64. Я тебя люблю

Наконец приехал брат, и мы везем маму в стоматологию. Одна с грузчиками я бы точно не справилась. Дело не только в том, чтобы доставить маму до кабинета хирурга. Брату приходится буквально переносить ее из коляски в стоматологическое кресло, а потом крепко держать, чтобы она не раскачивалась во время удаления зуба и не оттяпала хирургу пальцы.

– А теперь едем гулять – мама очень хотела.

Я, конечно, надеялась, что мы поедем гулять в начале июня, когда на деревьях уже распустятся листья и в городе зацветет сирень, шиповник и калина. Мне хотелось помочь ей окунуться в атмосферу цветов и запахов, позволить ее душе вдохнуть хоть капельку красоты и умиротворения. Но сейчас 20 мая, на улице прохладно, Набережная укутана серой дымкой, кое-где только пробиваются первые почки.

– Поехали, – говорю, – в парк перед храмом, там хотя бы елочки есть зеленые.

Брат катает маму на коляске по парку.

– Мам, смотри, какое интересное здание. Какая необычная крыша.

– Страшная.

– Рядом мостик, видишь?

– Страшный.

– А вон храм.

– Страшный какой.

Брат злится. Я его понимаю, он не переживал рядом с мамой ее фокусы, он первый раз видит ее такой. И у него пошло неприятие мамы. У меня это началась 5 лет назад, и я это уже пережила.

И тут я понимаю, что она просто ничего не видит дальше своего носа! Ну логично же! Человек более 20 лет просидел в кресле, не выходя из квартиры. Мозг давно понял, что ему не нужно ничего видеть дальше полутора метров, а тут его вывезли на прогулку!

– Вова, кати коляску на газон, прямо вон к той елочке. Ближе, вплотную. Мама, смотри, елочка. Хочешь потрогать? Смотри, какие острые иголочки. И вот свежие побеги – мягкие и нежно-зеленые.

Мама трогает иголочки, с интересом рассматривает побеги.

– Теперь едем вон к той пихточке, – выбираю самую маленькую, чтобы мама могла до нее дотянуться. – Мам, смотри, какие длинные и мягкие иголочки. Знаешь, как это дерево называется? Это пихточка.

– Пихточка, – повторяет мама, как маленькая девочка, гладит пальцами иголочки и улыбается.

– Мам, смотри, первый одуванчик, уже расцвел. Сорвать тебе?

– Сорвать, – кивает мама.

– Смотри, как солнышко!

Мама держит одуванчик и гладит его пальцами.

Брат ошалело смотрит на нас и улыбается. У него самой младшей дочери всего годик, и с ней уже общаются как с более взрослой.

Мама трогает одуванчик и гладит пальцами, словно видит его в первый раз

– Мам, а вот мостик. Хочешь проехать по мостику? Смотри, какие завитушку на оградке. Хочешь потрогать?

Мама разглядывает, трогает руками, радуется, как маленькая девочка. Домой везем с собой на память одуванчик и еловую шишку.

Вечером.

– Таня, тебе понравилась прогулка?

– А тебе?

– А мне понравилась, так все обстоятельно, как на экскурсии.

Ну слава богу.

Ее сознание уже не удерживает всю картину целиком, только детали. Пусть радуется. Одуванчик я поставила в рюмку с водой. На полке рядом букет с остатками роз со дня ее рождения, но она любуется одуванчиком.

Вова ночует у нас. Сидит на кухне, что-то делает в ноутбуке. Мама вечером несколько раз назвала его Сашей и пару раз забыла, кто он – брат в шоке. Среди ночи грохот в маминой комнате. Я успеваю первой. Мама сидит в инвалидном кресле, сверху на ней телевизор. Бужу брата. Оказывается, ехала спасать Сашу (мы так и не поняли, от чего), заблудилась в комнате и, вместо того, чтобы поехать в дверь, поехала в телевизор.

Телевизор жив, мама тоже. Утром заставляю брата забрать телевизор на дачу – мне он не нужен, а ловить его каждую ночь я не хочу. Мама за 5 последних лет включила его всего один раз, сказала, что ничего не видит и выключила.

Днем ест взбитый миксером до состояния пюре борщ, облилась от горла до самых колен.

– Давай сменим футболку.

– Нет, она чистая, я аккуратно ела.

– А давай мы снимем и посмотрим.

Снимаю, подношу к глазам, тихонько щелкаю по носу.

– Это кто у нас такой поросёночек?

Неожиданно:

– Я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю.

Впервые за шесть лет! Я говорю маме, что я ее люблю, и не испытываю от этого внутреннего дискомфорта.

Плачет, больно есть и глотать. Даже молоко. Острый зуб мы вырвали, а язвы во рту остались. Обзвонила все ближайшие аптеки, нашла в одной последнюю бутылочку винилина – в поселке за городом. Поехала за ним на такси.

Ест из поилки – сосет жиденькие супы-пюре прямо из носика.

Выписали фенибут. Вчера ночью он помог уснуть, сегодня уже не помогает. Раскачивается, выкручивает себя и постель, пытается встать. Одновременно задает вопросы:

– А вы на работу ходите? А почему вы здесь? А с кем вы живете? У вас есть дети? Вы мою Таню знаете?

Выяснила, что психиатр вернулся из отпуска. Сделала вызов, снова ждем.

Разбудила в половине шестого утра – и это после фенибута и двух таблеток донормила.

– Я упала, мне больно.

– Спи.

– Я не могу спать на полу.

– Мама, ты на кровати.

Через 5 минут все повторяется снова.

В минуту просветления:

– А такие больные, как я, что делают?

– Лежат.

– А что они могут? Они ходить могут?

– Нет, мам, они только лежат, едят и писают.

– И все?

– Да.

– А зачем тогда такая жизнь?

– Мама, давай выпьем леводопу?

– А может, на будем?

– Мама, ты без нее жить не сможешь.

– А может, и не надо мне жить?

Пытаюсь переключить ее внимание. Мама, смотри, одуванчик завял, а шишка целая. Пусть лежит и напоминает о прогулке. Трогает шишку руками, смеется.

– В следующий раз Вова приедет летом, все будет зелёное. Поедем гулять?

Радостная:

– Поедем.

– — –

С ней по-прежнему тяжело. Но это тяжесть физическая. Психически мне стало намного легче. В наших отношениях больше нет злости, попыток манипулировать. Теперь я имею дело с деменцией, и только с ней. Без посредников. Я не знаю, что сейчас делает сущность, которая подкармливала маму и давала ей силы манипулировать мной. Но я общаюсь с мамой напрямую, без посредников. И если вдруг появляется какая-то тонкая иголочка раздражения, я повторяю мантру, подсказанную мне энергопрактиком: «Мое чистое Я, чистое Я моей души…», – и далее по тексту.