда с нескрываемым презрением относившиеся к ведьмам, совершали одну и ту же ошибку, ибо ими повелевал страх – вечный страх перед тем, что скрыто в недрах земли и в женском теле; страх перед теми знаниями, которыми деревья и женщины обладали и так, без всякого обучения, тогда как мужчинам эти знания давались очень медленно и с трудом. Геду тогда довелось лишь мельком познакомиться с этим знанием, с великой тихой тайной корней деревьев и трав, с безмолвием камней, с необъяснимым единством лишенных речи животных, с мощью подземных вод и стремящимися наверх родниками. И всему, что ему теперь было обо всех этих вещах известно, он научился у нее, у Ары-Тенар, хотя она никогда ни слова ему об этом не говорила. Да, он научился этому у нее, а еще у драконов и у чертополоха. У тех крошечных бесцветных кустиков колючего чертополоха, исхлестанного всеми морскими ветрами, что с таким невероятным трудом пробивается между камнями на тропинке, ведущей к Верхнему водопаду…

Как он и предполагал, Тенар появилась из-за перегородки с миской в руках и присела на скамеечку для дойки коз, придвинув ее поближе к его постели.

– Сядь-ка да съешь хоть пару ложек, – сказала она. – Это я последнюю утку сварила.

– Больше никаких уток, – сказал он. Уток они завели на пробу.

– Да уж, – согласилась Тенар. – Куры как-то привычнее. Но суп и правда вкусный получился.

Гед сел, и она ловко подпихнула ему под спину подушку, а миску поставила на колени. Из миски пахло действительно вкусно, но есть ему по-прежнему не хотелось.

– Ну, не знаю уж почему, но что-то я совсем не проголодался, – признался он.

Они оба знали причину. И она не стала его уговаривать. А он через некоторое время все-таки проглотил несколько ложек супа и, опустив ложку в миску, снова устало откинулся на подушку. Тенар встала, унесла миску и снова вернулась к нему. Ласково коснулась ладонью его лба, пригладила волосы.

– Тебя, пожалуй, немного лихорадит, – заметила она.

– А руки почему-то совсем холодные, – пожаловался он.

Она опять присела на скамеечку и взяла его руки в свои. У нее руки были теплые, и держала она его крепко. Потом, опустив голову, прижалась лицом к их сомкнутым рукам и словно застыла. Через некоторое время Гед осторожно высвободил одну руку и ласково погладил ее по голове. В очаге щелкнуло горящее полено. За окном раздался негромкий таинственный двойной клич совы, как всегда в сумерках охотившейся на пастбищах.

Гед чувствовал, как в груди опять возникает знакомая боль. Ему казалось, что это даже не боль, а некое архитектурное сооружение вроде темной арки, воздвигнутой между верхушками легких и слишком громоздкой для его грудной клетки. Через некоторое время боль немного отпустила, а потом и вовсе прошла. Дышать стало легко. И захотелось спать. Он все собирался рассказать Тенар, что прежде мечтал, как Элеал, уйти в лес и там умереть, но потом понял, что ничего такого и говорить-то не нужно. Лес всегда был тем местом, где ему хотелось оказаться. Он и оказывался там, едва появлялась такая возможность. Деревья вокруг, их смыкающиеся над ним кроны – вот его дом. Вот его кров.

Неужели он сказал все это вслух? Он и сам не знал. В доме стояла тишина, и со всех сторон дом тоже был окружен тишиной – тишиной огромного горного склона и сумерек, плывущих над морем. Скоро зажгутся первые звезды. Тенар больше не было рядом. Но из-за перегородки доносились какие-то неясные звуки, свидетельствовавшие о том, что она возится там – наводит порядок, разжигает огонь в очаге.

А он все плыл и плыл по волнам…

Теперь он оказался во тьме какого-то лабиринта, сводчатые туннели которого очень напоминали тот лабиринт в Гробницах Атуана, куда он тогда случайно заполз и угодил в ловушку, полуослепший, умирающий от жажды. Он помнил, как выгнутые ребра скал спускались все ниже, все сильнее сжимались, не давая ему двигаться дальше, но он непременно должен был двигаться дальше, чтобы не чувствовать себя навсегда запертым в этой скальной породе, и полз на четвереньках и на животе по острым обломкам черных камней, из последних сил стараясь продолжать движение, продолжать дышать… и не мог дышать, не мог проснуться.

И вдруг ярким утром вновь очутился на борту «Зоркой», чувствуя себя несколько помятым, застывшим и замерзшим, как бывало всегда, когда он внезапно просыпался среди ночи один в лодке и некрепкий сон еще держал его тело в оковах, а ночные видения быстро улетали прочь. Прошлой ночью не было никакой необходимости призывать волшебный ветер, ибо с востока ровно и несильно дул ветер природный, так что Гед всего лишь шепнул лодочке: «Плыви, как плывешь, моя „Зоркая“» – и улегся, прислонившись головой к ахтерштевню и глядя вверх, то на звезды, то на парус, отчетливо видимый на фоне звездного неба, пока глаза его сами собой не закрылись. Теперь исчезли все яростные видения, выплывшие откуда-то из глубин памяти, и в небе горела на востоке лишь одна крупная звезда, но и она уже начинала таять, точно капля росы под лучами восходящего солнца. Подул холодный резкий ветер. Гед сел. И голова у него слегка закружилась, когда он, быстро оглянувшись, посмотрел на восточный край неба, а потом снова вперед, на запад, где тонула в море синяя тень земли. И вскоре гребни волн ярко вспыхнули в первых утренних лучах солнца.

Это не он пропел вслух слова старинной песни, это она сама себя ему пропела. Затем в ушах у него возник какой-то звон. Он повернулся, пытаясь найти источник этого звона, и у него снова сильно закружилась голова. Он встал, держась за мачту, поскольку лодка так и подпрыгивала на разыгравшихся волнах, и стал пристально вглядываться в морской простор; там, у самого западного горизонта, он увидел все увеличивающуюся точку и понял, что это летит дракон.

Исполненный ярости, источая запах горящего горна и расплавленного металла, летел огромный дракон, и по ветру за ним тянулось широкое перо дыма. Ослепительно сверкала в утреннем свете кольчуга его чешуи, широко и плавно работали могучие крылья. Повиснув в воздухе, дракон ринулся на лодку Геда, точно ястреб на мышь-полевку, такой же стремительный и неумолимый, и бедная лодочка так и запрыгала по воде под ветром, поднятым его крыльями. Едва не коснувшись Геда своим чешуйчатым боком, дракон снова взмыл ввысь, выкрикнув странным, одновременно шипящим и звучным голосом всего два слова Истинной Речи: «Бояться нечего».

И Гед, глядя прямо в вытянутый золотистый драконий глаз, засмеялся и крикнул в ответ, видя, что дракон уже собрался лететь дальше на восток: «Да нет, мне есть чего бояться, есть!» Ему и впрямь было чего бояться. Ведь те черные горы никуда не делись. Но в эти светлые мгновения Гед действительно никакого страха не испытывал, приветствуя то, что должно произойти, и с нетерпением ожидал с ним встречи. Он приказал веселому волшебному ветерку наполнить парус. И у бортов «Зоркой» буруном вздулась пена, когда лодка стрелой понеслась на запад, оставляя позади все острова Земноморья. На этот раз он проплывет еще дальше, пока не доберется туда, где дуют иные ветра. Если он обнаружит там какие-то другие берега, то пристанет к ним. Если же море и суша в конце концов сольются воедино, то, значит, дракон был прав и ему действительно нечего бояться.