65. Агония

Приступы слабости чередуются с приступами какой-то невероятно мощной силы. 10 часов вечера, всхлипы, нытье. Мама лежит на полу в туалете – сползла с унитаза.

– Лежи тихонько, я сейчас вызову грузчиков.

– Нет, не надо грузчиков. Я сама встану.

– Ты сама не встанешь, а я не смогу тебя поднять.

– Не надо, я сама. Если они придут, я откажусь от помощи! – заявляет очень решительно.

– Хорошо, отказывайся, мне все равно придется заплатить за вызов.

20 минут ждем грузчика. Мама продолжает настаивать, что ей никто не нужен. Она уже выползла из туалета и ползет по коридору, извиваясь, как червяк. И уже почти доползла до своей комнаты. Откуда у нее столько силы? Я ничего не могу сделать, просто стою и смотрю. Поднять ее я не могу, она извивается и вырывается, уговоры не действуют, она спорит и упрямо ползет.

Сморю на все это и только одна мысль: «А кто у нас тут третий в доме очень проголодался? Так проголодался, что придумал новую манипуляцию, против которой я бессильна».

Пришел грузчик, поднял на ручки, посадил в коляску – расцвела, кокетливо улыбается:

– А как вас зовут?

А ничего, что попа голая? В жизни не позволяла себе кокетничать с мужчинами! Деменция сняла этот блок.

Утром застряла в туалете долго. Пошла ее вынимать. Ноги скрючены крест-накрест, колени почти у пола, руками намертво вцепилась в поручни на стене. Не могу расцепить ее пальцы, чтобы повернуть на себя и дотащить до коляски. Попа в какашках, ноги и руки скованы какой-то мощной судорогой. Тяну ее, прижимая грязной попой к себе, пытаюсь отодрать руку от поручня, но она вцепилась в него мертвой хваткой – рука аж синяя от усилий. В это время ее ноги уезжают под унитаз. Если я полезу двигать ее ноги, она не удержится и упадет, но и просто утащить ее на себе я на могу – она не отпускает поручень. Смысл моих просьб до нее просто не доходит – мозг отключился полностью.

Стоя на одной ноге, я пытаюсь другой зацепить ее ноги и подтянуть поближе. Господи, как больно – моему коксартрозу не нравятся эти фокусы. Только я резким рывком устанавливаю ее ногу вертикально, она тут же съезжает на бок.

Минут сорок провоевали в туалете, не меньше. Я справилась! Болит запястье, кажется, я его вывихнула. Острая боль в бедре. Но я справилась.

Снимаю, мою и прячу высокую насадку на унитаз, говорю, что она сломалась и я ее выбросила. Без насадки она не сможет пользоваться унитазом – он для нее слишком низкий.

Через два часа:

– А давай попробуем в туалет съездить, я какать хочу.

– Я насадку выбросила, она сломалась. Какай в памперс.

– А как? Его же надо сначала снять.

– Не надо снимать, какай.

Вечером уговариваю поднять на ночь борт кровати, чтобы она не упала на пол. Все, уговорила. Звоню нашему социальному работнику, договариваюсь, что нам нужна сиделка. Даже две. Одна из соцзащиты, которая приходит один раз в день, и вторая на коммерческой основе – вечером.

Следующие два дня мама еще пытается встать с кровати, но я вру, что перегородку заклинило и я не могу ее убрать. Я позвоню Вове, он приедет, отремонтирует. А пока полежим. Мама весело щебечет с сиделками, которые отмывают ее от какашек. А мне легче, намного легче – мне не нужно таскать на себе 60 упирающихся килограммов. Лечу запястье.

А потом происходит агония…

Утро. Мама задыхается. Я вызываю скорую. Они ничего не могут понять.

– В прошлый раз стало легче после кислорода, – говорю я.

Кислород в норме. Мама мечется по кровати и требует, чтобы ее увезли в больницу. Ей очень плохо!

В последний раз она лежала в стационаре полгода назад – в кардиологии. Она забывала, где находится, ночью пыталась перелезть через перегородку кровати, роняла на пол тумбочку – искала одежду, чтобы одеться и уйти из больницы. Гоняла галюцинации, звонила мне среди ночи и жаловалась, что ее заперли в подвале. Бедные соседи по палате! Когда я забирала маму, у них были измученные серые лица. Маму положили в понедельник, а в пятницу утром уже выписали – лишь бы поскорее отделаться. Мама плакала и просила больше никогда не отдавать ее в больницу. Я обещала.

Я вот теперь она настаивает, чтобы ее немедленно увезли в больницу. Я не понимаю, что происходит.

Вызываю грузчиков, чтобы перенести маму на носилках, сама на коленках вползаю в машину скорой помощи – после последнего происшествия в туалете я не могу поднять ногу даже на ступеньку лестницы. Фельдшер смотрит на меня и говорит:

– Мы сами провезем ее по всем обследованиям, а вы ожидайте нас в приемном покое.

Через час мама на каталке в приемном покое, скорая уехала, мы ждем результаты обследования. Мама поет. Громко, со всей дури, как можно громче, подвывая и переходя на писк: «С нами Павка Корчагин – в комсомольском строю!». Я пытаюсь уговорить, чтобы она пела потише, глажу по головке. Мама вырывается и кричит на весь приемный покой:

– Я не поеду домой, мне там плохо. Уйди, не подходи ко мне!

Я сажусь рядом. Она, обращаясь к медсестре и показывая на меня:

– Это моя сестра, они с мужем хотят оттяпать мою квартиру!

Я не знаю, куда провалиться от стыда.

Ждем час, второй. Мама продолжает орать во всю глотку:

– Не вешать нос, гардемарины!

Просит пить, я приношу бутылочку с водой. Выбивает у меня из рук бутылку, бутылка летит на пол:

– Я знаю, ты отравить меня хочешь.

Медсестра подает ей ту же бутылку, она пьет. Мама начинает ей жаловаться на меня.

– Вы лучше песенки пойте. Какие вы еще песни знаете? – говорит медсестра.

И мы всем приемным покоем слушаем в мамином исполнении «Только он не вернулся из боя».

Наконец приходят результаты обследований. У мамы небольшая пневмония.

– Лучше бы полечиться дома, пневмонийка совсем небольшая. Такие больные тяжело переносят стационар.

– Я не поеду домой, мне там плохо! – категорически заявляет мама.

Сестра смотрит на мое растерянное лицо и говорит:

– Хорошо, оформляем в инфекционное.

В 8 вечера мы в инфекционном отделении. Я еду домой, чтобы привезти памперсы и мамины вещи, по дороге покупаю бананы – она весь день голодная, а готовить ей ужин мне уже некогда. Меня пропускают с черного входа, чтобы я могла скормить ей банан.

– Она как раз есть очень просила, – говорит нянечка.

Мама жадно впивается зубами в банан, потом смотрит на меня и выплевывает разжеванную банановую кашу:

– Не буду, уходи. Я не хочу, чтобы ты приходила.

Я молча кладу банан на тумбочку, оставляю сестричкам таблетки и схему приема леводопы и ухожу.

Я не понимаю, что это было.

– — –

Я пойму это только потом, когда расскажу энергопрактику о сцене в приемном покое.

– А как ты хотела? Ты же столько месяцев не кормила сущность. Представляешь, какая она была голодная и злая? А больница – как раз то самое место, где всегда много еды для энергетических паразитов. Поэтому она так рвалась из дома.

Логично.