Дочь Ордена

Поздним летом и ранней осенью перед рассветом над водами Внутреннего моря собираются туманы и плывут дальше над крутыми уступами восточного побережья острова О, густой пеленой накрывая высокогорные поля и пастбища, спускающиеся к береговым утесам, и заставляя каждую травинку, каждый лист папоротника склоняться к земле под тяжестью осевшей на них влаги. Туманы эти пахнут солью, морскими водорослями и дымом из фермерских домов, где с раннего утра уже растоплен очаг.

Каждое утро в предрассветных сумерках над полями возникала странная, светящаяся неярко сфера, двигавшаяся довольно бодро, чуть подпрыгивая, – так выглядел в густом тумане свет фонаря с горящей свечой внутри. Если приглядеться, то рядом со светящейся сферой можно было заметить темное расплывчатое пятно – женщину в длинной юбке, несущую фонарь. Она ровным, уверенным шагом двигалась сквозь мрак и туман по утоптанной тропинке, направление которой было столь же отчетливо запечатлено в ее памяти, как и выбито в земле множеством босых ног. Не колеблясь и не замедляя шага, она спустилась по тропе в узкую долину, где впереди, высвеченное тусклым светом фонаря, громоздилось нечто из неясных очертаний и значительно выше самой женщины. Когда она подошла ближе, стало ясно, что это вертикально стоящий камень; его грубая, изрытая впадинами поверхность казалась странно бледной там, где на нее падал свет фонаря, неосвещенная же его часть выглядела как сгусток тьмы в окружающем мраке. Женщина поставила фонарь и принесенную с собой корзинку на землю рядом с камнем, и тени словно всползли по нему вверх. А она, подойдя к камню почти вплотную, поклонилась, обняла его застывшими руками и некоторое время стояла так, прислонившись к нему лбом.

А затем, чуть отстранившись от камня, сказала ему:

– Вспомни меня. Вспомни свою жизнь. Вспомни своих детей. Думай обо мне. Ведь я здесь. Я никогда тебя не оставлю. Думай о себе и о том, кем ты был. Ты непременно будешь отомщен. Но имей терпение. И не спи. Никогда не спи. Жди.

Она еще раз крепко и быстро обняла камень и, отвернувшись от него, занялась своей корзиной.

Женщина извлекла оттуда кувшин с водой и, встав на цыпочки, полила неровную каменную верхушку. В траве у подножия камня лежала глиняная миска с остатками грубой пищи. Женщина вытряхнула объедки, а миску вымыла водой из кувшина, вытерла своим фартуком и вновь наполнила едой, принесенной в корзине. Миску она поставила на землю, а сверху положила пучок цветов – голубых осенних ромашек с короткими стебельками, уже почти засохших, но сейчас покрытых капельками росы и тумана.

Проделав все это, женщина ласково коснулась камня ладонью и прошептала:

– Вот еда, она восстановит и твою душу, и твои силы. Ешь, пей. Будь сильным. И жди. Только не спи, отец. Бодрствуй и жди. Ты будешь отомщен. И только тогда сможешь уснуть.

Женщина огляделась и, увидев, каким бледным стал туман, пронизанный первыми лучами дневного света, наклонилась и задула свечу в фонаре. А затем, подхватив фонарь и корзину, двинулась в обратный путь. Туман совсем побелел и, казалось, стал еще плотнее, незаметно наполнившись светом, так что видно было не более чем на два-три шага вперед, но женщина тем же уверенным шагом быстро шла по узкой тропинке, что вилась по склону холма через заросшие грубой травой пастбища. Там, в узком ущелье у стоячего камня, ровный рокот моря был слышен очень сильно, а здесь, на расстоянии от береговых утесов, среди густых трав стал постепенно замирать, словно заглушенный землей и туманом. Овцы на пастбищах, казавшиеся лишь чуть темнее этого тумана, удивленно смотрели на женщину, стоя рядом с тропинкой; их шерсть, казавшаяся тяжелой и мокрой, была вся усыпана капельками влаги. Было слышно, как где-то там, в тумане, движутся и другие овцы, оттуда доносилось звяканье их колокольчиков. Вдруг громко и хрипло заблеяла какая-то ярка, и ей откликнулся ягненок, уже успевший за лето подрасти.

До Фермы-на-Холме было примерно полмили, если идти через пастбища, и когда женщина вошла во двор, ее муж, фермер, как раз собирался уезжать на покос. Он приветствовал ее негромко:

– Доброе утро, хозяюшка моя.

– Доброе утро, муженек, – ласково откликнулась она, тоже стараясь говорить потише. – Я тебе завтрак на Нижний луг принесу, хорошо?

Фермер, прозвище которого было Лавр, кивнул, сказал: «Спасибо» – и с косой на плече отправился в путь сквозь редеющий туман. Он был уже немолод – в волосах сверкала седина, – невысок и казался каким-то корявым из-за слишком развитой мускулатуры, что, естественно, было связано с годами тяжелой работы. Лето выдалось удачным для покоса, и траву на Нижнем лугу они косили уже второй раз.

Переделав домашние дела и немного повозившись в огороде, жена Лавра взяла свою маленькую косу, положила в корзинку хлеб, сыр и маринованный лук и тоже отправилась на покос. К этому времени солнце над восточным краем неба поднялось уже довольно высоко и здорово припекало, прогнав с лугов туман, который, словно испугавшись жгучих солнечных лучей, отступил и серебристо-серой полосой залег в низинах вдоль восточного берега, скрывая ближние острова.

Жена фермера поднялась на гребень холма и, прежде чем начать спуск, остановилась и оглянулась, любуясь уходящими вдаль холмами и далеким морским горизонтом. Их домик примостился на пологом склоне, укрытый им от морских ветров и окруженный старыми ивами. Отсюда до него было примерно четверть мили. На западе виднелись и другие фермы, а на юге раскинулась большая деревня, о чем свидетельствовало множество высоких печных труб и деревьев. Северные же высокие холмы занимало поместье лордов Одрена; отсюда женщине были хорошо видны и высокие черепичные крыши, и красивые рощи, окружавшие Большой дом. А на востоке тесные складки холмов скрывали ту узкую лощину, где высился стоячий камень, где она побывала сегодня на рассвете и куда приходила каждое утро в течение четырнадцати лет. Глаза ее помнили здесь каждую трещинку в земле и то, что эти трещинки скрывают, как помнили и знали все, что доступно взору, – и земли, и поля, и дороги, и полукруг восточного моря. Это казалось огромной застывшей сценой, которую она воспринимала спокойным взглядом всю целиком. Она как раз собралась спуститься на тот луг, где косил ее муж, когда взгляд ее вдруг изменился, стал встревоженным и напряженным.

На дороге, ведущей из деревни, показались двое. Дорога эта, покрытая толстым слоем беловатой пыли, вилась среди пастбищ и уходила от береговых утесов вглубь острова. На таком расстоянии фигурки людей казались крошечными, как насекомые. Незнакомцы остановились у пересечения дороги с той хорошо знакомой женщине тропинкой, что вела к береговым утесам. Женщина внимательно следила за действиями этих людей, но они продолжали стоять там и явно о чем-то беседовали. Один из них яростно жестикулировал, размахивая руками, – с того места, где стояла женщина, он был похож на муравья, шевелящего своими усиками. Затем незнакомцы двинулись дальше по дороге, миновав ту тропинку. Женщина еще некоторое время стояла, наблюдая за ними, потом свернула и начала спускаться на луг.

– Нет, – сказал молодой парень, внезапно останавливаясь, – нет, Хови, ты ошибся. Все-таки это была та самая тропа. А следующая ведет от дороги в сады. Наверняка нам была нужна именно та. – И он, прибавив ходу, пошел обратно, к той едва заметной тропинке, что сворачивала в сторону береговых утесов. В белой пыли их следы – когда они стояли там, обсуждая, куда идти дальше, – были отчетливо видны. Парень решительно двинулся по тропе. Его спутник молча последовал за ним.

Узкая тропка, которой, похоже, пользовались не слишком часто, была еле заметна и вилась среди поросших травой холмов. В итоге она вывела их в продолговатую сухую лощину, по сторонам которой тянулись вверх столь же сухие склоны. Среди могильных холмов и рухнувших расколотых надгробий высились лавровые деревья, ивы и одинокий высоченный кедр. В центре кладбища виднелась древняя пирамида из камней; она все еще была выше человеческого роста, но сильно заросла кустарником и сорными травами. Молодой мужчина направился прямо к ней, затем склонился и застыл, словно в растерянности, глядя на красно-оранжевые цветки вьюнка, проросшего между камнями. Потом вопросительно посмотрел на своего старшего товарища. Тот только головой покачал.

– Пирамида Эвро, – сказал молодой, словно с трудом выудив из памяти это название. – А где же в таком случае…

Его пожилой спутник коротко махнул рукой в северо-западном направлении, как бы предлагая юноше пройти туда первым, и некоторое время терпеливо выжидал. Но молодой человек, по-прежнему выглядевший растерянным, даже не пошевелился и ничего не сказал, и старшему пришлось пойти вперед. В ту сторону не вела никакая тропа, но он шел так уверенно, словно точно знал, куда идет. Он ровным, решительным шагом поднимался вверх по склону холма, легко перешагивая через самые высокие пучки сухой травы. Его молодой спутник спешил за ним, стараясь не отставать.

Одежда на обоих была грязной после долгих странствий, сандалии латаные-перелатаные. Младший шел с пустыми руками; старший держал в руках палку, а с плеча у него свисала походная сумка. На вид ему было никак не меньше пятидесяти, и выглядел он усталым и каким-то встревоженным. Когда они миновали горную складку и оказались наконец в узкой лощине, он увидел впереди стоячий камень, остановился и повернул взволнованное лицо к своему молодому спутнику. Тот быстро прошел мимо него и устремился к камню.

Из оставленной у основания камня плошки с едой комком выкатилась полевая мышь, испуганная неожиданным появлением людей, нарушивших ее привычный завтрак, и тут же исчезла в густой траве.

Молодой человек остановился в нескольких шагах от камня и выпрямился во весь рост, глядя на его бледно-серую шероховатую поверхность. Камень был лишь немного выше юноши, однако чуть ли не в два раза его шире и раза в полтора толще. Нижняя его половина была как бы надвое разделена вертикальной трещиной, а верхняя увенчивалась чем-то округлым, отдаленно напоминавшим голову.

– Стоячий камень, – прошептал Хови.

Его молодой спутник нетерпеливо кивнул и, подойдя еще ближе, коснулся камня правой рукой. От волнения он даже дыхание затаил.

– Что это? – удивленно спросил он, глядя на миску с остатками еды и на пучок увядших цветов.

– Не знаю, – сказал Хови.

– Неужели кто-то совершает здесь жертвоприношения?

И все трое еще долго стояли и молчали в этой безмолвной долине, залитые потоками солнечного света, – юноша, его пожилой спутник и камень.

– Спасибо, что позволила мне здесь отдохнуть, ты очень добра, – сказала чужестранка хозяйке гостиницы. – Я им так и заявила: «Коли нужна вам вяленая рыба, так прямо в порт и ступайте, а я сегодня больше ни шагу не сделаю». – И она с наслаждением сбросила с ног поношенные башмаки со сбитыми каблуками.

– Никак на север направляетесь?

– Наш племянник – до сих пор-то он с нами жил – решил к тамошней родне вернуться. Может, и мы тоже там останемся, если работу найдем. В тех местах, откуда мы родом, – она невнятным жестом указала на юг, – работы совсем никакой нет.

– А племянникова-то родня где проживает? – спросила хозяйка гостиницы. Она рада была поболтать, даже голову на минутку подняла, оторвавшись от лущения бобов. – В Риро небось?

– Ох, давай-ка я тебе с этими бобами помогу, – предложила гостья. – Не могу я сидеть сложа руки и даже не помочь, когда другие работают. Нет, не в Риро. Вот только название этой деревни у меня из головы выскочило. По-моему, это гораздо дальше Риро, севернее, но тоже на побережье. Впрочем, моим ногам еще предстоит почувствовать, далеко ли нам идти, верно я говорю? Вот, кажется, вспомнила: уж не Паро ли деревня-то эта называется?

Хозяйка гостиницы равнодушно покачала головой. В ее мире Риро был самой крайней северной точкой.

– В общем, далеко нам еще идти! – продолжала гостья. – А бобы-то у тебя до чего хороши! Толстые, сладкие, прямо как перепелочки!

– Вот я их на ужин и приготовлю. С крольчатиной. Или ты с курятиной предпочитаешь?

– Ох, да конечно с крольчатиной! Я просто обожаю тушеного кролика с крупными бобами. Вы для таких бобов тоже подпорки ставите? У нас их так стоячими и называют.

– Слыхала я такое название. А у нас их все больше ползучими зовут.

Гостья кивнула, большим пальцем выдавливая толстенькие розовые бобы из пятнистой шелухи и бросая их в миску, а шелуху ссыпая в широкую корзину; жесты у нее были столь же привычными и ритмичными, как и у хозяйки гостиницы.

– Мне вроде кто-то рассказывал, что у вас тут в Большом доме какая-то ужасная история приключилась, – сказала гостья как бы между прочим. – А может, все это и в Риро произошло…

– Нет, – с абсолютной уверенностью возразила хозяйка гостиницы. – Это тебе наверняка об Одрене рассказывали. – Она даже губы поджала, хотя на ее длинном лице было написано явное удовлетворение. – История и впрямь жуткая, – с удовольствием прибавила она.

– Правда? Мне, помнится, говорили, будто там какой-то колдун всем заправлять стал и он будто бы сверхъестественным могуществом обладал. Верно это? А знаешь, я уж, пожалуй, и не уверена, хочется ли мне все это знать. Когда мне о таких жутких вещах рассказывают, я порой ночь напролет без сна лежу да от страха трясусь! Хоть и сама не знаю, чего мне-то бояться. Мы с мужем вряд ли могли бы стать беднее, чем есть, а уж если нам чего и стоит бояться, так это голода. – И она весело рассмеялась, хотя глаза ее смотрели жадно и напряженно.

Впрочем, хозяйка гостиницы и не собиралась отступать от избранной темы.

– Ох, и до чего ж это страшная история! – продолжала она. – И колдовство, и чары всякие, и кое-что похуже. Я тогда как раз только-только сюда с фермы Эндвей перебралась. А тому уж лет четырнадцать или пятнадцать, думается. Лорды Одрена – в здешних местах люди знатные; и землями, и всем тут владеют аж до самого северного побережья. Владельца поместья Одрен многие своим хозяином считают. И вот что тогда приключилось: вон на тех островах, – она махнула миской с бобами куда-то в сторону востока, – стали собираться пираты…

Голос ее начинал приобретать медлительную напевность, столь свойственную рассказчикам, и ей явно пришлось не по нраву, когда гостья прервала ее повествование, заметив:

– А ведь говорили, будто новый король с пиратами-то покончил и все они отсюда уплыли.

– Может, оно и так, да только тогда никакого нового короля еще и в помине не было, зато пиратов хватало. У них и кораблей была целая стая, а сами злодеи жадные, как чайки. Они даже на рыболовецкие суденышки нападали. А так они и судами торговали, и наглости у них хватало даже на сушу высаживаться и грабить как отдельные фермы, так и целые деревни, да еще и людей убивать. Мы даже специальные сигнальные костры зажигали, чтобы друг друга предупреждать о приближении пиратских судов, но уж когда они заявлялись, остановить их нам было не под силу. И вот представители всех здешних городов и деревень собрались на совет и порешили создать собственный флот: и новые корабли построить, и старые по-боевому снарядить, чтобы можно было прямо в море пиратам отпор давать, а то и суда их уничтожать.

Обе женщины между тем все продолжали лущить бобы, хотя и гораздо медленнее, поскольку работа то и дело прерывалась драматическим паузами.

– А хозяином здешних земель был, значит, лорд Гарнет. Великий был человек! И хозяин хороший. Рука у него твердая была, а бедняков всегда жалел, насколько это, конечно, приличествует таким богатым да знатным. Лорд Гарнет дал торжественное обещание – и к нему сразу многие землевладельцы присоединились, – что непременно примет участие в этой войне с пиратами. Вот только земля-то у него была, а собственного корабля не было, он ведь не каким-то морским торговцем был. А ему непременно хотелось собственный корабль иметь – еще бы, разве такому знатному человеку понравится служить под чьим-то началом?! – вот он и сговорился с одним колдуном с южного побережья, прослышав, что тот уж больно хорошо умеет корабли строить, и послал за ним. И колдун тот приехал.

Хозяйка сделала выразительную паузу, а гостья, как и подобает слушательнице, негромко вздохнула: «Ах!» – и опустила в миску очередную пригоршню очищенных бобов.

– Эш его звали. Молодой, высокий. Волосы длинные, черные, блестящие, как свежий деготь. И волной ниже пояса спускаются. Красивый парень, что и говорить. Все у нас в деревне так порешили. Да и сама я, по правде сказать, никогда такого красивого колдуна не видела. Хотя, по-моему, колдуны эти никакие и не мужчины вовсе. – И в голосе рассказчицы отчетливо прозвучало отвращение.

Слушательница кивнула, машинально продолжая лущить очередной бобовый стручок.

– Ну, значит, пришел этот Эш в Большой дом вон по той верхней дороге и сразу за дело принялся: начал строить на мысу большой корабль. Работы там, конечно, много было, особенно плотницкой – и деревья рубить, и огромные стволы к тамошней лесопилке подкатывать, а на берегу еще и специальные спусковые салазки под кораблем построили, чтобы потом его на воду спустить, – так что к нам сходились корабелы со всех городов от Ясве до Риро. И так они споро работали – а колдун своими заклинаниями еще их работу ускорял да облегчал, – что строительство продвигалось удивительно быстро: еще и первый месяц к концу не подошел, а они уже на воду корабль спустили. А лорд Одрен к тому времени уже и команду собрал, и оружие, и припасы – все, что для такого похода нужно. Оставалось только поднять паруса и присоединиться к остальному флоту, корабли которого стояли на рейде возле Угриного Глаза, довольно далеко отсюда, и дожидались, когда приплывут последние суда. Провожать наш корабль к причалам в тот день пришло множество людей – и из верхних деревень, и с дальних ферм. Ну и я тоже пришла.

А судно наш лорд назвал в честь жены: «Хозяйка Одрена».

И до чего же красив был этот корабль! Мне немало судов видеть довелось – и храбрые морские торговцы мимо не раз проплывали, и большие галеры из О-Токне, – но ни одно не было столь прекрасным, как «Хозяйка Одрена». Борта высокие, стройные, мачта крепкая, а паруса вздуваются, точно снежные холмы, – говорили, что паруса эти заговоренные и сразу любой ветер подхватят. Все видели, как тот колдун на борт поднялся и стал творить еще какие-то последние заклятия, дабы судно в грядущих боях и штормах обезопасить. Затем на пирс вышла наша хозяйка вместе с детьми, чтобы, значит, с мужем попрощаться. И все они обнялись, а мы радостно закричали. А потом лорд Гаррет взошел на борт, и корабль стал отчаливать. И тут леди Одрен заплакала, и дети ее тоже, да и многие из нас, провожавших, тоже не сдержали слез. Но корабль был так красив и изящен, он так легко скользил по волнам, неся свои белые, как облака, паруса, что нам и в голову прийти не могло, что с ним какая беда случится. Из нашей деревни в корабельную команду двоих взяли. Бедолаги!

Оказывается, наш корабль был последним из присоединившихся к флоту, и после этого все суда двинулись на восток через Ближние острова, рассчитывая обнаружить там пиратов и уничтожить их. Об этом плавании я не особенно много могу тебе рассказать, потому как сама ничего толком не знаю, хотя, конечно, сотни раз слышала рассказы тех мужчин, что в этом походе участвовали. Да я и не сумела хорошенько запомнить названия всех тамошних островов и проливов, как и названия кораблей, а также имена их хозяев и шкиперов. Да ты сама можешь в порт сходить и послушать – там об этом все время поют; особенно подробно об этом походе говорится в «Лэ об островных пиратах». Но вот что я тебе могу точно сказать: к зиме ни один наш корабль не вернулся, сколько мы их в морской дали ни высматривали. Не вернулись корабли и весной. И летом тоже, и следующей зимой…

Повисло долгое молчание, и гостья восторженно прошептала:

– Госпожа моя, да ведь твой рассказ куда лучше любого лэ!

Хозяйка гостиницы и бровью не повела, хотя эта лесть была ей явно приятна, и еще некоторое время молчала, прежде чем возобновить свой рассказ. Все это время она продолжала лущить бобы, не глядя ни на свои руки, ни на свою собеседницу. Потом наконец снова заговорила:

– Дочка моей сестры, ее Ферн зовут, как раз в те годы в Большом доме работала. – Сказав это, она снова умолкла и даже руки на коленях сложила. – Она была самой молоденькой среди служанок госпожи и, пожалуй, считалась ее любимицей. Я и сама частенько в Большой дом поднималась, носила им свежее масло – у нас ведь молочное хозяйство было, а гостиницу мы тогда еще не держали. Так что с Ферн я почти всегда могла поговорить, и то, о чем я тебе рассказываю, чистая правда, а не какие-то слухи и сплетни. Такого ты больше ни от кого не услышишь. А вот причину той беды тебе каждый назвать сможет. Хозяин-то наш уплыл в далекое море, а жена его дома осталась, и вместе с ней остался тот молодой красавец-колдун, которому, по правде сказать, и делать-то там было нечего, поскольку корабль он уже построил. Но он по-прежнему жил в Большом доме, потому что хозяйка Одрена пустила слух, будто дому нужен ремонт, а колдун как раз и будет за этим присматривать, чтобы все было сделано как надо. И возле дома действительно возвели леса и начали перекрывать крышу. Но что за нужда в колдуне, коли черепицу изготовляют совсем рядом, в Велери, а рабочих рук сколько угодно, и умелых рук, кстати сказать. И тогда хозяйка стала говорить, что, мол, колдун тот – она его волшебником называла – и дальше в Одрене останется и наложит охранительные заклятия на дом, на детей, на прислугу, ну и на всех остальных.

Мало кому это понравилось, да только редко кто решался о нашей хозяйке плохое слово сказать. Она ведь была дамой знатной, а Эш этот и вовсе колдуном был. Кто его знает, что он мог случайно услышать. А ну как возьмет да и отомстит болтуну? Но мне и моя племянница Ферн, и другие служанки из Большого дома не раз рассказывали, как плохо там теперь с детьми лорда обращаются. Их двое было – мальчик и девочка. Да я и сама не раз замечала, что девочка и одета плохо, и вечно болтается в саду да в поле со своим младшим братишкой.

Затем людям из Большого дома стало известно, что колдун Эш сумел увидеть и наш пропавший корабль, и всю его команду в своем волшебном водяном зеркале. Только все люди на судне были мертвыми. Он и само сражение видел. Была у него такая большая чаша с заговоренной водой, вот он в нее посмотрел и разом все увидел. Во время того сражения пираты пошли на абордаж, начался пожар, а потом корабль пошел ко дну. А колдун метался по дому и громко кричал: «Они все погибли! Утонули! Они мертвы – все до одного!» Моя племянница рассказывала, что, услышав его крик, она будто собственными глазами увидела корабли, объятые пламенем, и морскую воду, покрасневшую от крови. Все слуги, конечно, стали кричать да плакать, а хозяйка и вовсе рухнула замертво, словно камнем пришибленная.

Но вскоре она очнулась, встала, собрала всех людей и велела никому не рассказывать о том, что колдун увидел в своем магическом зеркале. А потом прибавила: хоть сердце и подсказывает ей, что все это правда, но лучше все же сразу не причинять горя стольким людям, а подождать, пока с востока не будут получены хоть какие-то вести; может, еще есть надежда, что другие корабли сумели спастись, если уж не «Хозяйка Одрена».

Это название она произнесла столь же ровным голосом, что и названия других кораблей, – так мне моя племянница рассказывала.

Дочери Одрена тогда было лет шестнадцать. Услышав, что говорит ее мать, она сильно разгневалась и крикнула, что все это ложь, что отец ее жив, и хозяйка попыталась было ее успокоить, да тщетно. Девушка вырвалась и помчалась прочь, крича на бегу, что ни матери, ни ее колдуну даже прикоснуться к себе не даст.

И с тех пор она старалась держаться как можно дальше от матери. Звали ее Лили, как и хозяйку Одрена, но она решила сменить имя и велела всем называть ее Уид, а своего брата, маленького лорда Гарнета, – Клэй. Мальчику тогда и десяти лет не было. Мать позволяла им делать все, что заблагорассудится, даже имена менять. Честно говоря, она давно уже на них никакого внимания не обращала. Это все мне Ферн рассказывала. Хозяйка все время проводила в обществе этого колдуна; она расчесывала его длинные, черные как деготь волосы, гладила его по лицу, расшнуровывала ему сандалии и ласкала обнаженные ступни; да и он, по словам Ферн, времени даром не терял: постоянно ее ласкал да тискал. И никто из слуг не осмеливался проявить хоть капельку доброты к несчастным детям – а все из страха перед могуществом этого опасного колдуна. Ибо волшебная сила в нем действительно была. Моя племянница сама видела, на что он способен. Однако она даже мне не решилась об этом рассказать. Сказала только, что теперь очень хорошо научилась его бояться.

И лишь один человек в поместье, помощник тамошнего садовника, относился к мальчонке по-доброму. Сам-то он родом из западных краев был. Ни хозяева Большого дома, ни их знатные гости на него и внимания не обращали. Впрочем, и сам он, по-моему, никого из них совсем не боялся, даже этого колдуна.

Хозяйка гостиницы умолкла. Молчала и слушательница, не задавая ей никаких вопросов, и на сей раз пауза, пожалуй, несколько затянулась. Потом рассказ все же был продолжен:

– Ну а затем была получена радостная весть: пираты разбиты наголову. Правда, пока что в порт Баррени сумел вернуться лишь один наш корабль, зато его команда как раз и рассказала, как все было на самом деле. Наш флот долго преследовал суда пиратов и выдержал сотню сражений; порой пираты, накинувшись всем скопом или совершив какой-нибудь хитроумный маневр, ухитрялись потопить тот или иной наш корабль, и уж делали они это со всей жестокостью, на какую только были способны. Но в итоге нашим все-таки удалось с ними справиться, уничтожить все их корабли и очистить от этой заразы Внутреннее море. А теперь, говорили те моряки, уцелевшие корабли один за другим станут возвращаться в родные порты – если, конечно, еще способны будут на плаву держаться.

И вскоре действительно наши суда стали возвращаться, и их радостно встречали во всех портовых городах побережья. Оказывается, после окончания главного сражения они пытались плыть на запад, но их весенними штормами разметало по всему морю. И только от нашего корабля «Хозяйка Одрена» по-прежнему не было ни слуху ни духу. Прошло еще одно лето, наступила осень, и снова начались разговоры о том, что тогда сумел увидеть в своем волшебном зеркале колдун. Теперь люди все чаще стали говорить, что он, мол, все правильно увидел и наше судно погибло.

Но однажды ясным утром с утесов, высившихся над бухтой, с криком прибежала дочь Одрена: «Там корабль! Корабль! Это корабль моего отца!»

И оказалось, это действительно «Хозяйка Одрена». Грязные паруса корабля были изорваны в клочья, и плыл он, лишь подгоняемый восточным ветром.

Моя племянница в тот момент находилась в Большом доме, так что сама видела то, о чем я тебе сейчас рассказываю.

Когда госпожа Лили, выглянув в окно, увидела входящий в бухту корабль, то сперва застыла как изваяние, а потом, коротко посоветовавшись о чем-то с колдуном, выбежала из своих покоев и по длинной лестнице спустилась на берег в сопровождении слуг. На пирсе она оказалась первой и первой приветствовала мужа, когда тот сошел на берег. Волосы у лорда Гаррета совсем поседели, но, по словам моей племянницы, выглядел он как настоящий воин, как большой и сильный, много повидавший мужчина. Он громко засмеялся, подхватил свою жену и даже немного покружил – так был рад, что снова ее видит. Она тоже все прижималась к нему, гладила его по лицу и звала: «Пойдем скорее в дом, дорогой мой властелин! Пойдем в дом!»

Затем она велела поварам приготовить праздничные кушанья, и в тот вечер был устроен пир, и в Большом доме были зажжены все свечи, а его хозяин рассказывал о морских сражениях и показывал полученные в этих сражениях шрамы, а сам все обнимал жену, не забывая приласкать и сына с дочкой. А колдун Эш, скромно улыбаясь, держался в сторонке.

Хозяйка от мужа не отходила ни на шаг, все обнимала и целовала его, а потом они удалились в опочивальню. Так что ни дочери хозяина, ни кому бы то ни было еще поговорить с ним наедине не удалось.

А утром чуть свет хозяйка вышла из спальни и принялась расспрашивать служанок, не видели ли они ее супруга. Она, мол, проснулась, а его рядом нет. Нет, сказали ей, никто лорда Гаррета не видел. Она как-то не особенно и встревожилась; сказала, что он, наверное, встал пораньше, чтобы пройтись по своим владениям; он и прежде любил совершать такие прогулки на рассвете и всегда в полном одиночестве. Хозяйка велела слугам приготовить к его возвращению обильный завтрак, но время шло, уже и день наступил, и тут кто-то, выглянув в окно, воскликнул: «А корабль-то ушел!» И правда: гавань была пуста.

И с того утра ни от нашего хозяина, ни от его корабля «Хозяйка Одрена», ни от команды не было ни слуху ни духу.

– Как странно! Нет, правда, это очень странно! – негромко воскликнула слушательница. – Куда же все они могли подеваться? Что с ними приключилось? Неужели это…

Она так и не договорила, а хозяйка гостиницы на ее незаданный вопрос отвечать не стала, сказала только:

– А потом оказалось, что и дети Одрена тоже исчезли. Когда слуги сообщили об этом хозяйке, которая все рыдала и плакала, убитая внезапным исчезновением своего супруга, она вдруг умолкла и застыла, словно громом пораженная. А потом сумела выговорить лишь: «Дети? Мои дети?» – но не заплакала, а принялась ходить по всему дому и вокруг него и молча искать своих детей – точно кошка, у которой забрали котят и унесли, чтобы утопить. Все это мне Ферн рассказывала. И так хозяйка ходила и искала их много часов подряд, пока колдун не заставил ее выпить какой-то отвар, и только тогда она наконец успокоилась.

Женщины опять немного помолчали, и слушательница спросила:

– И что, ни один из них так и не вернулся?

Хозяйка гостиницы улыбнулась, хотя и довольно мрачно.

– Да нет, девочка уже на следующий день нашлась. Она тогда убежала вместе с братом далеко за поля, и какой-то фермер их приютил. Имя его было Лавр. У него самого недавно жена, совсем еще молодая, родами умерла, так что к нему мать перебралась, чтобы за ребеночком ухаживать. В общем, женщины в этом доме были. А на следующий день Лавр сам послал весточку хозяйке Большого дома, и та отправила за детьми слуг и велела им возвращаться домой, да только девочка в родной дом возвращаться отказалась и брата не пустила. Сказала, что скорее умрет, чем войдет туда, пока ее отец не вернется. Тогда мать сама пошла ее уговаривать, только дочь ее даже в дом не пустила; ну а фермер-то девчонке и возразить не посмел, когда она заявила, что не желает ни видеть свою мать, ни разговаривать с ней. Да и мальчонка тоже все льнул к сестре, а к матери даже подойти отказался, сколько она ни просила. Ну и леди Лили, не желая устраивать скандал, сказала, что раз ее дочь и сын предпочитают оставаться в фермерском доме, когда их родной дом погружен в печаль и траур, то пусть остаются, она не возражает. Развернулась и пошла через поля к Большому дому.

А потом устроила целое представление – отправила на поиски лорда Гарнета и лодки, и суда покрупнее, да только те ничего не нашли, и поиски довольно быстро прекратились. И многим стало казаться, что возвращение лорда домой им просто приснилось или привиделось, – кроме, разумеется, тех, кто вместе с ним в походе участвовал, а теперь домой вернулся, да, наверное, еще тех, кто был им убит в сражениях, вроде двоих наших, деревенских. Однако и на этот раз никаких особых пересудов в Одрене не возникло. Люди сказали: ну что ж, раз теперь всем правит хозяйка, а хозяйкой правит колдун, значит надо как-то к этому приспосабливаться.

Ну а где-то недели через две исчез и тот мальчик Клэй, сын Одрена. Пропал, как и его отец. Ушел куда-то из дома, и никто не знал куда. Только на сей раз тут никакого колдовства не было. Девушка сама матери призналась: «Я отослала брата отсюда, чтобы спасти от злодея, с которым ты живешь. Сейчас он в безопасности и под присмотром одного очень хорошего человека. Я, правда, и сама не знаю, куда они в данный момент направились, но даже если б знала, то тебе ни за что бы не сказала!» И ни мольбы, ни угрозы матери на девушку не действовали. Вот тогда леди Лили в ярости и заявила: «Раз ты так низко пала, что, сбежав из дома, живешь с каким-то фермером, то теперь тебе остается только замуж за него выйти!» А дочь спокойно так ей отвечает: «Что ж, я скорее выйду за Лавра, чем соглашусь когда-нибудь снова физиономию Эша увидеть!» Ну, госпожа и приказала фермеру взять ее дочь в жены.

Хозяйка гостиницы снова помолчала, потом повернулась к гостье и сказала:

– Так что если ты сюда пришла в поисках дочери Одрена, то ее теперь Уид зовут и она жена фермера Лавра и мачеха его дочери. А что же касается ее брата и садовника Хови… Вообще-то, память на лица у меня хорошая, а все ж я никак не могла взять в толк, кто же твой муж, пока до середины этой истории не добралась. Уид ведь тогда брата с твоим мужем отослала, верно?

Гостья помолчала, вздохнула и покорно, но спокойно призналась:

– Я не жена Хови, а сестра его. Меня зовут Линнет. Я тогда заменила десятилетнему Клэю мать. – И тут она, вскинув на хозяйку гостиницы испуганные глаза, воскликнула: – Но сейчас, госпожа моя, мне вдруг стало страшно! Страшно и за себя, и за брата! Да, мне очень страшно. Зачем мы сюда вернулись, к этим ужасным людям? Что мы здесь делаем? Хотя таково было желание Клэя. Он прямо-таки мечтал сюда вернуться. А Хови вечно его желаниям потакал.

Хозяйка гостиницы только головой покачала:

– Вечно мы требованиям хозяев подчиняемся. Вот и носит нас вместе с ними, как листья на ветру. И что теперь? Куда еще нас недобрый ветер вместе с ними занесет?

Лущить бобы обе давно перестали. Хозяйка встала, сходила в дом и принесла две глиняные кружки, полные легкого пива, – уж больно этот осенний денек жарким выдался.

– Вот, выпей-ка глоточек, – предложила она дружелюбно, присаживаясь рядом с гостьей. – Выпей холодного пива, госпожа моя Линнет, и признайся, какая часть моей истории была тебе уже известна, когда я начала ее рассказывать?

– На самом деле я мало что знала, госпожа моя. Разве что имена. Я знаю только то, что мне рассказывал Клэй – то, что сам он от сестры узнал. Она тогда велела ему каждое ее слово запомнить, вот он и запомнил. И столько раз за эти годы нам с Хови рассказ сестры пересказывал. Снова и снова. Чтобы, как требовала сестра, память об отце всегда была жива в его душе. Чтобы, став взрослым, он смог бы вернуться и все исправить.

Сказав это, гостья немного пригорюнилась, но потом, сделав несколько глотков пива, снова приободрилась и заметила:

– Славное пиво, госпожа моя. Хорошо сварено.

– Это точно. Можешь мне рассказать, о чем вам мальчик поведал?

Линнет явно колебалась, чувствуя себя неловко, однако хозяйка гостиницы ее не торопила. И для начала они поговорили о погоде, об урожае, о качестве солода. И вдруг Линнет напряженно, словно с трудом сдерживая себя, прошептала:

– Я знаю, что случилось. С их отцом. Та девушка, его дочь, сама это видела!

Глаза у хозяйки гостиницы стали совсем круглыми от изумления. Она даже присущее ей достоинство на какое-то время утратила.

– Уид? Сама все видела?

– Уснуть в ту ночь ей так и не удалось – это когда ее отец-то вернулся, – и она решила последить за матерью и колдуном. А глубокой ночью заметила, как мимо проскользнул колдун, и осторожно, на цыпочках, последовала за ним. Увидев, что он вышел из дома, она высунулась в окно и стала смотреть, что будет дальше…

Линнет говорила нараспев, чуть монотонно, словно повторяя заученные наизусть слова, которые слышала сотню раз и точно в том же порядке. Хозяйка гостиницы слушала ее, практически не шевелясь.

– Она видела, как Эш спустился к утесу, нависшему над гаванью, и стал совершать там руками какие-то странные движения, что-то говорить, и корабль, стоявший внизу на якоре, вдруг поплыл. Его паруса так и дрожали в лунном свете, хотя не было ни ветерка. Но корабль, словно подгоняемый невидимым ветром, все равно выплыл из гавани в открытое море. И исчез.

А колдун вернулся в дом, пройдя мимо того места, где пряталась девушка. И она снова тайком последовала за ним – чуть ли не до дверей спальни. Но тут из спальни навстречу ему вышла хозяйка дома, и они стали о чем-то говорить шепотом, а затем хозяйка снова вернулась в спальню и через некоторое время вышла оттуда уже вместе с мужем. «Ты непременно должен пойти и посмотреть на тот золотой дом, – говорила она ему, – только это нужно сделать тайно». Она всячески ластилась к нему, обхаживала, даже сама его обула, и он, конечно, согласился сделать то, о чем она просила. Они вышли из дома и пошли куда-то по дороге. А колдун Эш последовал за ними.

И девушка тоже, разумеется, за ними пошла, но старалась держаться в тени и подальше от колдуна.

Было еще довольно темно, лишь на востоке небо начинало светлеть.

Они подошли к стоячему камню, его там теперь иногда Стоячим Человеком называют, и остановились прямо перед ним. А девушка спряталась среди густых ветвей плакучей ивы, что росла в том месте, где тропа выходит в узкую лощину, и слышала каждое их слово. Госпожа объяснила мужу, что колдун Эш своим особым взглядом сумел разглядеть внутри стоячего камня потайную дверцу, ведущую в чудесный дом из золота. На этой дверце даже петли украшены рубинами и алмазами, говорила леди Лили. «Но мы с Эшем дверцу пока не открывали, – заверила она мужа, – ждали твоего возвращения, потому что ты мой супруг и повелитель. И ты хозяин Одрена».

«Но я никакой дверцы не вижу», – сказал он.

«Ты должен приложить к камню руки», – пояснила она. А колдун прибавил: «И лбом к нему прислониться. Как только я произнесу магическое заклинание, ты сразу золотой дом и увидишь».

Лорд Гаррет рассмеялся и сделал то, о чем они просили: приложил обе руки к камню и прислонился к нему лбом. И тогда колдун, воздев в магическом жесте руки, быстро произнес какое-то слово. И даже воздух вокруг почернел. А девушка почувствовала, что даже пошевелиться не может, что ей нечем дышать. Больше всего это было похоже на смерть. Однако жуткое ощущение вскоре прошло, и она снова смогла и дышать, и видеть, и двигаться. Она видела перед собой и отца, и тот стоячий камень, но никак не могла понять, что же на самом деле она видит. Это было одновременно и человеком, и камнем. А на земле перед камнем, скорчившись, сидела ее мать и молча смотрела, как колдун плетет свои чары.

Девушка крадучись выбралась на тропу и бросилась бежать. Дома она сразу же разбудила брата и отправилась с ним в домик садовника Хови, которому объяснила, что они вынуждены немедленно бежать, и спросила, не знает ли он кого-нибудь, кто согласился бы временно их приютить. И Хови отвел обоих к своему доброму знакомому Лавру, хозяину Фермы-на-Холме, который согласился взять их к себе. Ну а остальное ты знаешь. – И Линнет умолкла, глядя на хозяйку гостиницы так, словно еще не совсем очнулась от забытья. А потом растерянно спросила: – И что теперь? Что теперь-то?

У ворот Фермы-на-Холме залаяли собаки, и жена Лавра, Уид, мывшая на кухне посуду, спросила у своей падчерицы Кловер:

– Похоже, к нам кто-то пожаловал?

Ее падчерица, девочка лет пятнадцати, выбежала посмотреть, но вскоре вернулась и с тревогой сообщила:

– Там двое каких-то мужчин.

Уид вытерла руки фартуком, вышла во двор, отозвала собак и направилась к воротам, не сводя глаз с пришельцев. Впрочем, голову она держала высоко, а лицо ее оставалось бесстрастным. Потом взгляд Уид вдруг изменился, и она осторожно спросила, глядя в упор на пожилого мужчину:

– Хови?

Затем она внимательнее присмотрелась к молодому человеку и вдруг закричала так, что Кловер, следовавшая за ней по пятам, от ужаса замерла как вкопанная.

– Клэй! Ох, Клэй! – Она рывком растворила ворота и бросилась юноше на шею, крепко обхватив его обеими руками и с рыданием повторяя: – Клэй, ох, Клэй, братик мой маленький!

– Значит, это все-таки действительно ты, Лили! – воскликнул молодой человек, тщетно пытаясь оторвать женщину от себя. Он и сам то ли смеялся, то ли плакал.

– А там ты не был? – вдруг спросила Уид, оттолкнув его и крепко держа за плечи на расстоянии вытянутой руки. – Он бы тебя сразу узнал…

– Нет-нет, там я еще не был. Но в каком убогом месте, сестра, мне довелось тебя найти!

Уид огляделась, словно не понимая, что он имеет в виду.

– Ты вернулся, – сказала она, словно решив не обращать на его слова внимания. – Ты здесь. Ты сдержал свое обещание. Ох, как я тосковала по тебе, как тосковала! – Она снова чуть отстранилась и посмотрела на него с гордостью и удивлением. – Ты стал совсем взрослым. Настоящий мужчина! – заключила она с явной похвалой и снова обняла его и поцеловала. А потом, взяв брата за руку, повела гостей в дом.

Однако Хови последовал за ними лишь до порога и остановился там, выжидая. Кловер, крепенькая круглолицая деревенская девушка, выглядывая из-за угла дома, с откровенным любопытством его рассматривала. Хови терпел это спокойно, почти равнодушно.

В доме Уид, по-прежнему сияя от радости и испытывая невероятную потребность все время видеть брата и прикасаться к нему, опять взяла его руки в свои и настойчиво потребовала:

– Хови должен поскорее уйти. Его-то люди сразу узнают и догадаются, что и ты с ним. А вот тебя им ни за что не узнать. Узнать тебя сможет только он. Как же ты изменился, братик! А каким шустрым ты был в детстве! Просто бельчонок какой-то! Помнишь, как я тебя Бельчонком называла? А ты называл меня Горой, потому что под конец игры я всегда садилась на тебя сверху, а ты никак не мог меня сдвинуть.

Клэй улыбнулся и покачал головой.

– А теперь посмотрите-ка на него! Такой же высокий, как отец… и плечи такие же широкие… ох, Клэй! В последний раз я была так же счастлива, когда увидела, как корабль отца входит в бухту! Все эти годы не было ни дня, ни часу, когда бы я не думала об отце и о тебе, о тебе и об отце. Но теперь ты здесь, мой корабль, мой меч, мой брат! Ты сдержал обещание! И теперь мы все сумеем исправить! Одной мне это было бы не под силу. А вместе с тобой я все смогу. Мы сделаем то, что давно должны были сделать. Ты ведь для этого сюда пришел. Я знаю, что для этого. Ты пришел, чтобы все исправить.

– Да, для этого, – подтвердил Клэй. – И я смогу это сделать.

Они были очень похожи, брат и сестра. Это стало особенно заметно, когда они оказались лицом к лицу в этой темной комнате с низкими потолочными балками. Уид, правда, была не такой высокой, как брат, но сложения тоже крепкого. А он был красив чисто мужской красотой: стройный, сильный, брови дугой, темные глаза ярко блестят. Лицо его сестры казалось несколько тяжеловатым из-за четко прорисованных бровей, вытянувшихся в одну линию, и мрачных темных глаз. Но рот, нос, посадка головы у обоих были очень похожи. Держа сестру за руки, Клэй посмотрел на их сплетенные пальцы и снова засмеялся:

– Какие из них твои руки, а какие мои?

– Мои те, что грубее, – серьезно ответила она и погладила его красивые пальцы, а свои руки перевернула ладонями вверх, демонстрируя бугорки мозолей. – Видишь? Это все серп, маслобойка, плуг, корыто для стирки. Моя жизнь.

– И ты все это время прожила здесь?

– Я жена фермера Лавра.

– Ты его жена?

– А в каком же еще качестве я могла здесь остаться? И куда мне было идти?

– Нет, так нельзя… Я думал… Это же совершенно неправильно! Ты дочь Одрена!

– Ну да, дочь. И остаюсь ею, где бы я ни жила.

– А я его сын. И никогда этого не забывал. Каждый день я повторял те слова, которые ты мне сказала. – (Глаза Уид ярко блеснули.) – И я знаю, что нужно сделать, Лили. Я могу это сделать. У меня есть дар, понимаешь, Лили? Ты это понимаешь? С теми драгоценностями, которые ты мне дала, я отправился в О-Токне, к одному волшебнику, учившемуся на острове Рок. У этого волшебника в сером плаще я провел целых четыре года, учась всему, что мне было необходимо. И эти необходимые знания я получил! Теперь я сумею выпустить отца на свободу.

– У тебя действительно есть волшебный дар?

Он кивнул.

Она смотрела на него так, словно ему не верила, – точно так и сам он смотрел на нее, когда услышал, что она жена фермера.

– Ты владеешь магией?

– Да, у меня есть этот дар. И, кроме того, я владею необходимым мастерством. Я его заработал, Лили! Все остальное, чему меня учил волшебник в сером плаще, было мне безразлично; меня интересовало лишь то, что вело к конечной цели. К тому, что я должен сделать. И теперь я знаю все, что должен для этого знать. И я все смогу.

Уид стояла и молчала; и руки ее в руках брата были совершенно неподвижны. Потом она медленно промолвила:

– А если тебе удастся… если ты сумеешь… выпустить отца на свободу… что тогда?

– Он сам узнает своего врага. И сделает то, чего не сделал, когда вернулся домой.

Она смотрела на него так, словно пыталась понять, как ей быть дальше.

– И что?..

– И уничтожит ее! – ответил молодой человек с яростной уверенностью.

Однако взгляд Уид продолжал оставаться растерянным.

– Ее?

– Да! Ее! Ту ведьму, которая его погубила! – Он судорожно вздохнул. – Свою жену. И нашу мать. – В последнее слово он словно вложил всю силу своей ненависти.

Уид немного подумала, потом спросила:

– А что будет… с тем человеком… с Эшем?

– Эш – ничтожество. Жалкий колдун, опутанный чарами ведьмы. Без нее он никакой магической силы не имеет.

– Но я…

– Тот волшебник из О-Токне сразу все понял. Именно она предала отца, именно она его погубила. Но сделала это руками Эша. Она этого жалкого колдуна просто использовала. Но теперь, когда мы знаем, что она собой представляет, Эш будет бессилен. Особенно когда столкнется с нами – с отцом и со мной.

Уид по-прежнему как-то странно смотрела на него; лицо ее казалось почти бесстрастным.

Наконец она промолвила:

– Я думала, что убить следует только его.

– Ты же не способна была до конца в этом разобраться. Без нее он ничто.

Уид резким движением вырвала свои руки из рук брата и отвернулась. Потом сказала:

– Я же сама видела, как он произносил слова заклинания, Клэй! Так что это его рук дело. Эша. Я видела это собственными глазами!

– Он всего лишь сделал то, что она заставила его сделать. Я помню каждое слово из того, что ты нам рассказывала. Он просто выполнял ее приказы. Он ведь подчиняется любому ее требованию.

– А мне казалось, что это она его требованиям подчиняется, – возразила Уид. До сих пор она не спорила с братом и не опровергала его воззрений; но сейчас не могла не сказать о том, что считала неопровержимым фактом.

– Ну что ты, – усмехнулся Клэй и покровительственным жестом обнял сестру за плечи. – Она от него без ума, потому что он – ее творение. Он был никем, пока она его под свое крыло не взяла. Жалкий пес! Обыкновенный колдун, который только и умеет, что рыбачьи лодки строить. И никакой особой магической силы в нем не было. Зато такая сила была в нем, в нашем отце! И я, конечно же, свой дар именно от него унаследовал. А она как-то ухитрилась лишить отца этой силы, а потом использовала ее против него же самого – и все потому, что он ей доверял. Но теперь-то он все про нее понял! И как только я сниму с него заклятие, волшебная сила вновь к нему вернется, и тогда мы эту ведьму уничтожим. А заодно и ее верного пса. Вот как все будет, Лили. И признаюсь, мне пришлось заплатить очень высокую цену, чтобы обрести все необходимые для этого знания и умения.

Уид с задумчивым видом слушала брата. Затем, окинув его тяжелым недоверчивым взглядом, обронила:

– Лили – это ее имя. Не мое.

Он не понял.

– Меня зовут Уид, – пояснила она.

– Ну, пусть будет Уид, – тут же согласился он, всячески стараясь ее подбодрить, приласкать, убаюкать в своих объятиях. – Пусть будет Уид, раз тебе так больше нравится! Сестренка моя, мой единственный друг!

Они еще долго стояли обнявшись, пока не услышали во дворе чьи-то голоса, а потом в дом вошел муж Уид, фермер.

Он, ссутулившись, остановился на пороге, невысокий, грубоватый, кряжистый, с согнутыми тяжелой работой плечами. Затем, поклонившись молодому человеку, пробормотал:

– Мастер Гарнет?

Тот кивнул.

– А Хови до сих пор во дворе стоит, – заметил фермер тихим невыразительным голосом, глядя куда-то в пространство между братом и сестрой.

Уид тут же бросилась к двери:

– Входи же, Хови! И прости, что я невежливо с тобой обошлась. Я так обрадовалась, брата увидев, что просто голову потеряла. Даже и не поговорила с тобой толком, хотя это ведь ты столько лет его хранил и воспитывал, а теперь благополучно ко мне доставил. Войди же в дом!

Она усадила мужчин за стол и кликнула падчерицу; вместе они быстро приготовили ужин и накрыли на стол; угощение состояло из толстых ломтей черствого хлеба, размоченных в молоке и посыпанных зеленым луком, а на десерт была подана полная миска поздних слив, мелких и довольно кислых.

Но молодой человек ужинать со всеми не стал.

– Я тебя снаружи подожду, сестра, – сказал он, встав из-за стола, и поспешно вышел из дома. Во дворе на него тут же залаяли собаки, но фермер несколькими словами заставил их замолчать.

С ужином покончили быстро и в молчании.

А чуть позже брат и сестра встретились возле огородных грядок, и Клэй сказал:

– Я хочу поведать тебе, что и как я собираюсь сделать. Но никому об этом не рассказывай.

– Моему мужу ты можешь полностью доверять.

– Я никому не доверяю. Пойдем со мной, если хочешь, но больше никого с собой не бери. И никому ничего не говори.

– Я слишком долго никому ничего не говорила.

– Сегодня вечером, как спустятся сумерки, я сниму заклятие, запершее отца внутри камня. И мы с ним вместе войдем в Большой дом и застигнем их врасплох, ибо отец внезапно предстанет перед ними во всем своем могуществе. А если Эш и попытается применить некие чары, то уж ему-то я противостоять сумею. Перед лицом нашего общего могущества они оба окажутся совершенно беспомощными. И пусть тогда отец поступит с ними так, как сам пожелает. Ему их судить. А он всегда был человеком справедливым. – Клэй говорил возбужденно, со страстной уверенностью.

– Но волшебником отец никогда не был, – сказала Уид.

– Магическая сила не только в заклятиях.

– Однако в заклятиях заключена великая сила, – возразила она.

– Ну, такой-то силой я обладаю в достаточной степени.

– Значит, ты сильнее Эша?

– Неужели ты настолько во мне не уверена? Хорошо, идем со мной, и ты все увидишь своими глазами. Я знаю, что и как нужно сделать.

– Позволь мне прежде высказать свои мысли, братец.

Клэй остановился, явно испытывая нетерпение.

– Все время я думала об этом…

– Как и я! – прервал он ее. – В точности как ты мне велела!

– …и понимала, что без тебя мне не справиться.

Он молча кивнул.

– Мать действительно подняла Эша на куда большую высоту, чем та, на которой он находился. Это правда. Однако же и в нем самом всегда была определенная сила, и он не только лодки и корабли умел строить. И по-моему, вовсе не он подчиняется нашей матери – это она давно уже целиком в его власти. Да-да! Послушай меня. Я сама видела, что он с легкостью заставляет ее ползти к нему на четвереньках, если ему так захочется. И он очень жесток. Я боюсь за тебя – ведь ты намерен бросить ему вызов и сразиться с ним напрямую. Он опытный старый волшебник, а ты еще так молод. Мы не сможем победить его лишь с помощью волшебства – нам нужно как-то провести его, обмануть и убить. И когда он умрет, наша мать освободится от его чар, а ты сможешь без опасений применить все свое мастерство и освободить отца из каменного плена. Нет, ты все-таки послушай меня, Клэй! – Она заметила, что брат качает головой и пытается что-то возразить. – Я знаю, как это устроить. Я тысячу раз проделывала это в уме, но так и не решилась довести задуманное до конца, потому что тебя со мной не было. Но теперь ты здесь, и вдвоем мы легко все сделаем! Послушай! Я послала Кловер в Большой дом, чтобы она передала Эшу мою просьбу о помощи: меня, мол, околдовала какая-то ведьма и я даже пошевелиться не могу. Он придет. Во-первых, потому, что ненавидит ведьм и любит показать, что его могущество куда сильнее их женских чар; а во-вторых, он хотел бы и меня держать в повиновении. Это мне хорошо известно. Я так часто об этом думала. И знаю, как это будет. Ну вот. Кловер позовет его, он придет, увидит, что я лежу в постели совершенно беспомощная, и начнет пробовать на мне свои силы, тем самым их истощая. А ты притаишься за дверью, держа наготове длинный отцовский кинжал, тот самый, который он еще тогда для тебя оставил, а я сразу же его выкрала – задолго до того, как отец домой вернулся и как я из дому убежала, – и спрятала, потому что мне не хотелось, чтобы Эш его своими грязными ручищами касался. Кинжал спрятан здесь, за балкой. Он очень опасный – длинный, тонкий, острый как бритва. Держи его крепко и сразу ударь колдуна в спину – ударь так, чтобы проткнуть ему сердце. Он вполне это заслужил. Или, зайдя сзади, перережь ему горло, как барану. И ни одна живая душа во всей округе не скажет, что ты совершил злодеяние.

А уж потом, когда Эш будет мертв – хотя мне никогда даже в голову не приходило, что отца можно будет высвободить из каменного плена, даже если я все-таки сумею убить проклятого колдуна, я себе такого даже не представляла! – и если тебе действительно удастся осуществить задуманное, тогда все будет как надо, все будет правильно! И все-таки… я даже в мыслях своих никогда дальше убийства Эша не заходила. А что потом будет с нею – мне совершенно безразлично. Ее мы с тобой давно потеряли. Теперь от нее одна оболочка осталась.

– Она же ведьма! И это она нас предала, отца и меня! Нет уж, я дал обещание и намерен его сдержать. Я освобожу нашего отца, а ее он пусть сам накажет по заслугам.

– Но ведь Эш…

– Сестра, мне нужна твоя помощь, а не твои сомнения. Ты столько времени прожила здесь, в этом свином хлеву, среди жалких темных людей! Что ты можешь знать о таких вещах, как магия? А я хорошо знаю, что это такое, и разбираюсь в том, как магию можно применить. И я, наследник нашего отца и будущий лорд Одрена, прошу тебя: доверься мне, как я доверяю тебе. Да, я полностью доверяю тебе и надеюсь, что ты станешь во всем меня слушаться. Ничего не делай без моего приказа и никому ничего не рассказывай. Только скажи своему фермеру, его дочери и Хови, чтобы они сегодня вечером ни в коем случае из дому не выходили. А я с наступлением темноты сделаю то, что давно должен был сделать.

Уид стояла совершенно неподвижно. Затем подняла голову и некоторое время внимательно смотрела брату прямо в лицо, а затем перевела взгляд на тот холм, что высился сразу за фермой. В ярких лучах послеполуденного солнца сухая трава на его склонах светилась, точно янтарная. А на вершине холма в дубовой роще паслись несколько овец.

– Все эти годы, – сказала она, – нет, ты послушай меня, Клэй! – я думала, как хорошо все было раньше и как должно было бы быть теперь. Иногда думать – это все равно что видеть. Я, например, часто вижу, как отец сидит за большим обеденным столом в тот вечер, когда вернулся из похода домой, как он смеется, как он нас с тобой обнимает, как крепко прижимает нас к своей груди. А потом я вижу, как Эш лежит ничком здесь, в моем фермерском доме, на полу, и его кровь ручейками растекается во все стороны, словно я случайно пролила воду из таза для мытья посуды. А иногда все вокруг меня вдруг становится прозрачным, точно окутанным легким туманом или вуалью, – и ферма, и холмы, и люди, – а потом этот туман словно тает под солнечными лучами, и я вижу странные вещи: долины, заваленные серыми камнями, какие-то огромные дома, бесконечные толпы людей, но никаких ферм, овец или еще чего-то знакомого, совсем ничего, только лица людей, которых повсюду множество, и все они что-то говорят, только я их не понимаю, да и меня никто из них не видит, хотя я там, среди них, но они проходят, проходят, проходят мимо, не замечая меня, и голоса их сливаются в неразборчивый рев, точно разбушевавшееся море, а в толпе вспыхивают яркие огни, вспыхивают и слепят всех своим светом, и огней этих все больше, больше, больше… А я говорю себе: да вон же они там – и холмы, и фермы; они должны там быть, они же были там всегда; и как только я начинаю убеждать себя в этом, те незрячие люди начинают постепенно исчезать, таять, и я наконец опять возвращаюсь сюда, опять слышу в тишине негромкое мычание скота, и пение птиц, и шорох листьев на ветвях. И вот тогда все мои мысли об отце, о матери и о том, как мне уничтожить Эша, словно съеживаются и на какое-то время исчезают, оставляя меня в покое. Однако ночью они вновь возвращаются. А я думаю: господи, сколько же раз это еще должно повториться? – Уид умолкла.

А Клэй, озадаченный ее страстным монологом, но по-прежнему сгоравший от нетерпения, а потому все же слушавший ее вполуха, так ничего ей и не сказал.

В тишине было слышно, как жужжат пчелы, заинтересовавшись красными цветами фасоли на ближней грядке; за домом фермера шелестели листвой старые ивы.

– Ну, значит, так, – прервал молчание Клэй, – сегодня вечером я иду к стоячему камню.

Его сестра промолчала, но потом, побежденная его решимостью, все же попросила мягко:

– Пойди лучше утром, на рассвете. Я каждое утро туда хожу. Ношу отцу воду и немного еды. Эш знает об этом. Он как-то объявился там – несколько лет назад, – все меня выслеживал. Посмеялся, да и прочь пошел. Хотя на рассвете его там точно не будет. Они в Большом доме поздно встают. Так что в любом случае лучше утром пойти, только попозже.

Клэй некоторое время сопротивлялся, о чем-то размышляя, потом согласился:

– Ладно. Тогда я здесь и переночую.

Сестра кивнула, повернулась и пошла в дом.

Туман прокрался в поля с наступлением темноты и на этот раз стелился совсем низко, не выше пояса. Светильник, который несла Уид, иной раз оказывался над уровнем тумана и, покачиваясь, освещал его неровную бледную поверхность, похожую на расплывшуюся по всей округе пену или на выпавший снег. Там, где туман успел подняться выше, свет фонаря съеживался, превращаясь в полупрозрачный шар. Клэй, правда, сразу сказал, что никакого светильника с собой брать не нужно, но Уид его не послушалась и заявила: «Нет уж, лучше я сделаю так, как всегда». Она зажгла свечу в старинном бронзовом фонаре, отделанном рогом, и первой уверенно двинулась по знакомой тропе. Ее брат шел следом, то и дело спотыкаясь или даже останавливаясь, чтобы нащупать тропу на неровной поверхности пашни или среди заросшего жесткой травой пастбища. Он неотступно следовал за светом фонаря, который постепенно опускался все ниже и ниже, и наконец увидел прямо перед собой вход в ту узкую лощину, где был стоячий камень.

– Потуши свет, – шепотом приказал Клэй, и Уид послушно задула свечу.

Туман вокруг сперва вроде бы потемнел, а потом снова посветлел. Небо и воздух были одного цвета, бледно-серого, и постепенно становились все светлее. В полной тишине были слышны лишь глухие удары морских волн об утесы.

Уид не двигалась, остановившись на некотором расстоянии от камня. Ее брат тоже словно застыл. Так они стояли довольно долго, пока Уид не прошептала:

– Скоро совсем рассветет.

И через несколько минут услышала, как Клэй начал произносить слова заклинания – сперва совсем тихо, хотя и от этих звуков у нее волосы зашевелились на голове, а все тело охватила дрожь. Она замерла, стиснув руки и всем своим существом следуя магическим словам; она страстно желала, чтобы заклятие подействовало, чтобы чары исчезли, чтобы камень открылся, чтобы отец вышел и оказался рядом с ними.

Губы Уид беззвучно шевелились, повторяя: «Отец, отец, отец…»

Теперь всю лощину затянуло какой-то неясной дымкой, не особенно темной, но разглядеть что-либо сквозь нее было невозможно.

Клэй снова заговорил, на этот раз гораздо громче, и сквозь слова магических заклятий откуда-то из глубин земли стал прорываться странный глухой стон. Воздух вокруг них кривился и дрожал; по мутной непрозрачной пелене пошла рябь, потом стали пробегать черные волны непроницаемой тьмы, а в земле что-то трещало, разрывалось, грохотало, точно горный обвал.

Затем наступила тишина.

И Уид стал виден стоячий камень – серый на сером, едва различимый. Клэй неподвижно стоял почти вплотную к нему.

Потом вдруг вскинул вверх руки, разведенные в стороны, и Уид отшатнулась, увидев этот знакомый жест, рухнула на землю и скорчилась, раздавленная безотчетным страхом.

А Клэй опять начал громко и ясно произносить слова заклинания; он говорил все громче, все яростней, а потом шагнул вперед и прижал руки к поверхности камня, словно желая ее раздвинуть или расколоть камень надвое. Снова послышался тот подземный стон, только еще более громкий и глубокий; в нем отчетливо слышались пронзительные ноты нестерпимой боли. Ужасные стоны и скрежет все не смолкали, и Клэй поспешно отступил от камня, но продолжал сдвигать и раздвигать руки, не сводя глаз с неровной серой поверхности. Стоячий камень содрогался и извивался, точно роженица в схватках, и очертания его то делались расплывчатыми, то совсем исчезали, а потом он вновь становился виден весь целиком, громадой нависая над людьми. И вдруг через мгновение начал съеживаться, уменьшаться, и от него стали отваливаться куски, а то и целые пласты. Пронзительный скрежет несколько стих, и теперь были слышны лишь невнятные болезненные стоны, но сам камень так и остался стоять на месте, по-прежнему дрожа и раскачиваясь, хотя форма его немного изменилась и теперь гораздо больше походила на человеческое тело.

– Отец? – очень тихо и осторожно спросил Клэй хриплым от волнения голосом.

Уид тем временем сумела уже подняться с земли и даже открыла рот, явно собираясь что-то сказать, да так и не смогла. Перед ней высилось некое громоздкое каменное тело, но если у него и было какое-то лицо, то черт его она различить не сумела. Свет утреннего солнца все сильнее пронизывал туман, однако и фигура, и лицо каменного человека были по-прежнему словно окутаны сумерками.

И тогда Уид резким, пронзительным голосом выкрикнула:

– Выходи, отец! Выходи на свободу!

Камень сильно покачнулся и так наклонился, словно вот-вот упадет. Теперь в болезненных стонах явственно слышалась неуверенность, однако они стали громче, и камень медленно продвинулся на пару шагов вперед. Двигался он так, как мог бы двигаться валун, который люди обвязали веревками и с помощью противовесов и рычагов постепенно сдвигали с места. Ноги этого каменного существа были едва отделены друг от друга, и передвигалось оно тяжело, мучительными рывками. Клэй еще дальше отступил от камня, словно освобождая ему путь, и камень, медленно повернувшись вокруг собственной оси, короткими неуклюжими шагами двинулся по тропе, которая теперь была уже хорошо видна в бледном утреннем свете. Он, собственно, не шел, а волок себя, с трудом преодолевая подъем из лощины на ту дорогу, что вела к Большому дому, и при этом он все время стонал, но звуки эти отнюдь не напоминали затрудненное человеческое дыхание, а были скорее похожи на скрежет камней и скал, трущихся друг о друга во время землетрясения.

– Отец… – еле слышно пролепетал Клэй и двинулся следом за камнем, но Уид успела схватить брата за руку.

– Держись от него подальше! Не нагоняй! – шепнула она ему, и тот повиновался.

Не выпуская руки брата, Уид медленно шла за Каменным Человеком, который упорно тяжелым шагом направлялся к Большому дому, уже видневшемуся на вершине утеса. Дорога была ярко освещена солнцем, а туман сполз куда-то за край утеса и неровными слоями стелился над морем.

Стоны камня опять стали громче, и в них вновь зазвучал тот пронзительный скрежет, который все усиливался по мере того, как они приближались к поместью. Подскакивая, вращаясь вокруг собственной оси, разрывая своими стонами воздух, Каменный Человек подошел к дверям Большого дома и остановился. Двери отворились, и в дверном проеме возникла тонкая фигурка.

Хозяйка Одрена была в белой ночной рубашке, ее неприбранные седые волосы рассыпались по плечам.

Из-за спины у нее вынырнул колдун Эш. Сделав шаг вперед, он воздел к небесам руки и стал выкрикивать слова какого-то заклятия.

Камень перестал стонать и некоторое время стоял молча. Но затем снова начал вращаться вокруг собственной оси, раскачиваться и неуклюже переступать плохо действующими ногами. Его короткие руки, казавшиеся обрубленными и лишенные кистей и пальцев, все время что-то искали в пространстве. И сам он, казалось, тоже что-то искал, поворачиваясь всем телом, составлявшим нечто единое с головой, что-то высматривал, хотя глаз на неровной поверхности каменного лица не было, да и само оно было лишено какого бы то ни было выражения. И все же казалось, что камень смотрит прямо на Клэя.

А колдун тем временем спустился с крыльца и обошел Каменного Человека со спины, все время что-то бормоча. Камень двинулся в сторону Клэя, и колдун неотступно следовал за ним, сам же Клэй стоял совершенно неподвижно, опустив руки по швам и не сводя глаз с приближавшегося к нему камня.

Уид, выпустив руку брата, шагнула вперед и резко окликнула мать:

– Мама!

Эш повернулся и посмотрел на нее. Но она успела промчаться мимо него к крыльцу, и камень вдруг остановился и застыл на месте. Колдун спохватился и снова вперил в него свой взгляд, бормоча заклинания, голосом и жестами подчиняя камень себе, направляя его в сторону Клэя. Полностью поглощенный этим, он не заметил, что Уид почти сразу же вернулась назад, выхватила тонкий, длинный и очень острый кинжал, взмахнула им и с силой вонзила колдуну в спину сквозь пряди его длинных черных блестящих волос…

Эш, кашляя, опустился на колени, потом рухнул ничком, и Уид, наклонившись, за волосы откинула назад его голову и перерезала ему горло.

К ней тут же бросилась мать. Задыхаясь и плача, она опустилась возле колдуна на колени, обнимая и целуя его, и все причитала: «Эш, Эш, что же это, Эш!» – и ее неприбранные седые волосы падали убитому на лицо и грудь.

– Что он сделал?! Что сделала ты?! – выкрикивала она, глядя на дочь ослепшими от слез глазами.

А Каменный Человек уже успел повернуться и приблизиться к ней, издавая жуткие бессмысленные стоны агонизирующей нечеловеческой твари. Хозяйка Одрена в ужасе вскочила и попыталась убежать, но ей это не удалось. Без малейших усилий Каменный Человек перехватил жену своими руками-обрубками и, ломая ей кости, прижал к себе. А затем, по-прежнему сжимая женщину в объятиях, с трудом проковылял на неуклюжих каменных ногах к деревянной лестнице, ведущей вниз, на каменистый пляж, находившийся в доброй сотне футов от края обрыва. Впрочем, спускаться по лестнице камень не стал; он прошел мимо нее на самый край высокого и крутого утеса и, сделав последний шаг, вместе со своей добычей рухнул вниз.

Легкий ветерок, поднявшийся с восходом солнца, дул с острова на восток, в сторону моря. Клэй, дрожа и задыхаясь, скорчился на тропе перед домом. Его сестра, застыв на краю утеса, неотрывно смотрела в сияющую пустоту над безмятежным морским простором. Колдун грудой грязной окровавленной одежды валялся на земле. А в доме уже проснулись люди – они толпились в дверях, выглядывали из окон.

Уид подошла к трупу, швырнула на землю окровавленный кинжал и сказала брату:

– Все это теперь твое. Твое.

Клэй вскинул на нее ничего не понимающие глаза. Лицо его казалось совершенно бессмысленным, губы так дрожали, что он с трудом вымолвил:

– А ты куда, Лили?

– Домой.

Она прошла прямиком через сады Одрена, через господские поля, через овечий выпас, сокращая путь до своей фермы. Когда она наконец вошла во двор, солнце было уже довольно высоко, но во дворе никого не оказалось, и она поспешила в дом. Фермер, его дочь и Хови по-прежнему молча сидели там и ждали.

– Дело сделано. Все кончено, – только и сказала она.

Задавать ей вопросы они не осмелились. И только девочка Кловер все-таки спросила шепотом:

– А колдун?

– Мертв. И моя мать тоже, бедная пропащая душа.

Мужчины же так и не проронили ни слова.

– А стоячий камень разбит. – Уид глубоко вздохнула. – И мой брат вступил в права наследования.

Хови глазами указал на дверь, спрашивая, можно ли ему уйти. Уид кивнула и повернулась к девочке:

– Кловер, ты кур выпустила?

Кловер тут же скользнула во двор следом за Хови.

А фермер Лавр поднялся да так и застыл у стола, опустив руки по швам. Помолчав еще немного, он смущенно прогудел своим глубоким басом:

– Значит, теперь ты тоже туда вернешься.

– Туда? Зачем это? – Уид прошла в дальний конец комнаты, потом заглянула на кухню, налила в миску воды и принялась тщательно отмывать руки. – С какой это стати мне вас-то бросать – тебя и Кловер?

Он промолчал.

Уид снова зашла в комнату, вытерла руки какой-то тряпицей и повернулась к нему лицом:

– Ты принял меня в дом. Ты на мне женился. Ты всегда был добр ко мне. А я – к тебе. Разве что-то еще может иметь для нас значение?

Но он все стоял и молчал, так до конца и не убежденный.

– Я свободный человек, – сказала Уид.

– Бедная это свобода.

И тогда она взяла руку мужа, поднесла к губам его толстые, загрубелые от работы пальцы, поцеловала их, потом слегка оттолкнула от себя его ручищу, словно возвращая ее хозяину, и сказала:

– Давай-ка, муженек, берись за работу. Теперь нашим хозяином стал мой брат. И может быть, нам повезет и он окажется добрее предыдущих хозяев. А обед я тебе на Нижний луг принесу.