Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
Мама быстро слабеет. Словно вся эта история с подушками и гусиным пухом забрала все ее силы.
Август, день моего рождения. Мама очень любит праздники, иногда уже за месяц до дня рождения (не важно, чьего) выясняет, что мы будем готовить и будет ли тортик. Но тут день рождения случился по полной программе.
Утром мама снова устроила затор в туалете – три дня гордилась тем, что не пьет слабительное. С утра пораньше уселась на унитаз – ничего не получается.
– Принеси утку, я на коляске попробую.
– То есть я буду завтракать на кухне, а ты напротив меня будешь сидеть в коляске на утке и срать?
– Тогда принеси стул и поставь на него утку.
– Зачем?
– Я на утку попробую!
– Какая разница, на чем сидеть?
Слезы.
Мы ставим в туалет стул, водружаем на него утку, садим маму, поднимаем маму, переставляем стул в другой угол, переносим утку, садим маму, поднимает маму, переставляем стул на прежнее место, ставим утку, снова усаживаем маму, поднимаем маму. И это при том, что у нее на унитазе установлена высокая удобная насадка, приспособленная как раз под ее рост.
От перестановки слагаемых, ясно дело, результат не меняется. После часа ругани мама едет пить слабительное.
Вечером ещё интересней. Поскольку мама весь день прострадала а туалете, отменяю тортик и иду за кабачком. Ну надо же, чтобы у нее в голове отложилась связь: чем реже пьешь лактлозу, чем дольше изводишь меня в туалете, тем жестче диета.
Тушу кабачок с овощами и мясом. Приношу маме. Опять двадцать пять. Мама отказывается сесть за стол, мотивируя тем, что для нее это будет очень сложно. Она будет есть сидя на кровати. Не спорю – все мои силы на сегодня уже истрачены на танцы с бубнами вокруг утки в туалете. Мою сковороду, сажусь есть сама. Через пять минут грохот – мама уснула с тарелкой в руках. Тарелка и кабачки на полу.
Вздыхаю. Я поесть не успела, надо отмывать жирный пол и ставить варить кашу – второй раз возиться с овощами и мясом я не буду. Иду на кухню, ставлю воду на огонь, пусть пока закипает. Наливаю воду в ведро, беру половую тряпку. Грохот. Понимаю, что мама упала. Что я чувствую? Ничего.
Маме лежит на полу в кабачках. Это хорошо, что у нее такой слабый мышечный тонус – она плюхнулась, как тряпочка, и ничего себе не сломала. Мимика и голос нормальные, ноги шевелятся – не инсульт. Я понимаю, что ноги просто заскользили по жирному полу, и она сползла с кровати. Почему она не сидела на кровати всей попой? А это отдельная история. Уже неделю, как она стала не садиться на кровать, а присаживаться на краешек – чтобы потом было легче вставать, так она объяснила. Я спорить не стала. Ну вот, теперь она вообще лежит.
Я понимаю, что надо звать на помощь, но вокруг по полу размазаны жирные кабачки – сначала нужно убрать их. Я отмываю вокруг мамы, мама живенько и весело перекатывается с одного бока на другой, чтобы я могла помыть под ней и очистить не одежду. Надо же, проснулась!
Звоню в скорую – они отказываются, подъем падающих больных – это не их профиль, у них все фельдшера – девочки. Иду по соседям – вечер пятницы, все на даче. На улице все словно вымерло. Сажусь в Интернет, ищу телефоны грузчиков, до одного удаётся дозвониться.
Думала, придётся поднимать маму вдвоём.
– Не мешайте, – говорит, – я справлюсь.
Легко поднимает все мамины 64 голограмма и укладывает на постель.
– Да это разве тяжело, – говорит, – и тяжелее грузы приходится поднимать.
Мама приходит в умиление – первый раз в жизни мужчина несет ее на руках. Она улыбается и готова весело с ним пощебетать, но мужчина вежливо улыбается, берет деньги за работу и ретируется.
Я варю маме кашу, меня протряхивает задним числом, а мама весело щебечет по телефону, рассказывает кому-то, какой сильный мужчина носил её на руках.
Ну слава богу, благодаря этому сильному мужчине мама будет помнить, как упала.
– Мам, теперь обедать только в кресле за столом. Не хочешь садиться в кресло, обед отменяется.
– — –
Деменция пожирает мамин мозг, оставляя в нем все меньше просветов. Она уходит все дальше и дальше. Я не могу пойти за ней и вытащить ее не могу – я могу только наблюдать.
И можно сказать, что мне повезло. Знакомая девочка уже несколько лет ухаживает за бабушкой, у той тоже деменция, но бабушка очень активная, да еще и с суицидальными наклонностями. Может уйти из дома и потеряться, иногда бегает в милицию жаловаться на внучку, несколько раз пыталась выброситься в окно – в доме на окнах решетки, она сбегает от внучки в подъезд. Хорошо, что до сих пор соседям удавалась ее ловить.
– А лекарства? Психиатр прописывает что-то?
– Да, но это все не помогает.
Я практически ничего не знаю об истории своего рода. О военной истории деда я что-то узнала на сайте «Память народа», сопоставляя обрывки и ниточки со своими детскими воспоминаниями. Дедушка умер, когда мне было шесть лет, и все, что я о нем знала до сих пор – это из рассказов бабушки. А тут дочь заинтересовалась историей своих дедов и начала задавать вопросы.
Попытки расспросить маму ни к чему не привели.
– Да я не знаю. Не помню.
Странно. Я читала, что старики могут забыть, что они сегодня обедали, а события прошлого вспоминают так, словно это произошло прямо сейчас.
Обзваниваю родственников: мамину сестру, двоюродных дядек. Мама среди них старшая. Странно, что они помнят намного большее ее, хотя младше на 5—10 лет. Пересказываю маме то, что узнала от дядек.
– Мама, а это помнишь?
Вроде, вспоминает. Но почему-то все эти воспоминания в мамином изложении становятся тяжелыми и мрачными.
Я вернула себе свое детство. Интересно, а что случилось с маминым детством?
Лучше всего она помнит то, что, действительно, для ребенка было страшно. Как бабы судачили, что кто-то хочет убить отца. Отец после войны работал в органах, а преступников и всякой шушеры после войны развелось много. Кто-то из женщин сболтнул, а мама на всю жизнь запомнила.
– Мама, ты даже отца не разу не попросила рассказать о войне?
– Да он не рассказывал.
– А ты спрашивала?
Кажется, нет.
– Ну а маму ты почему ни о чем не расспрашивала? Она же была любительница поговорить.
И тут маму прорывает:
– А о чем ее расспрашивать? Как она хотела, чтобы я в детстве умерла?
Что? Первый раз слышу.
– Мам, расскажи.
В младенчестве с маминой сестрой приключился коклюш. В послевоенные годы такие младенцы, как правило, редко выживали. У малышки была высокая температура, бил кашель.
– Соня, да отпусти ты ее, она уже не жилец, – запомнила мама слова соседки.
Мама тоже заразилась коклюшем, но ей было на тот момент уже пять лет и, судя по ее рассказам, она чуть-чуть покашливала. Но, по-видимому, пятилетняя девочка решила, что она тоже не жилец.
Мама помнит, как ее мама взяла в охапку обеих дочерей и пришла к своей матери, которая, кстати, была неплохой травницей. Отдала ей малышку и сказала:
– Я не могу смотреть, как она умирает.
А у пятилетней девочки в голове отпечаталось, что мама оставила их с сестрой умирать. Кстати, прабабушка сестренку выходила, и маму заодно вылечила.
Но мама помнит, как она кралась по огороду в тот день и подглядывала за матерью:
– Бросила нас и на огород ушла до самого вечера!
Ну естественно, что еще могла делать мать на огороде в такой момент, когда ничем не может помочь своему умирающему ребенку – копать землю, рвать сорняки и размазывать грязные слезы по щекам.
А мама запомнила это как предательство по отношению к ней лично. И ведь с ее слов я понимаю, что ничего серьезного ей не угрожало, поэтому за ее здоровье никто особенно не беспокоился. Но с этим предательством она прожила всю жизнь и даже будучи взрослой умной женщиной не переосмыслила этот детский эпизод.
Мне жалко маму. Какой напрасный груз она всю жизнь тащила в себе.
Я вспоминаю, какими напряженными были отношения у мамы с бабушкой. Сколько обид я в детстве выслушала от мамы, сколько от бабушки. Всю жизнь между ними глухая вражда. А потом маме пришлось взять к себе бабушку, чтобы ухаживать за ней. Нет, деменции у нее не было. Но сколько гадостей они наговорили друг другу за последние годы! А причина – в детстве.
Я сейчас знаю о своих деде, бабушке, прабабушке и прадеде больше, чем мама знает них. Путь к своему роду лежит через мать, отказ от матери – это отказ от рода. И я не хочу потерять эту связь.
Нет, я не скажу маме, что я думаю. Пытаться изменить ее картину мира? Заставить посмотреть на этот детский эпизод с другой точки зрения? Зачем? Чтобы показать, что всю жизнь она прожила неправильно?
Она уже свою жизнь прожила, правильно или неправильно – рассуждать поздно. Ничего не изменишь, а маме не станет легче от моей правоты.
Маме нравится разговаривать, она готова делать это часами. Иногда в этой болтовне всплывают еще какие-то эпизоды детства – словно деменция настолько расслабила ее мозг, что стоявшие в нем блоки утратили силу и она теперь может вспомнить то, что не вспоминала всю жизнь.
Я отмечаю про себя, что в тех редких случаях, когда в воспоминаниях присутствует бабушка, ее мама, она присутствует только в негативном контексте.
Но я дозирую беседы – мне важно сохранить свой мозг дееспособным. А для меня это особенно важно – у меня нет общения, нет социума, все друзья и работодатели в Интернете. А от маминой болтовни я тупею.
После очередного разговора ловлю себя на новой для меня мысли. Если я раньше думала о том, что будет, когда мама уйдёт и освободит меня, то теперь я думаю, что неплохо было бы ей пожить ещё годик-полтора. Я успею ее еще о чем-нибудь расспросить. А мне нужно время для встречи со моим будущим – мне нужно расставить точки в прошлых делах, закончить записки о деменции, вылечить ноги, которые болят по-прежнему. Мне нужны эти год-полтора, чтобы приготовиться к будущему.
Как интересно. Я всю жизнь прожила с чувством вины перед мамой. А мама – с чувством обиды на свою маму.
– Таня, подойти на пару минут, когда освободишься.
Подхожу.
– Вон там в нижнем ящике два пакета – на одном написано колготки, другой прозрачный. Только не ругайся. Колготки почти новые, я их почти не носила. Когда будешь хоронить, пусть на меня их наденут. А во втором пакете бюстгальтер и чистые трусики. Не ругайся, потом растеряешься, где все это будешь искать? А платье помнишь трикотажное синее с косой вставкой? – Да, висит в шкафу.
– Вот его. Ну и что, что широкое, оно мне очень нравилось. Тапочки придётся новые купить. А вот эти фотографии на стене пока не выбрасывай, пусть ещё повисят.
– Мам, а завещание написать? Вот кому ты, например, завещаешь свой старый облупленный письменный стол? – пытаюсь перевести в шутку.
– А стол, и кровать, и тумбочку – все это на свалку. Только новую тумбочку под телевизором сразу не выбрасывай, пусть постоит, пока новую не купишь.
– Мам, ты уже завтра умирать собралась?
– Знаешь, как мне плохо вчера было? Всего несколько минут, но, думала, все. Я буду потихоньку вспоминать и тебе говорить, что ещё надо.
Да… такое с ней в первый раз.
– — –
Мне все чаще кажется, что деменция пожирает не только ее мозг, но и те блоки и ограничения, которые в течение жизни ее мозг выстроил. Вспоминаю, как мама пыталась кокетничать с грузчиком, который донес ее до кровати. Она в жизни никогда не кокетничала с мужчинами! Может быть потому, что это любила делать бабушка, а мама изо всех сил старалась не походить на свою мать?
Теперь она вспоминает детские эпизоды, о которых никогда не рассказывала мне раньше. А ведь я расспрашивала! И вот сейчас собирает вещи на смерть. Эта тема всегда была для нее под запретом. Я помню, как она вздрогнула, когда на следующий день после смерти отца представитель ритуальной службы спросил, будем мы брать на кладбище одно или два места рядом.
Какие еще тайны хранит в себе человеческий мозг? Что мы скрываем сами от себя? Что он скрывает от нас?
Войти с помощью соц. сетей: