68. «Душа моя – отступница»

Я опять не понимаю, что происходит, и звоню энергопрактику.

– Ничего удивительного, – говорит Лена, оценив ситуацию, – у тебя полный дом сущностей. Она их из больницы с собой привезла. Поэтому у тебя и сил нет. С нее уже что возьмешь? А тебя высосать можно.

Та-а-ак! Приехали! Могла бы и сама догадаться. Нет, жечь их на подоконнике я больше не буду, я уже знаю, что потом бывает.

Рассказываю Лене, как мамина душа приходила прощаться.

– Лена, такое может быть? Душа может находиться вне тела?

– Я же тебе говорила, ее душа не в теле, она давно хочет уйти и смотрит совсем не в нашу сторону.

– Я не понимаю, что случилось.

– Давай ее спросим об этом, если захочет, ответит.

А дальше мне остается только доверять Лене. Мамина душа, действительно, очень хочет уйти, но не может считаться. Что-то мешает ей. Что-то неприятное произошло в маминой жизни, какая-то сильная эмоция держит ее и не дает уйти. И это очень-очень сильная эмоция.

– Таня, мы можем попробовать поработать с этим. Как правило, после такой работы через неделю-две человек уходит, его душа считывается. Решай.

– Только если ее душа сама хочет этого.

– Давай спросим ее.

Она согласна.

Лена просит рассказать, что ее держит и не дает уйти. Это обида. Обида на мужчину. Очень сильная. Он сказал ей обидные слова, которые она не может ни простить, ни забыть. Всю жизнь. Юля описывает внешность этого мужчины. Это не мой отец и не отчим. Я подозревала, что в десятилетнем перерыве между ними у мамы был какой-то роман. Но всегда считала, что это не мое дело и с вопросами не лезла. Мы и сейчас не лезем с вопросами, нам не нужны подробности. Личное остается личным. Лена работает очень этично и корректно.

Что нужно, чтобы мамина душа этого мужчину простила? Она хочет, чтобы он встал перед ней на колени и извинился. Боже, в каких рыцарских романах она начиталась такой чуши? Душа этого мужчины не готова просить прощения на коленях. Лена долго уговаривает их, увещевает, объясняет, что это был их жизненный опыт и для чего-то он им был нужен, они должны были его пройти. Но для того, чтобы пройти в следующие жизни легко и свободно, чтобы не тащить за собой этот опыт из одной жизни в другую, лучше признать, что он был, и оставить его здесь. В конце концов, они соглашаются на компромисс. Его душа просит прощения, мамина душа прощает того, на кого обижалась всю жизнь.

– Лена, мне иногда кажется, что я могу с ней поговорить. Но она мне ничего не говорит, я могу только догадываться, что она отвечает.

– Так и со мной они не говорят, это поверх слов.

– А как понять, что я правильно интерпретирую то, что она мне говорит? Вдруг это только моя фантазия?

– Давай проверим. Спроси ее о том, о чем хочешь спросить.

И я спрашиваю.

– Ты довольна? Ты теперь можешь считаться?

Она улыбается. Кажется, это означает «да».

– Я могу тебе еще чем-нибудь помочь?

Нет, у нее есть еще кое-какие дела, но она справится сама.

– Ну вот видишь, – говорит Лена, – мне она тоже сказала, что у нее еще есть какие-то дела, которые ей нужно закончить.

Я не знаю, что я должна чувствовать после этого сеанса. Но мне светло. Я понимаю, что без Лены я бы никогда даже близко не смогла бы подойти к ответу на вопрос, что не так с нами, с людьми. Почему больные немощные старики годами живут в состоянии овоща, превращаясь в проклятие своих близких. Откуда в их немощных телах берутся силы, чтобы продолжать существование. И главное, зачем?

Я понимаю, что ответ где-то рядом. Мы может прожить вполне правильную жизнь, помогать людям, вырастить детей, посадить дерево и построить дом, но одна маленькая, но очень сильная обида, иголкой застрявшая у нас в сердце, не даст нам легко и спокойно уйти.

– Не только обида, любая сильная негативная эмоция, – поправляет Лена.

– — –

Почему-то крутятся в голове строчки:

Душа моя – отступница пустым пуста…

Заслонился от меня благодатный лик.

Я хочу понять, когда и где мы, люди, потеряли эту способность – спокойную мудрость ухода. Я достаю с полки «Братьев Карамазовых». Я уже четвертый месяц пытаюсь читать эту книгу. Я читала ее 5 или 6 раз, каждый раз открывая в ней что-то новое. Но в этот раз она почему-то читается очень долго – по одной страничке. Словно ждет своего часа. Ждет, когда я смогу понять то, что она хочет мне рассказать.

69. Уход

Вечером укладываю маму спать, глажу по головке, уговариваю выпить смекту и кветиапин. Потом достаю фиксирующие ремни для рук. Мама с грустью смотрит на них.

– Мам, мы еще немножко совсем попривязываем. Если таблетки будут помогать, нам эти ремни потом не понадобятся. Но таблетки надо пить обязательно.

Глажу мамины руки, проверяю крепление ремней – чтобы руки могли двигаться, но не доставали до лица и до памперсов. Кожа, разодранная три недели назад, заживает, но очень медленно.

Каждый вечер перед сном читаю «Братьев Карамазовых». Боже, у меня появилось время читать! Внутренним взором проверяю, как там дела у мамы. Чем занята душа? Она чем-то о-о-очень занята. Хлопочет, словно убирается в доме перед отъездом и пакует вещи. Ей не до меня, я ей мешаю.

– Ок, – говорю, – давай договоримся так. Я два раза в день – утром и вечером – заглядываю к тебе на пару секунд. Если я тебе не нужна, тут же исчезаю и не мешаю. Можно?

Кажется, она кивает. Ну деловая!

Утром у нее снова все в порядке. Вечером куда-то умотала по своим делам, я ее не вижу, не чувствую. Только понимаю, что ее здесь нет. Проверяю на следующее утро. Вернулась. Хочет попасть в тело и не может – его заполнила какая-то серая тягучая масса. Сущности!

– Я могу тебе помочь?

Кажется, да.

Так, у меня есть мантра. «Моя чистое Я, чистое Я моей души, будет общаться с чистым Я души моей мамы без посредников. Поэтому любые сущности и все энергетические паразиты уходят из моего поля событий и покидают мамино тело. Волю». Вижу, как сущности неохотно шевелятся. Повторяю мантру еще и еще раз. Все, тело свободно.

– Дальше сама справишься?

Кажется, это что-то вроде спасибо.

Так проходит шесть дней. Она то куда-то улетает, то возвращается, и не может попасть внутрь. И тогда я ей помогаю. Два раза в сутки как обещала. Больше не лезу и не вмешиваюсь. Это не мое дело, чем она занята. У меня нет права на такие вопросы.

На седьмой день жизненные силы совсем покидают маму.

– День-два осталось, – говорит сиделка.

Я верю ее опыту. Да я и сама так чувствую.

Вечером я снова беру в руки «Братьев Карамазовых». Осталось около 70 страниц. Но я уже знаю, что не усну, пока не дочитаю. Я знаю, что сегодня ночью мама уйдет. И я знаю, что на страницах этой книги есть ответ на мой вопрос.

Утром захожу к маме снять фиксирующие ремни – руки совершенно холодные. Вызываю скорую, звоню сиделке сказать, что больше не нужно приходить. Отвечаю на вопросы участкового. Потом приезжают люди из ритуальных услуг и забирают маму. Я звоню брату, он уже едет. Иду проветриться на Набережную, не хочу оставаться дома.

Все происходящее нереально. Дома меня больше никто не ждет. Рядом на дороге машины, наверное, поют птицы. Но я слышу только звенящую тишину. Людей очень мало – утро рабочего дня.

На площади возле стелы откуда-то сверху на меня налетает что-то очень теплое, светлое и радостное. Если бы это можно было описать понятиями физического уровня, я бы сказала, что это что-то светящееся, пушистое и очень теплое. Это что-то обнимает меня, улыбается и снова взмывает вверх.

Господи, это же мамина душа прилетала прощаться! Я улыбаюсь ей вслед. Будь счастлива. В следующей жизни обязательно будь счастлива. И да, если можешь, брось ты уже где-нибудь эти кровавые сцены с резней и убийствами, не тащи их с собой. Просто будь счастлива, ты имеешь на это право.

– — –

А через несколько дней после похорон приходит понимание, зачем все эти дни рядом со мной был Достоевский.

Помните, как в «Братьях Карамазовых» уходил старец Зосима? Простился, дал последние наставления, лег и больше не проснулся. А потом тело умершего старца начало испускать тлетворный дух, и это смутило умы всех братьев в монастыре. Как же можно, чтобы святой провонял? Значит, не святой? Достоевский безжалостен к человеческому невежеству и к человеческим заблуждениям. А ведь в современном мире нужно быть поистине святым, чтобы уйти тихо и светло, успеть попрощаться и не сделать близких людей заложниками своей немощи. Как в старину: истопил баньку, надел чистую рубаху, лег на печку и умер.

И ведь у Достоевского есть ответ на мой вопрос! Ну вспомните, о чем рассказывал монастырский старец перед уходом. Зачем писателю понадобилась эта история о том, как его герой был влюблен, а потом возненавидел, когда ему предпочли другого? Вся эта нелепая история с дуэлью, отказ стрелять и великое прощение – прощение, в первую очередь, себя самого, признание того, что не могу быть судьей других. Зачем старцу перед смертью было рассказывать эту мирскую историю монахам?

Я не знаю, откуда Достоевский это знал. Но он точно знал, что человек получает свыше право легко и спокойно уйти, когда придет его срок, только тогда, когда развязал все свои эмоциональные узлы, искренне простил старые обиды, червоточинами сидящие в сердце, простил самого себя за то, что когда-то дал себя обидеть. Отпустил самые сильные и разрушающие душу чувства: вину, обиду, ненависть, злость. То самое страдание, которое мы, как это ни парадоксально, любим и лелеем в себе.

Достоевский знал. Теперь и я знаю.

И я еще знаю, что мы вернемся. Но не просто так, а отягощенные неотпущенным тяжелым грузом, который «не дожили» в этой жизни, с которым ушли. Чтобы еще и еще одну жизнь тащить на себе эту ношу, обрастая все новым грузом.

Если можете, сбросьте его сейчас. Я знаю, что это трудно. Да и не хочется ворошить старое – закидал осенними листьями, припорошил снегом, и, вроде, почти забыл. Почти. Какими бы хорошими мы ни были, сколько бы добрых поступков мы ни совершили в жизни, но одна маленькая, но очень сильная, оставленная где-то на жизненном пути обида, не даст уйти спокойно и легко.

Наши православные предки призывали священника к постели умирающего, чтобы исповедоваться перед уходом, дать выговорить глубоко запрятанную боль и получить последнее отпущение грехов. Подозреваю, что у наших языческих предков тоже был похожий обряд. Подозреваю, что нечто похожее есть во всех религиях мира. Но мы теперь другие. Мы либо атеисты, либо предпочитаем вести свой собственный диалог с Богом, без посредников. Поэтому нам придется все делать самим.

Сбросьте, зачем оно вам? Нет, не только для того, чтобы уйти красиво. Для того, чтобы жить легко и светло. А прожив эту жизнь, спокойно уйти, попрощавшись с родными и, улыбнувшись, тихонько закрыть за собой дверь.