63. Я должна выжить

Утром лежит поперек кровати в луже мочи. Почти пустые памперсы сняты и упакованы в мешочек.

– Мама, ты зачем опять сняла памперсы?

– Ну что ты на меня ругаешься, я, может быть, скоро умру.

Снова просит конфеты. Рот покрыт язвами, ждем, когда приедет брат, чтобы помочь отвезти маму в стоматологию. Шоколадные конфеты больно щиплют во рту. Мама плачет, но ест. Ест и плачет.

Отковыривает пальцами резину на колесах своей коляски. Вся комната в мелких кусочках резины. Откуда в ее пальцах столько силы? Режет блистеры с таблетками. Это какой-то завод по производству мусора. Подметаю в ее комнате два раза в день – полный совок.

Весь день не замолкает. Поет, словно подвывает и всхлипывает, одновременно воюет с галлюцинациями, плачет и канючит. Все болит во рту, там одна сплошная язва. Винилин уже не помогает, поет и ревет. Сегодня сама попросила купить ей детскую пустышку.

Теперь сидит, нажевывает пустышку и поет: «Только он не вернулся из боя».

– Тань, зайди, нужно посоветоваться. Меня, пригласили на концерт Высоцкого, попросили спеть. Я не знаю, что делать.

– Соглашайся.

– Думаешь? Я, наверное, плохо пою, но там и другие не лучше.

Довольная-я-я. Выходит, где-то в глубине ее жила мечта – она не просто хотела петь, она хотела петь на сцене. Надо же!

Я не знаю, где я беру силы и на чем я держусь. Но мама все больше и больше превращается в совершенно бессмысленное существо. Все, что мне нужно – лечь и выспаться. Но я кручусь возле мамы, бегаю в больницу на приём к терапевту, мы каждые две недели проверяем гемоглобин, который падает и падает.

Из поликлиники иду по аптекам. А в нашем маленьком городке в одной аптеке всего не найдешь, надо собирать по разным. А тут еще винилин пропал из аптек, и его нет в интернет-аптеках. Мама ноет, куксится, стучит зубами и кусает себя. Полость рта вздулась нарывами, губы и язык искусаны.

Я сама дошла до того, что боль в мышцах стала такой, что трудно встать с кровати. Плюс дома вонь, духота и постоянная сырость – несколько стирок в день. Мозг и тело плывут.

Слышу стук в комнате. Захожу. Мама сидит на кресле, опустив голову вниз под стол – раскачивается в кресле, бьется затылком о стол, кусает себе рот и ноет. Пытаюсь ее вытащить из-под стола. Отказывается, там мусоринка, которую ей срочно нужно поднять.

Кто бы мог подумать, мамина идея сработала – детские пустышки помогают. Их жевать не так больно, как капы. Правда, она прокусывает пустышку в первые же полчаса, потом разжевывает ее и натирает ею язык – пустышки приходится часто менять. На сутки надо примерно пять пустышек. Покупаю их оптом.

Со всей дури раскачивается в коляске. Постоянно снимает ее с тормозов и начинает раскачиваться. Коляска мечется по комнате назад и вперед, и она вместе с ней. Чтобы удержаться, она хватается за прибитые к столу и тумбочке ручки, раскачиваясь, со всей дури сдвигает их на себя. Это похоже на агонию.

Я понимаю, что это ее экстрапирамидная патология, так же, как и жевательный рефлекс, но невролог в городе сейчас один, и очередь на визиты к лежачим больным на месяц-полтора. Звоню в психиатрическое отделение, чтобы выяснить, почему не идет психиатр, которого мы вызывали несколько дней назад. Час от часу не легче! Он в отпуске!

Мама окончательно разломала контакты на своем планшете. Теперь он даже не заряжается. Но она стойко держится за навязчивую мысль – надо купить новый:

– Я скажу Вове, он купит.

А ведь купит, чего доброго. Он же еще не видел ее такой. Звоню:

– Вова, не вздумай покупать маме планшет.

– Почему.

– Потому что тогда я уеду, а ты останешься с мамой. Приедешь – все сам поймешь.

Веский аргумент!

«Мое чистое Я, чистое Я моей души…» Я успокаиваюсь. Успокаиваюсь очень быстро. И мама вдруг враз забывает про планшет.

Мне очень хочется ее пожалеть. Погладить по головке, обнять, успокоить, уложить в постель, укрыть одеялком. Но я так устала, я сама постоянно испытываю боль, а мне снова надо тащиться в аптеку за пустышками.

Перевела маму на молочку. Молоко, манная каша. Чай больше не пьет – сахарный сироп пить больно, а с меньшим количеством сахара она не согласна. Один литр молока в день, 7 в неделю. И это если я не буду добавлять себе молоко в кофе. Два раза в неделю вызываю такси и еду с магазин за молоком – доставки в городе пока нет.

И самое обидное – а ведь никто, совершенно никто не понимает моего ада и моего кошмара. Весело щебечет по телефону, расспрашивает, как дела у внуков, смеется. И только я вижу, что в этот момент в руках у нее телефон, ноги в луже с мочой, а рядом валяются порванные памперсы.

Если раньше она забывала, кто я, примерно раз в неделю, то теперь по несколько раз в день.

– Таня!

– Что!

– Я не тебя зову, я другую Таню.

Если бы я была где-нибудь далеко, я думаю, по телефону она бы точно помнила, кто я.

Я боялась, что она совсем сляжет, и мне придется ее крутить в постели, смазывать пролежни и вытирать говно. Но все может быть намного хуже – она будет биться в кровати, не давая поднять вторую перегородку, сползать и падать на пол. И мне придется каждый день вызывать грузчиков, чтобы обессиленную уложить ее в постель.

Но я точно знаю, что я должна выжить. Теперь должна. Я должна не просто выжить, я должна выздороветь, научиться ходить без скандинавских палок. Первый час ночи, я иду заниматься йогой. А потом пью мелатонин и спать – последние месяцы сплю только на мелатонине.

– — –

На самом деле я желаю маме только одного – чтобы она умерла спокойно, во сне, не испытывая боли. Она очень боится боли. Я не хочу, чтобы она испытывала боль.