18. Харчо, селедка и унитаз

Мама снова меня развела, как дуру. Поскандалили из-за еды. Я на психе вылила харчо в унитаз и пошла печь картошку. Это после трех дней полного обжорства: блинчики, пицца, пирожки с мясом, пельмени, жареная картошка с селедкой, лазанья – мама просила, а я не могла отказать. Она же просит!

Этот харчо я готовила в первом часу ночи после того, как у мамы случился приступ внезапного голода и она приложилась к лазанье третий раз за день, после пельменей и шарлотки. Стало понятно, что завтра на обед лазаньи ей не останется, а у меня с утра много работы.

Снова сижу и анализирую, что произошло. Сначала мама скушала свой харчо с хлебушком, заела чаем с печеньками и сидела сытенькая и довольная.

– А что у нас сегодня на ужин? – весело поинтересовалась она.

– Мы слишком много теста съели за последние дни, я сварю какой-нибудь легкий супчик.

И тут началось!

– Ты же знаешь, что я терпеть не могу супчики. Меня всю жизнь в больницах кормили этими супами, меня от них тошнит.

– Мама, ты уже 20 лет не лежала в больнице, в последний раз – когда тебе меняли второй тазобедренный сустав. И я подозреваю, что мои супчики все-таки вкуснее.

Мама смотрит пустыми серыми глазами. Словно кто-то вынул из мамы маму, и остался только этот холодный серый взгляд.

– Я картошки печеной хочу вечером. С селёдкой, – в глазах появляются сладострастные искорки, как всегда, когда мама говорит о еде.

– Мам, ты два дня подряд ела селёдку. Ну некогда мне сегодня идти в магазин за селёдкой. Кроме того, печеная картошка – очень тяжелая пища, а ты уже три дня не ходила в туалет, – пытаюсь говорить спокойно и примирительно.

– А ты ходишь и следишь, сколько раз я в туалет хожу, – обиженно говорит мама.

– Ты сегодня всё утро жаловалась, что у тебя крутит живот и ты уже три дня не можешь сходить в туалет. И снова отказалась пить лактулозу.

Мама смотрит насупившись.

– Я картошку печеную уже сто лет не ела.

– Мам, тебе всего 76.

Мама не представляет своей жизни без мучного, жирного, соленого и сладкого. Она выглядит по-настоящему счастливой только тогда, когда я приношу ей пирожок с капустой, горку приторно-сладких шоколадных конфет, селёдку или соленые огурчики. Такая вот радость у человека, который отказал себе в радости жить и ходить.

Но у этой радости есть вторая сторона. Долгие, мучительно долгие часы, проведенные на унитазе в сопровождении стонов и рассказов, как сильно крутит живот. И это три-четыре раза в день – ежедневно. А поскольку пить лактулозу мама категорически отказывается, мотивируя тем, что к ней возникает привыкание, то посиделки на унитазе чаще всего происходят впустую. В общей сложности по 4—6 часов в день.

Я бросаю работу и иду в магазин за селёдкой. Все равно в таком состоянии я могу не работать, а только тупо смотреть в монитор. Иду в надежде немного развеяться, но в голове продолжаю прокручивать диалоги с мамой.

Я мысленно пытаюсь ей объяснить, что при ее малоподвижном образе жизни нельзя есть столько жирного и мучного. Рассказываю, что я не ем большинство из того, что готовлю ей – потому что мой здоровый желудок не может переварить столько тяжелой пищи. А поскольку готовить себе отдельно мне чаще всего некогда, я варю куриный бульон и ставлю его в холодильник. Бросила в него картошину и немного вермишели – супчик готов. Ну не можешь ты обойтись без теста, давай будем есть его хотя бы через день. Ты ведь сама жалуешься, что постоянно крутит живот, и тебе надоело часами сидеть на унитазе. Мама, давай будем пить лактулозу хотя бы через день – вот увидишь, насколько тебе станет легче…

Возвращаюсь домой еще более уставшая и взвинченная, чем прежде. Ну правильно, я же не гуляла, я продолжала дискутировать с мамой. Хоть и мысленно. Пеку картошку, режу селедку. И опять внутри царапает противненькое чувство вины: у мамы и так постоянно болит живот, а я готовлю ей то, что ее желудок точно не сможет переварить.

– Ммм, – весело облизывается мама, когда видит на тарелке печеную картошку с селедкой.

Я чувствую, как меня тошнит при виде этой тарелки. Ставлю на стол и ухожу.

Возвращаюсь через полчаса забрать грязную посуду.

– А я знаю, что мы завтра на обед приготовим, – с веселой хитринкой сообщает мама.

Та-а-ак! Я готовлюсь к худшему.

– Мы минтай пожарим. В муке и со сметанкой.

Твою мать! У меня холодильник забит продуктами на все случаи жизни. В морозилке мясное филе, куриные ножки, котлеты, вареники, пельмени. Что мама ни захочет – все есть! Но минтая там нет! Потому что в прошлый раз она сказала, что он какой-то безвкусный и чтобы я больше его не покупала.

– В прошлый раз тебе минтай не понравился.

– Почему не понравился? Очень даже понравился.

Захожу с другой стороны.

– Мам, дома нет минтая. Пожарим в другой раз, не завтра.

Мам смотрит обиженно.

Через 15 минут она собирается и туалет и снова причитает, что крутит живот.

– Мам, давай я подам тебе лактулозу.

Мама упрямится.

– Пока не поздно. Ты до ночи еще успеешь закончить свои туалетные дела.

– Отстань от меня со своей лактулозой, – отмахивается от меня, как от назойливой мухи, и едет в туалет. Там она сама не может встать, и мне приходится выковыривать ее из коляски и пересаживать на унитаз.

Я психую за компьютером. Жду ночи, чтобы уложить маму спать и сесть работать в полной тишине. За день я не написала ни одного текста, все предстоит сделать ночью.

В половине двенадцатого иду укладывать маму спать.

– А я пока не лягу. Я только что лактулозу выпила.

– На ночь? Ты выпила лактулозу на ночь?

– Ты же сама мена заставила.

И тут я не выдержала.

Как я кричала! Я кричала, что мне нужно работать. Что на одну ее пенсию мы не проживем. Что если я не буду работать, а буду только ходить каждый день за селедкой и выковыривать ее по несколько раз в день в туалет, не будет у нее печенек и минтая, будет только кефир и супы. Я хлопнула дверью и ушла реветь к себе на диван.

Минут через 15 как ни в чем ни бывало:

– Таня, помоги мне пересесть на унитаз, так живот скрутило, что я встать не могу.

На унитаз мы пересаживались еще раза три. И только ближе к трем часам ночи мама, довольная результатом, согласилась лечь спать.

– — –

Вселенная, я твоя маленькая заблудившаяся девочка. Помоги мне найти хоть капельку света, чтобы зажечь крохотный огонек в моей душе. Помоги мне прийти к тебе, вернуться в целое. Эта жизнь, эти мысли разрушают меня. Объясни, зачем мне нужно пройти через это испытание. Чему я должна научиться? Что я должна сделать? Я сделаю, я научусь. Только как понять, что от меня требуется?

Нет, я не религиозный человек. Я не умею молиться. Но мне нужно зацепиться хоть за что-то, чтобы не сойти с ума. Я буду думать, что Вселенная мудра и добра, так у меня есть хоть какая-то надежда выбраться из этого сюрреалистического бреда.

Да, я понимаю уже, что это все-таки деменция. Дочь меня поддерживает и согласна со мной. Как сказать об этом брату? И как с этим жить?