34. В пух и перья

Утро. Мама встречает меня довольная. Она переоделась в белую ночную рубашку, на ней не виден пух.

– А ты ворчала, смотри, как все чисто.

Через полчаса мама подмерзает и достает из тумбочки черные шерстяные трико. Пока она их надевает, они густо покрываются белым пухом. Она их снимает и начинает отковыривать с них пушинки. Я вижу, что она замерзла, ноги посинели, на улице холодный июнь, дома прохладно.

– Мам, ты наигралась? Давай выбросим весь этот пух, я сейчас поеду и куплю тебе новые подушки. За неделю как-нибудь отмою квартиру.

– Ты мне лучше четыре насыпки сшей, я вторую подушку тоже буду переделывать. Зачем она мне такая большая?

Я хватаю вторую, пока еще целую подушку, и заталкиваю ее на антресоли под потолком. Там мама ее никогда не достанет. Похоже, в ближайшее время ей придется спать на двух маленьких думочках – это с ее-то сутулостью. На двух огромных пуховых подушках ей было удобно, она возлежала на них, как королева. Но я не могу оставить ей вторую подушку.

Поздно вечером в четвертый раз затираю за мамой пуховую дорожку в туалет и ловлю себя на том, что внутри поднимается раздражение. А я уже знаю, к чему оно меня приведёт. Снова отмечаю, что веду с мамой внутренний диалог. Пытаюсь донести до нее мысль, что она не младенец и должна думать о последствиях своего упрямства. Ну да, не младенец!

Утро следующего дня начинается с ругани. Я опаздываю на уколы – несколько дней назад мне сделали стоматологическую операцию, нужно съездить в клинику поставить дексаметазон. А мама устроила постирушку в ванной – решила, что мокрые перья снимать с одежды будет легче, чем сухие. Ванна занята, мне негде помыть голову. Наконец мама гордо уезжает в свою комнату, оставив вдоль всего коридора мокрую дорожку с комочками гусиного пуха. Пока я мою пол, у меня на сковородке до угольков сгорает стручковая фасоль. Злая, еду на уколы без завтрака.

Мою морозильную камеру, которая стоит в маминой комнате – скоро пойдут ягоды, надо приготовить ее к следующей зиме. А мама в это время методично промывает мне мозг.

– Ты на меня ворчишь, а сама сказала, пори подушку, если хочешь.

– То есть в этот раз я виновата в том, что не стала с тобой спорить?

Я снова вспоминаю интернет-психиатриню, которая советовала соглашаться во всем с больными с деменцией и не спорить. Ну-ну.

Раздражение густым тяжелым месивом оседает в груди – ой, как мне это знакомо!

В спальне летает пух, он цепляется на меня, и теперь уже пуховая дорожка образуется вслед за мной. Я снова мою полы в прихожей, чищу на себе одежду и ворчу. Дверь в мою комнату плотно закрыта, чтобы туда не проник пух.

Обзваниваю две химчистки, имеющиеся в городе. Везде готовы почистить подушки и разложить пух по новым. Но нигде не представляют, что делать с шерстяными одеялами, забитыми пухом. Они предлагают их только постирать, но тут же с сомнением говорят, что от пуха это не избавит. Предлагаю маме заказать клининговую компанию на дом – две работящие женщины за 4—6 часов запросто справятся с нашей проблемой.

Мама тут же начинает спорить:

– Только этого нам не хватало. Деньги на них тратить!

Я понимаю, что мама будет бесконечно испытывать мое терпение. Даже если я выброшу всю ее одежду и постель и куплю все новое, отмою и удалю пух, она завтра придумает что-нибудь ещё. И не факт, что это будет лучше, чем пуховая подушка. Пусть играется с пухом.

Я вспоминаю свою мысль о том, что у меня в моей жизни должны быть цель и смысл. Если я только ухаживаю за мамой и ничего не делаю для себя, моя жизнь бессмысленна. Я уже дописала учебный курс и опубликовала его. Куда двигаться теперь?

Я перелистываю свои дневниковые записки. Я начала вести их, когда осталась наедине с мамой – чтобы не сойти с ума. Я должна писать. Может быть когда-нибудь я найду выход, пойму, что мне делать и как жить бок о бок с деменцией, и тогда мои записки смогут помочь кому-нибудь еще. Я должна выкарабкаться сама, и тогда у меня будет мое внутреннее право опубликовать записи и рассказать другим о своем опыте.

Звучит самоуверенно? Да. Но мне нужно, чтобы в моей жизни был смысл. Я просто обязана его найти.

Это уже не мама, а хлыст в руках Вселенной, который слепо лупит по мне и гонит туда, куда я сама не хочу идти. Пух летает по квартире? Это просто очередной удар бичом – иди вперёд, не останавливайся! А я расслабилась и уже почти месяц ничего не писала.

Я откладываю работу на ночь и сажусь описывать события последних дней. Записки успокаивают.

Через несколько часов я заглядываю к маме, она с упорством ослицы чистит щеткой одеяла и перекладывает постельное белье. Она просит меня подать думочки, которые упали на пол. Я поднимаю, и следом взвивается тонкая струйка пуха. Мама кладет думочки на только что очищенные одеяла. Я проверяю свое внутреннее состояние – я почти спокойна. Я уже не здесь, я там, где мои записи и дневник.

– Я пол немного подтерла, а ковер не могу, – жалобно произносит мама. – Почисти ковер, а то с него пух опять налетит.

Я смотрю на ковер, который так хотела выбросить еще три года назад, – здесь мне работы на пару часов. Оглядываю комнату – пух на столе, на тумбочке, под кроватью, по углам.

– Нет, – говорю твердо, – это твоя игра. Ты хотела в нее играть, ты и играй. Без меня.

Я иду прогуляться ближе к вечеру и проверяю свое внутреннее состояние. Я спокойна. Почти

Я иду прогуляться ближе к вечеру и проверяю свое внутреннее состояние. Я спокойна. Почти. Работа над дневником вернула мне равновесие. Я решаю, что это знак – я на верном пути. Делаю ревизию своего чувства вины – как оно там, не переживает, что я отказалась почистить ковер? Вины нет.

Снова звонит мама сообщить, что хочет есть. Последние три дня у нее зверское чувство голода. Еще бы, она с утра до вечера перекладывает пух! Пред моим уходом из дома она смяла два вафельных стаканчика мороженого.

– Что тебе купить? – спрашиваю я.

– Сладенького.

Мама уминает йогурт с шоколадными кукурузными шариками, заедает все это зефирками в шоколаде и запивает сладким чаем. На ее лице написано, что жизнь удалась.

Я опять иду на улицу выливать ведро с водой, в которой комьями плавает уже не белый, а грязно-серый пух. Надо садиться за работу, которую я должна сделать к утру. Внутри ровно и спокойно. Устойчивое ощущение, что все идет правильно.

– — –

Я знаю, что завтра будет новый день и мама снова попытается вывести меня из равновесия. Или все-таки это уже не мама? Ну здравствуй, моя добрая дорогая Вселенная. Я снова слегка заблудилась. Но я уже по дороге к тебе.