8. Это уже не они

Манипуляции надо пресекать на корню. Поэтому я начинаю серьезный разговор.

– Мама, нам нужно поговорить о том, что произошло вчера.

– А что произошло вчера?

– У тебя был приступ удушья. Ты не дала мне вызвать скорую и отправила за фотографиями. А теперь слушай – это не я придумала, это пишут психологи. Подсознание стариков очень часть начинает симулировать приступы болезни, чтобы добиться от детей любви и внимания.

– Это не про меня, – мама весело улыбается.

Так… Её мозг блокирует эту информацию. Тем более люди ее возраста вообще не знакомы с понятием подсознание.

– То есть ты хочешь сказать, что ты вчера специально инсценировала приступ удушья, чтобы вынудить меня пойти заказать фотографии? Тебе не кажется, что это подло?

Мама смотрит растерянно – такое ей в голову не приходило. Она вообще больше не способна осмысливать свои поступки?

Вторая попытка.

– Мама, повторяю, это не я выдумала, поверь, наше подсознание может манипулировать нами, а это опасно. Однажды ты не сможешь сразу получить то, чего хочешь, и просто задохнёшься.

– Это не про меня, – упрямо повторяет мама, и я натыкаюсь на совершенно пустой серый взгляд.

Безнадежно.

– Хорошо, тогда так. В следующий раз, когда у тебя случится приступ удушья, я сразу вызываю скорую. Это не обсуждается. С твоим сердцем удушье очень опасно.

Я говорю очень жестко и вижу в маминых глазах страх. Я уверена, что поступаю правильно. Но чувствую себя очень мерзко. Я знаю, что больше всего на свете мама боится попасть в стационар – ей даже инсульт пришлось лечить на дому, платить за капельницы и уколы, потому что она со слезами умоляла не класть её в больницу. Здесь, дома, все удобства: немецкая ортопедическая кровать с массой приспособлений, которые помогают ей лечь и встать, у изголовья ведерко, в которое она в любой момент может пописать, в крышку тяжелого доисторического письменного стола по периметру ввинчены дверные ручки – за них мама цепляется, прежде чем встать на костыли.

Ещё один страх – в стационаре ей придётся есть больничную пищу. А еда в последнее время – единственное доступное для нее удовольствие, о котором она готова говорить с утра до вечера.

Мама слушает молча и пришибленно.

Вечером у мамы снова начинается приступ удушья. Интересно, что она хочет получить на этот раз?

Я не даю ей сказать – быстро накапываю корвалол и командую:

– Где у тебя ночная рубашка? Тапки? Собери таблетки на несколько дней.

– Зачем? – испуганно спрашивает мама.

– Что ты будешь делать в больнице без пронорана и леводопы? Тебя положат в терапию, а не в невралгию. Я вызываю скорую.

– Не надо, – испуганно лепечет мама, – мне уже лучше.

Краем глаза наблюдаю, что мама действительно дышит уже легче, но продолжаю упаковывать больничный пакет.

– На всякий случай, вдруг приступ повторится.

Я уже знаю, что с таким приступом её, скорее всего, в стационар не увезут, просто сделают укол, дождутся улучшения и уедут. Но пока страх парализует её мозг, я могу управлять ситуацией. Мама сидит на кровати и опасливо поглядывает на пакет с вещами, который я оставила на видном месте. Приступ прошёл.

Утром все повторяется снова. Корвалол, пакет на видное место, я начинаю набирать номер телефона. Приступ проходит буквально за несколько минут, а я так и не успеваю узнать, чего же она хотела на этот раз.

Прошло семь месяцев. Приступ удушья больше ни разу не повторялся. Хотя первые дни я со страхом ждала его возвращения.

А вчера разговорилась с тренером в тренажёрном зале.

– А вы почему душ после тренировки не принимаете? – спрашивает она.

– Домой тороплюсь, у меня мама дома одна.

– Инвалид? Тяжело…

– У вас тоже?

– У соседки мать. Приходится выручать. Я у них пугалом работаю. Казалось бы, родной человек, а ссоры, ругань… Как что не угодили, начинает задыхаться, тогда прибегают за мной. А меня она боится – я руку держу у ее груди, – показывает, как, – и кручу глазами: «Дыши! Дыши, говорю!», – голос собеседницы становится жестким, с металлическими нотками, – Начинает дышать.

– А скорую?

– А скорая только ругается – пока они едут, у неё уже и приступ прошёл, лежит розовенькая, улыбается. Только уедут, все снова.

Я слушаю.

– Нам кажется, что это наши близкие, родные. А это уже не они. Это уже мозг сыграл с ними злую штуку – от родного человека только тело осталось, – говорит моя собеседница.

Да, это моя мысль. Просто я боюсь себе в этом признаться. Значит, я правильно сделала, вовремя прекратила то, что могло стать самым настоящим ежедневным кошмаром. Только почему же мне так тошно от моей правоты?

– — –

Это очень важно – пресечь манипуляцию сразу, в самом начале, пока она не закрепилась в сознании больного человека как стереотип поведения. Мама в свое время очень много лежала в больницах – сначала на сохранении, потом несколько раз в кардиологии, потом несколько стационарных обследований, гинекология, две операции на тазобедренных суставах. Больница в ее сознании закрепилась как очень плохое место, куда она больше не хочет попасть. Я просто сознательно и цинично запугала маму, сыграла на ее страхе снова оказаться в больнице. У меня все получилось. Но мне плохо от того, какими методами я это сделала. Это же моя родная и любимая мама!

И снова изнутри грызет чувство вины. Сейчас я понимаю, что именно чувство вины перед мамой мешало мне посмотреть правде в глаза и признать, что у нее деменция.