39. Жертва обстоятельств

Утро. Мама с деловым видом ковыряется в своей тумбочке. Собирается разрезать на кусочки тонкую вышитую скатёрку, которую привезла с собой еще из деревни.

– Я мешочки сошью, буду носочки в них хранить, – говорит спокойно и деловито.

Я на минуту задумываюсь – скатёрку жалко, белоснежная, с тонкой изящной вышивкой. Я сама виновата, что вовремя не забрала ее у мамы.

– Режь, – говорю.

Пусть режет и шьет скатерть, лишь бы больше не резала пуховые подушки. Здесь ей работы минимум на две недели. За это время, надеюсь, она больше ничего не вспорет и не испортит. Две недели спокойствия по цене скатерти. Нормально.

На следующий день выясняется, что она сошьёт из скатерти только один мешочек для носков, больше ей не надо. Снова вернулась способность трезво мыслить? А вместе с ней и упадок сил. Я заметила, что как только к ней возвращается способность мыслить и рассуждать в рамках обычной житейской логики, тут же начинается приступ слабости и вялости. Она часами может дремать в инвалидном кресле, не в силах пересесть на кровать.

Но как только у нее появляется очередная идея-фикс, вместе с ней появляются и силы на ее реализацию. Как только болезнь бьет в мозг, она тут же забывает, что она вся больная и ничего не может.

Мама почти перестала спать по ночам. Я не могу её убедить, что ночью не нужно вставать с кровати и придумывать себе дела. Она больше не обращает внимание на табличку «Сейчас ночь», которую я по-прежнему прикрепляю на ночь к спинке ее кресла. Забираю у нее на ночь планшет, чтобы она никому не писал в Вайбере. Мама звонит мне в четвертом часу утра, чтобы спросить:

– Таня, ты не знаешь, где мой планшет.

Теперь я на ночь отключаю телефон.

Периодически прокручивает любимые сценарии – доезжает в коляске до двери туалета и начинает ныть, что не может перебраться на унитаз. Может быть, и правда, не может. Но я играю с ней в эту игру уже пять лет, и она по-прежнему категорически отказывается пить лактулозу, мучается несколько дней, только потом сдается и все-таки пьет слабительное.

Около двух часов просидела в туалете, еле встала и застряла намертво – не могла сдвинуть ногу. Я заметила в своём отношении к происходящему позитивные изменения. Я больше не чувствую раздражения и страха, когда помогаю ей – просто подошла, подтолкнула, потянула за ногу, пошла дальше. Правда, для этого надо сначала выкатить из прохода коляску, потом закатить ее заново, а боль при этом каждый раз отдает в позвоночнике. Но я делаю это практически без эмоций.

Мама снова сидит в туалете. Снова слабительные не пила уже три дня.

– Живот и крутит, и крутит. Кажется, вот сейчас обкакаюсь. А приеду в туалет – и ничего не получается.

Это я слышу на протяжении пяти лет примерно 5—6 раз в день.

– Мам, посажу тебя на одни жидкие каши – раз опять начинаешь любимую тему.

Мама тут же оживляется переключается на тему еды.

– А какая каша? Я перловую могу поесть, рисовую я не люблю. Гречку тоже не хочу.

Пельмени и пирожки она из меня уже не вымогает, поняла, что это бесполезно.

– Мама, овсяную.

Обиженно замолкает на несколько минут, а потом продолжает вслух умирать на унитазе.

За последние две недели мама окончательно раскисла. Ночью ещё как-то справляется вставать сама, чтобы пописать в ведерко, которое стоит у нее под кроватью, днём просто спит, сидя на кровати, говорит, что не может лечь. Не знаю, может или может. Начнешь ей помогать – тут же начинает спорить. Уложишь в постель, через минуту оказывается, что ей срочно нужно встать. Попытаешься похвалить и подбодрить – сразу раскисает. Памперсы надевать категорически отказывается.

Сегодня на ночь все-таки удалось с руганью надеть на неё памперсы. Среди ночи слышу, как мама зовет меня. Встаю.

– Таня, я пописала, надо памперсы сменить.

– Еще два раза пописаешь – сменим.

Но уснуть уже не могу.

Меня больше не пугает, что мама неуклонно движется к состоянию овоща. Что будет, когда она просто будет лежать бревном? Я смогу нанять сиделку, и мне будет легче.

Я не раздражаюсь, когда мама оставляет какашки на унитазе или теряет их на кафеле в туалете – я просто отмываю кафель и унитаз. Я не раздражаюсь, когда во время уборки нахожу у мамы под кроватью шелуху от семечек, таблетки, тряпочки, бумажки. Я не раздражаюсь, когда вижу на столе, на кровати, на полу целый ворох мелко нарезанных бумажек. Я просто сгребаю все это в охапку или выметаю веником. Я уже не раздражаюсь на мамины провокации о еде. И, как только я стала спокойнее на них реагировать, провокаций стало меньше.

Но я раздражаюсь, когда мама посягает на мои личные границы – отдых, работа, сон. Я уже отключила телефон, чтобы она не будила меня по ночам. Я плотно закрываю на ночь двери в ее и свою комнату, чтобы не слышать, как она ночью шебуршит. Она пытается мне сначала дозвониться, потом начинает звать слабеньким тихим голоском. Получается не сразу, и у меня есть возможность поспать лишние 15—20 минут.

Я уже не помню, когда мне удалось в последний раз проспать всю ночь. Утешаю себя тем, что у меня есть запасной вариант – и нет, это не уйти зимой на Кан и бросится вниз головой в прорубь, такие мысли я тоже прокручивала в голове как выход. Сейчас у меня в голове более разумный вариант – снять крошечную гостинку и уходить туда спать. Ушла часов в 10 вечера, прошла к 8 утра. И ничего страшного с ней не случится.

Но тут же в голове возникает несколько НО. Гостинка должна быть где-нибудь рядом, в соседнем доме, потому что мне очень больно ходить, с каждым днем все труднее и труднее. Всю работу надо как-то успевать делать днём, потому что носить с собой компьютер я не смогу. Я работаю не только с текстами, но и с видео, и с графикой, поэтому старенький ноутбук – совершенно не вариант. Чтобы оплачивать гостинку, мне нужно брать дополнительную работу, а я и эту делать не успеваю.

Ночь. Ноющая боль в позвоночнике и где-то в глубине левого бедра. Лежу, жду, пока подействует ибупрофен. Сейчас бы уснуть, а то у мамы скоро наступит «доброе утро». Но боль уснуть не дает, я лежу и думаю. Раз я все ещё раздражаюсь и до тех пор, пока я способна раздражаться, я не готова к выздоровлению. Я смогу выздороветь тогда, когда смогу полностью избавиться от негативных эмоций.

Решила прямо ночью проработать своё больное бедро по одному из видео Михаила Филяева. Откровение. Мне эта боль нужна, чтобы чувствовать себя жертвой обстоятельств. Снова вторичная выгода! Боль помогает мне чувствовать себя жертвой, которая героически сопротивляется обстоятельствам. Я же ни в чем не виновата! Все это по вине мамы! Как трудно быть честной самой с собой и не перекладывать всю ответственность на другого.

Зачем мне чувствовать себя жертвой обстоятельств? Чтобы ничего не делать ради будущего! Разве у жертвы может быть будущее? А я ничего и не делаю, я только ухаживаю за мамой и пытаюсь держать под контролем свои эмоции. О каком будущем может идти речь?

– — –

Я уже точно знаю, что жизнь рядом с родственником с деменцией отбирает у нас радость жизни и лучшие воспоминания о детстве. То есть настоящее и прошлое. Но, оказывается, что она лишает нас еще и будущего.

Я понимаю, что мне снова придется вытаскивать себя. Предстоит в очередной раз серьезно поработать с книжкой Стива и Конниры Андеасов «Сердце разума». Посмотрим, какой очередной фокус устроил мне мой мозг.