Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
30 июня 1918 года в Академию Генерального штаба в Екатеринбурге, где бывшие царские офицеры и генералы теперь готовили красных командиров, пришёл ротмистр Орлов. С сербскими документами он решился на этот шаг, и его пропустили в кабинет начальника – генерала Александра Ивановича Андогского.
Генерал нервно мерил шагами кабинет, слушая обращение ротмистра.
– Вы, ротмистр, явившись сюда, подвергаете опасности всех нас. Вы же понимаете, что мы под постоянным пристальным наблюдением.
– Простите, ваше превосходительство, у меня просто не осталось времени. И у тех, кому вы присягали, его тоже почти не осталось. Кроме того, у меня сербские документы… – холодно ответил Арсений.
– Что значат ваши сербские документы, если намедни арестовали Елену Петровну и офицеров Сербской миссии?! – раздражённо напомнил генерал. – Повторяю, мы тут готовим офицеров Красной армии…
– Я думал, специалисты вашего класса могли бы готовить что-нибудь другое… – заметил Орлов.
Андогский тяжело вздохнул. Наконец чуть успокоился и сел.
– Мы думали об этом… – продолжил он тихим голосом, сбиваясь почти на шёпот и скороговорку. – Но удалось спрятать только двадцать пять единиц оружия и немного патронов. Более того, многие здесь служат сознательно. Вы думаете, Троцкий разрешил бы нам преподавать, если бы это было не так? Поэтому… Вам надо найти капитана Малиновского и его людей. После того как прошла волна арестов, они перестали приходить на занятия, легли, как говорится, на дно. Их немного. Чуть более десятка. Ко мне был приставлен чекист, и я даже не мог с ними общаться. Мы сразу это поняли. Поэтому я формально исполняю свои обязанности. Поверьте, ротмистр, я бы пошёл на какой угодно риск, если бы он обещал сколь-нибудь реальный результат…
– Я вас понимаю, Александр Иванович, – признал его правоту Орлов. – Но лично мне будет потом тошно жить, если мы ничего не попытаемся сделать… Где мне искать этих офицеров? И… назовите хотя бы имена…
Андогский снова встал, подошёл к окну:
– Дмитрий Аполлонович Малиновский, капитан лейб-гвардии… И его друг капитан Георгий Владимирович Ярцов… ротмистр Бартенев… капитан Гершельман… капитан Делинсгаузен… других не помню. Ищите их в демидовской ресторации… Но я уверен, что даже и там у чекистов есть не только уши, но и свои люди. Советы разрешили им даже водку подавать. Впрочем, как и везде, в чайниках…
– Благодарю вас, Александр Иванович, – кивнул Орлов.
Когда Арсений был уже у дверей, Андогский вдруг сказал:
– Ротмистр, вы должны знать, что и с той, и с другой стороны есть люди, которые играют «на один карман». А Малиновский, например, почему-то надеется на немцев.
– Я знаю, Александр Иванович. Надеяться на помощь немцев глупо… Впрочем, надеяться на помощь англичан – ещё глупее.
Орлов вышел, а генерал, оставшись один в кабинете, резюмировал:
– Именно поэтому я предпочитаю лощёным хитрым европейским господам обитателей Востока… И поеду я на Восток…
Вечером того же дня Орлов разыскал доктора Деревенко. Он догнал его, когда тот сутуло семенил домой после неудачной попытки осмотреть цесаревича. В Дом особого назначения доктора на этот раз не пустили.
– Владимир Николаевич, прошу вас не оглядываться, – окликнул его из-за спины Орлов.
Деревенко вздрогнул, но не оглянулся:
– Это вы, Арсений Андреевич? – спросил он себе под ноги.
– Всё правильно, Владимир Николаевич, дорогой мой. Скажите, как часто вы попадаете в Дом?
– В последнее время всё реже. Сегодня не пустили, не объяснив причин, хотя Алексей Николаевич повредил ногу. Я ему намедни накладывал повязку. Они и пускают меня лишь потому, что мне удалось вытащить с того света жену председателя Уралсовета Белобородова.
– Вот как? – удивился Орлов.
– Да… когда я приехал в Екатеринбург, тут свирепствовала испанка. Меня как врача отряда особого назначения отправили к Белобородову. Потому мне были даны некоторые преференции. Но, похоже, Белобородов не самый главный в местной власти. Моему сыну не разрешают общаться с наследником, который считает его своим другом с самого Тобольска…
– У Змея Горыныча несколько голов, – определил местную власть Арсений. – Владимир Николаевич, я знаю, что через вас и духовенство передают письма и продукты. Меня интересуют офицеры, которые это делают.
Деревенко на этот раз не выдержал, остановился и оглянулся:
– Оставьте эту затею, Арсений Андреевич. Я нарисовал им план дома, но они, похоже, поняли, что сил у них не хватит.
– Идите, Владимир Николаевич, идите, не останавливайтесь… – напомнил о конспирации Орлов. – Когда они должны выйти на вас?
– Они не говорят. Но полагаю, через пару дней. Последний раз они передавали сахар, крупы, немного копчёного мяса…
– Владимир Николаевич, как только офицеры выйдут на вас, сообщите им, что с ними хочет встретиться русская разведка. Пусть назначат время и место.
– Хорошо, я понял, Арсений Андреевич.
– Храни вас Бог, – Орлов свернул в переулок.
Деревенко облегчённо вздохнул, двинулся дальше. С одной стороны, доктор очень хотел помочь пленникам Дома особого назначения, с другой – прекрасно понимал, что под угрозой находится не только он сам, но и его сын. Кроме того, в доме находились ещё два мальчика – Алёша и Лика… Осознавая свою беспомощность, доктор Владимир Николаевич испытывал муки совести, как будто это он был виноват в том, что царская семья находится под арестом. Однажды ему даже пришла мысль усыновить Алексея и Анастасию – как самых младших, чтобы вывести их из этой странной тюрьмы. Но он не решился заговорить об этом ни с Авдеевым, ни с Николаем Александровичем. Он не находил себе места, а все офицерские игры в конспирацию казались ему какими-то детскими забавами. И главное, он не мог понять, какую угрозу для новой власти представляют дети императора!
В этот день Яков Михайлович не мог сидеть спокойно за рабочим столом. Подражая Ленину, всегда диктовавшему стенографисткам на ходу, он расхаживал по кабинету. Свердлов ждал боевых товарищей с Урала. И когда дверь открылась и на пороге появился Голощёкин, он чуть ли не с распростёртыми объятиями кинулся ему навстречу:
– Исаак, ну наконец-то!
Они обнялись.
– Пока не убедился, что у нас всё готово, не выезжал… – пояснил задержку Голощёкин.
Свердлов снял трубку телефона:
– Принесите, пожалуйста, чай для меня и товарища Филиппа, – и уже обращаясь к Голощёкину, приветливо пригласил: – Присаживайся. Значит, говоришь, всё готово?
– Всё готово, – подтвердил тот. – Город бурлит, ходят легенды о том, что Романовых хотят освободить немцы, что их побег готовят монархисты. Последнее, правда, имеет место, но мы держим их под контролем. Другое дело – сможем ли удержать город?
Девушка внесла на подносе чай, хлеб, тонко нарезанную колбасу, лимон, мёд. Когда она удалилась, Свердлов спросил:
– Родственников убрали?
– Да.
– Мясников в Перми грязно сработал, – посетовал Свердлов. – Мы, конечно, поддерживаем слух о том, что Михаил бежал…
Голощёкин перешёл к главному вопросу:
– Войков обещал нам керосин и кислоту в нужном количестве. Правда, он считает Янкеля садистом. Просит сохранить жизнь цесаревича и поварёнка.
Свердлов на секунду задумался, потом решил:
– Цесаревича – это мимо. А поварёнка удалите. К дяде, например…
– Дядю намедни с заложниками расстреляли, – сообщил товарищ Филипп.
– Нам-то что до этого? Шая, ты пойми, чем больше будет вопросов, тем лучше, – всё больше вдохновлялся Свердлов. – Пусть одни верят, что убили всех, а другие не верят, пусть думают, что детей и жену перевезли куда-то, пусть всё будет похоже на инсценировку! Больше вопросов – меньше ответов, понимаешь?
– Понимаю.
– Но решение должны принять вы, – подчеркнул главную идею Яков Михайлович. – Это должно быть решение Уралсовета. Белобородов подпишет?
– Подпишет. Но я хотел бы быть уверен… – Голощёкин вдруг стал подбирать слова, – что нас потом самих…
– О чём ты? – оборвал его Свердлов. – Тебе поручено великое дело! И вот, посмотри… Это записка тебе от Ленина. Отдать не могу, сам понимаешь.
Голощёкин прочитал, потом вопросительно посмотрел на Свердлова:
– Но тут старик ничего вразумительного не пишет?
– А ты хотел, чтобы он дал тебе письменный приказ? – наигранно удивился Яков Михайлович. – Или, может, в «Правде» у Кобы напечатать?
Голощёкин пожевал губами. Он понимал, что Свердлов прав, но ему хотелось гарантий. Отпив чая, он всё же сказал:
– Хорошо, как только я вернусь, начнём. По исполнении доложим.
– И помни главное: больше вопросов, больше тумана. Открытым телеграфом… пишите, как вздумается, а вот шифровкой пусть Белобородов доложит лично мне. Именно он и лично мне, – Свердлов поставил в разговоре точку: – И чтобы никаких следов!
Голощёкин какое-то время продолжал сидеть в тяжёлых раздумьях. В отличие от Юровского он понимал, что всё это ему когда-нибудь аукнется. Свердлов же предпочёл перейти напоследок на другую тему, снижая важность первой:
– Да! И не забудь! Часть золотого запаса – в Казани! Мы не успели его оттуда вывезти. Нам надо до него дотянуться.
– Дотянемся… – вяло пообещал товарищ Филипп.
Вечером того же дня по Водопроводной улице прогуливались Соловьёв и Марков. В последнее время они мало доверяли друг другу, и Марков, даже заручившись поддержкой председателя исполнительного комитета Тюменского губернского совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Немцова, с Соловьёвым был осторожен. Опасения Орлова, что Борис – человек с двойным дном, до него постепенно дошли. Кроме того, Марков знал, что Орлов и Булыгин ждут его в Екатеринбурге, но не торопился туда ехать, потому как прекрасно понимал, что за ним неусыпно следят. Теперь он вообще искал возможности уехать куда-нибудь подальше. Тем более что Немцов пообещал ему, что с царской семьёй ничего страшного не произойдёт, их, скорее всего, спрячут, чтобы использовать для переговоров с Европой, с той же Германией. Командовать красным эскадроном Сергею уже не доставляло удовольствия, более того, обстановка на Транссибе загоняла его в тиски жёсткого выбора: либо идти с красными до конца, либо столкнуться в бою с чехами и бывшими сослуживцами. Потому, определяя свои дальнейшие действия, он решил использовать даже Соловьёва. Но, похоже, пути их расходились. Если Марков видел себя в будущем только в Европе, то Борис был настроен на Восток.
– У меня там есть нужные связи, ведь именно Восток станет средоточием работы всех разведок, – увлечённо рассказывал зять покойного Распутина.
В это время Марков заметил слежку.
– Борис, похоже за нами хвост, – тихо сказал он.
– Я тоже вижу, – ответил Соловьёв.
– Ночи белые. Светло… Давай-ка во двор, – предложил Сергей.
Они шмыгнули во дворик деревянного особняка. Марков остался у ворот, Соловьев отступил в кусты палисадника. Следивший за ними чекист или милиционер выставил голову в приоткрытый створ ворот и, получив от Маркова прикладом нагана по голове, рухнул на землю.
– Поди насмерть приложил? – испугался Соловьёв.
– Ты ему ещё доктора позови, – скривился Марков. – Вот что, Боря, больше ждать я здесь не могу. Арестуют нас. Поеду в Екатеринбург. А ты что?
Соловьёв несколько растерялся:
– Я… я… Мне к Маре надо. Беременная она, Сергей. В Тобольск мне сначала надо.
– Там уже фронт. Укокошить могут.
– Ну… уж как-нибудь… – пожал плечами Борис.
– Тогда прощай…
– До свидания, Сергей.
Они холодно пожали друг другу руки и разошлись.
Утро мгновенно стало шумным. Двор заполнили солдаты, которые говорили на немецком и венгерском языках. Юровский отдавал им приказы на немецком:
– Смените караул. Пулемётные точки в первую очередь.
В комнату коменданта вошли Юровский, Никулин, Ермаков и Медведев. Застали там Авдеева и Мошкина. Авдеев как раз налил себе очередную.
– С утра уже пьян… – Юровский положил на стол перед Авдеевым лист желтоватой бумаги с машинописным текстом и для верности поставил на него стакан Авдеева, как припечатал. – Постановление Уралсовета. Ты освобождён от должности коменданта за пьянство.
Авдеев бросил короткий взгляд на лист, затем выпил.
– Я знал, что ты тёмный человек, – воззрился он мутным взглядом на Юровского.
Тот, не обращая на него внимания, указал своим товарищам на Мошкина:
– Этого арестовать.
– Это за что? – поднялся Мошкин.
– За воровство!
– Какое воровство? – возмутился помощник Авдеева.
Юровский достал из кармана крестик Алёши, показал его Мошкину:
– А ещё по чемоданам царским шарили – или не так? Уберите его.
Ермаков с кривой ухмылкой приставил к виску Мошкина револьвер:
– Оружие – мне.
Тот достал из кобуры наган. Подал Ермакову.
– Пошли, контра, – толкнул тот.
– Начинаем осмотр дома, – объявил Юровский.
В сущности, это был не осмотр, а обыск. Чекисты и иностранные солдаты скрупулёзно перерыли все личные вещи Романовых и тех, кто жил с ними в доме Ипатьева. Во двор из сарая снова вытащили чемоданы.
В гостиной Юровского и Никулина встретили повар Харитонов, доктор Боткин, лакей Трупп и Лёнька Седнёв. Юровский остановился, окинул их деловитым взглядом, как какие-то вещи или мебель, потом направился в комнату царской четы. Там его ждали Николай и Александра. Алексей с перевязанной ногой лежал в постели.
– Граждане Романовы, сегодня вы передадите нам все ценности под опись, чтобы больше не было обвинений в воровстве. Комендант дома с сегодняшнего дня я. Вопросы есть?
– Но… мы сдали все ценности… – напомнил Николай Александрович.
– Я сказал – все, – он достал из кармана крестик Алёши и небрежно бросил его на постель цесаревича. – Ещё вопросы?
– Очень душно. Прошу разрешить проветривание, – попросил государь.
– По ночам. Разрешу открывать окна в некоторых комнатах, – пообещал новый комендант.
Юровский развернулся и вышел. На кухне он застал Анну Демидову, которая мыла посуду после завтрака. Ей помогали Ольга и Татьяна. За их спинами стоял караульный. На обратном пути через гостиную Юровский остановился рядом с Лёнькой Седнёвым:
– Ты поварёнок?
– Да, – кивнул Лика.
– Тебе привет от дяди, – убедительно соврал комендант.
– А когда его отпустят к нам? – спросил мальчик.
– Его уже отпустили, но сюда ему нельзя. Тебя к нему отпустим.
Повернулся к лестнице, Никулин последовал за ним.
С этого дня обстановка в доме стала ещё более напряжённой. Новые солдаты караула не вели себя разнузданно, но в глазах их читалась холодная ненависть или попросту ледяное равнодушие.
Когда Аннушка с ведром молока поднялась на кухню, туда же пришёл растерянный и расстроенный Николай Александрович. Увидев её, он вдруг твёрдо сказал:
– Аннушка, мы более не нуждаемся в вашей помощи, – и добавил мягче, но убедительнее: – Вам надо уходить…
Нюта Демидова с тревогой смотрела на Николая Александровича, возможно, она надеялась, что отпустят и её, а Аннушка вдруг поняла главное – император давал ей шанс остаться в живых, а также надеялся, что она сможет рассказать верным людям о том, как изменились условия в Доме особого назначения. Сердце и разум её были в смятении, но точку в этом разговоре неожиданно поставил вернувшийся на кухню Никулин.
– Вольнонаёмным придётся покинуть территорию Дома, – объявил он, как будто кроме Аннушки были и другие. – Это решение коменданта.
На кухню пришла и Александра Фёдоровна. Старательно сдерживая слёзы, она подошла к Аннушке и протянула ей платок и фотографию семьи, которую захватила из спальни.
– Возьмите… на память… Более ничем отблагодарить не имеем возможности… Храни вас Бог…
Чтобы не заплакать, Аннушка прикусила губу.
– Вы должны уходить, – снова повторил Николай Александрович.
– Уж извините, барышня, на выходе вас тщательно досмотрят, – то ли действительно извинился, то ли пообещал Никулин.
Английское консульство в Екатеринбурге жило как явной, так и тайной жизнью. Сам консул Томас Престон имел давние связи со многими представителями Уралсовета, а некоторые из них частенько бывали у него в гостях.
Именно к нему с надеждой пришли Сидней Гиббс и Пьер Жильяр. Он принял их радушно, угостил и скотчем, и чаем.
– Как британский гражданин, сэр Престон, я прошу вас оказать максимальное влияние на местную власть, чтобы облегчить участь семьи бывшего императора, – попросил Гиббс.
– Мы видели, как к ним относятся новые конвоиры. Если в Тобольске ещё было нечто похожее на человеческое отношение, то здесь, начиная с вокзала… – поддержал Жильяр.
– Господа! – с восторгом в глазах включился Престон. – Я два раза в день наблюдаю, как их выводят на прогулки. Наследник болен, это да. Император выносит его на руках. Это я вижу из мансардного окна. Да, всякое моё обращение советы рассматривают, но скажу вам, что мне и так уже угрожают. Понимаете?
Гиббс взглянул на Престона с явным недоверием.
– Наверное, поэтому все советские газеты сейчас пишут об английских концессиях? – иронично спросил Жильяр.
– Причём здесь это? Не надо путать экономику с политикой, – обиделся консул.
– Сэр Престон, мы просто взываем к вашим человеческим чувствам, – сказал Гиббс.
Престон, поменявшись в лице, с видом заговорщика наклонился к ним поближе, будто кто-то мог подслушать:
– Уверяю вас, этим занимается даже наша разведка. Мне докладывают, что семье ничего не угрожает. Об этом же я вынужден был сказать сербской принцессе и графине Буксгевден, которые одолевают меня такими же вопросами.
– Елена Петровна и сопровождавшие её уехали в Алапаевск, и там их арестовали, – напомнил Жильяр.
– Я об этом ничего не знаю, – соврал Престон.
Просители поняли, что ничего у консула не добьются. На какой-то момент воцарилось молчание. Затем Гиббс и Жильяр поднялись, откланялись и вышли. Тут же из другой двери появился Альтшиллер. Он лениво потянулся, словно не выспался, потом стал поправлять перед зеркалом костюм, потому как привык выглядеть лондонским денди.
– Томас, тебе ещё не надоело возиться с ними? – спросил он у консула.
– Изрядно надоело. Попрошу Сыромолотова и Белобородова отправить их в Тюмень, – поморщился, как от зубной боли, Престон. – Чуцкаев тоже обещал помочь…
– Не проще ли их убрать вообще? – предложил Альтшиллер.
– Кому проще? Это же не германская разведка, которая, кстати, тебе щедро платила.
– Такое чувство, что британская работает в белых перчатках, – ухмыльнулся Александр.
Престон отмахнулся:
– Тебе ли нас упрекать… Важно, что будет известно, как британское правительство пыталось помочь семье Романовых.
– Как знаешь, Томас. Смотри, не прогадай, – равнодушно резюмировал Альтшиллер.
– Кстати, сейчас Романовых выведут на прогулку. Не желаешь поглядеть? – предложил консул.
– Лезть на чердак? – вскинул брови Альтшиллер. – Ну… только если ты угостишь меня добротным скотчем и сигарой. Пойдём, взглянем на твой «колизей».
– А мне в любом случае придётся лезть, – откликнулся Престон, – надо же доложить, что «товар ещё на станции»…
Оба рассмеялись.
Сказать, что жизнь в Доме особого назначения в первой декаде июля шла своим чередом, было бы неверно. В подавленном состоянии находились не только пленники, но и солдаты караула. Только Мария и Анастасия пытались бороться с этим хотя бы внешне. Алёша болел, Ольга что-то писала в дневнике, Татьяна стала читать религиозную литературу не только про себя, но и вслух.
Вот и сейчас, когда после завтрака Анна Демидова мыла посуду, Ольга и Мария протирали её и раскладывали, Татьяна им читала: «Верующие в Господа Иисуса Христа шли на смерть как на праздник… становясь перед неизбежною смертью, сохраняли то же самое дивное спокойствие духа, которое не оставляло их ни на минуту… Они шли спокойно навстречу смерти потому, что надеялись вступить в иную, духовную жизнь, открывающуюся для человека за гробом…»
Анастасия, что сидела с ней рядом, недовольно заметила:
– Таня, неужели обязательно сейчас читать это? Почему ты выбрала эту книгу?
Мария и Ольга повернулись к ним от умывальника и шкафа с посудой. Нюта замерла с тарелкой в руках.
– Не знаю. Но слова эти правильные, важные, – задумчиво ответила Татьяна.
В это время на кухню вошёл Николай Александрович с Алексеем на руках. У ног его суетился Джой. За спиной переминался конвоир.
– Девочки, скоро десять утра. Не теряйте ни минуты прогулки, – предупредил отец. – Сегодня даже мама решила спуститься во двор. Кто вынесет кресло для Алёши?
– Я! – подпрыгнула Анастасия, которая обрадовалась, что не надо продолжать тягостную беседу или спор с Татьяной, подскочила и чмокнула Алексея в щёку. Тот вяло улыбнулся.
Император тоже улыбнулся, развернулся и направился к лестнице.
Нога у Алёши никак не заживала. Доктора Деревенко к нему не пускали, а Боткин не имел возможности сделать мази и примочки с лекарствами, потому что их у него уже не было.
На улице Алёша грустно сидел в кресле. Николай Александрович собирал для него мелкие камешки, а тот швырял их в кусты. Девочки играли с собаками. Томас Престон наблюдал за ними из чердачного окна.
С помощью Труппа на улицу вышла Александра Фёдоровна. Император взял её под руку, заменяя верного лакея, а тот заменил его в игре с Алексеем. Последним вышел Боткин. Он тоже направился к Алёше.
Было заметно, как Александре Фёдоровне тяжело.
– Ты по-прежнему плохо себя чувствуешь, Аликс? – тихо спросил Николай Александрович.
– О чем тут говорить. Помню, в последнем письме Аннушке я писала, что вначале крестный путь, а затем радость и свет. Но знаешь, меня не оставляет надежда… – ответила Александра.
– Меня она оставила ещё в начале марта прошлого года. Когда я увидел, как бежала моя свита с перрона в Петрограде. Это было мерзко и смешно. Если бы не князь Долгоруков и камер-казак Пилипенко, я остался бы совсем один…
– Скажи честно, ты думаешь, нас убьют? – откровенно спросила Александра Фёдоровна.
Николай какое-то время молчал, по привычке смотрел куда-то в сторону и вверх – в небо, которое видел из двора дома инженера Ипатьева.
– Хотелось бы, чтобы только меня, – наконец ответил он. – И хотелось бы, чтобы после суда… Хоть какого-то… И… я уже говорил когда-то, что моего тела не найдут, и снова повторю это. Потому что те, кто потом будут свергать эту власть, будут использовать моё имя, чтобы доказать свою преемственность и легитимность. Но цель и у тех, и у других будет одна – уничтожить Россию изнутри. Они уже поняли, что снаружи её не взять.
– Ты так спокойно об этом говоришь… – не восхитилась, а испугалась и поникла Александра Фёдоровна.
– Отнюдь нет… – ответил Николай Александрович. – Страшно больно, что жертва может оказаться напрасной. Страшно, что они залезли в самую душу народную, и теперь только так и будут действовать. А народ, он как ребёнок, ему пообещали леденец, он и пошёл за ним к пропасти. Самое ужасное, что в народе пробудилось какое-то зверство… одержимость…
В этот момент на крыльцо вышел Юровский. Он демонстративно посмотрел на часы, отмеряя время прогулки пленников.
– Страшный человек… – взглянула на коменданта Александра Фёдоровна.
Николай Александрович тоже посмотрел на Юровского и заметил:
– Он всего лишь кукла в руках тех, кто действительно страшен. Когда он это поймёт, страшно станет ему. Пуля нужна всего одна…
– И всё же я верю, что нас спасут… – Александра Фёдоровна снова и снова делилась с ним мучившей её надеждой.
Николай промолчал. Он смотрел на Алёшу, с которым играли Боткин и Трупп.
14 июля 1918 года Юровский послал за отцом Иоанном Сторожевым и дьяконом. Тот был весьма удивлён, что его пригласили «вне графика», и ему даже пришлось искать себе замену для службы в храме. Но отказать царственным узникам он не мог.
В большом зале, отведённом под гостиную, его уже ждали семья, слуги, Боткин. Отец Иоанн и дьякон заметили, что у пленников крайне подавленное настроение. Все они стояли, понурив головы, и только Алексей сидел на стуле, поглаживая рукой больную ногу.
Ни отец Иоанн Сторожев, ни сам дьякон не могли потом объяснить, почему он вдруг с надрывом запел: «Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная»…
И никто не удивился, не одёрнул его!
Алексей, превозмогая боль, опустился на колени. За ним Николай, Александра и остальные… Отец Иоанн, увидев это краем глаза, заметно смутился. Диакон с воодушевлением продолжал: «Благословен еси Господи, научи мя оправданием Твоим. Святых лик обрете источник жизни и дверь райскую, да обрящу и аз путь покаянием: погибшее овча аз есмь, воззови мя, Спасе, и спаси мя. Благословен еси Господи, научи мя оправданием Твоим. Агнца Божия проповедавше, и заклани бывше якоже агнцы, и к жизни нестареемей святии и присносущней преставльшеся: Того прилежно, мученицы, молите, долгов разрешение нам даровати. Благословен еси Господи, научи мя оправданием Твоим. В путь узкий хождшии прискорбный, вси в житии крест яко ярем вземшии, и Мне последовавшии верою, приидите, насладитеся, ихже уготовах вам почестей и венцев небесных».
Следивший за порядком красноармеец вдруг не выдержал и тоже опустился на колени.
На второй этаж, в зал, где проходила служба, поднялся Никулин, воззрился, сведя брови, на коленопреклонённого красноармейца, обвёл взглядом комнату, хотел было что-то сказать, но не решился, махнул рукой, развернулся и ушёл.
Когда служба закончилась, Никулин в коридоре поймал за воротник Лёню Седнёва:
– Так, тебя отпускаем на свидание к дяде. Уходи прямо сейчас. Всё понял?
– Понял, – Лёня не знал, радоваться ему или пугаться.
– Всё, дуй!..
Лика подошёл к Алексею:
– Меня отпускают к дяде повидаться…
Алёша смотрел на него печально и внимательно.
– Это хорошо. Значит, ты живой будешь, – сказал другу цесаревич, – беги, Лика, подальше…
– Дуй, говорю, отсюда! – скомандовал Никулин.
Лёнька схватил картуз и умчался вниз по лестнице.
Александра Фёдоровна проводила его тревожным взглядом, потом вопросительно посмотрела на супруга, но тот отвёл глаза.
15 июля 1918 года в Уралсовете проводили очередное совещание. За большим столом собрались Голощёкин, Белобородов, Никулин, Медведев, Войков, Ермаков, Юровский, Заславский, Дидковский, Сафаров, Сыромолотов, Лукоянов, Чуцкаев, Родзинский, Ефремов и те, чьи фамилии история не сохранила.
– Товарищи, все знают, зачем мы здесь собрались, – объявил Белобородов. В комнате повисла долгая пауза. Белобородов почти каждому заглянул в глаза. Ермаков при этом криво ухмылялся, Сыромолотов тоже. – Слово товарищу Филиппу.
– Товарищи! – встал Голощёкин. – Ввиду угрозы подхода к городу вражеских частей мы должны принять решение о ликвидации семьи бывшего царя. Всех. Вопросы есть?
Все согласно молчали.
– Прошу проголосовать, – предложил Голощёкин.
Все, как один, подняли руки.
Голощёкин, окинув аудиторию пристальным взглядом, подытожил:
– Хорошо. Товарищ Белобородов зафиксировал. Теперь товарищ Войков доложит о подготовке.
Пинхус Лазаревич поднялся, заглянул в испещрённую карандашом шпаргалку:
– Автомобиль всё время будет работать во дворе. Керосин и бутыли с кислотой доставим отдельно к месту. Из оружия – только наганы.
Юровский перебил его:
– У меня маузер…
Войков с иронией в голосе продолжил:
– Только у товарища Юровского маузер. Десять латышских и венгерских стрелков за отдельную плату. Деньги провели, как положено. Часовые остаются на своих местах до смены… – и Войков долго и нудно расписывал действия каждого по ролям. Все терпеливо слушали, только Ермаков ёрзал на стуле, поглаживая резной эфес сабли, висевшей у него на поясе, скорее всего, мародёрский трофей, захваченный им во время расстрелов дворян.
В тот же день Орлов встретился с представителем группы Малиновского из Академии Генерального штаба в бывшей Злоказовской ресторации. Казалось, там было спокойно, хотя заведение даже у чекистов считалось местом сбора всяческой контры. Сам владелец многих заводов Сергей Злоказов, который неплохо нажился на военных заказах, как теперь говорили, при «царском режиме» и радовался февральским событиям 1917 года, теперь вынужден был бежать. Именно судьбы уральских магнатов подтверждают расхожее выражение «у денег нет родины». Сергей Фёдорович Злоказов скрывался, а его ресторация ещё работала…
И хотя заведение было под контролем у чекистов, именно назначение встречи здесь показалось Орлову лучшим конспиративным решением. Он пришёл сюда с Сергеем Марковым, который недавно приехал из Тюмени, рассказав Орлову, что на него там устроили охоту. Он также поведал, как они расстались с Соловьёвым. В этот раз Арсений ему поверил.
Когда они подошли к ресторану, Орлов оставил недавнего командира красного эскадрона на улице следить за обстановкой.
– Серёжа, ни во что не вмешивайся, – предупредил он. – Даже если меня ранят, убьют – не лезь. Ты последний на связи. Седов не сегодня-завтра вернётся.
– Я же говорил – надо к немцам идти за помощью, – нервно напомнил Марков.
Орлов посмотрел на него как на ребёнка:
– Ты бы ещё к самому дьяволу за помощью обратился.
– А Булыгин в Вятке почему застрял? А Мельник в Тобольске? – Марков действительно жаловался, как ребёнок. Похоже, бывшему боевому корнету было страшно.
– Мы этого не знаем, – хмуро ответил Орлов. – Всё. Я пошёл…
Войдя в зал ресторации, Орлов осмотрелся, оценил посетителей. Видно было, что это бывшие купцы, интеллигенция, офицеры, пара постоянных посетителей-забулдыг. За угловым столом он увидел Милана и другого человека. К ним и направился.
– Милан? Как ты сюда попал? – Орлов не удивился, скорее, обрадовался.
Милан поднялся навстречу:
– Добре дошли, Арсений… Когда я вернулся, Елену Петровну, Мирко и других уже арестовали. Затем им разрешили выехать в Алапаевск. Там снова арестовали. А мне не к кому было больше идти. И меня позвали сюда, чтобы я точно тебя опознал. Это капитан Делинсгаузен…
Орлов в знак приветствия склонил голову. Делинсгаузен встал, тоже кивнул. Совсем не к месту появился официант:
– Что желают граждане-господа? Вижу – встретились старые друзья? Водочки, закуски?
– Давай. На твоё усмотрение, – ответил ему Делинсгаузен.
– Сию минуту! – официант буквально подпрыгнул, разворачиваясь вокруг своей оси.
– У нас очень мало времени. Могу я сразу перейти к делу? – спросил Орлов, когда все трое уселись за столом.
– Да. Вы хотите спросить, какими силами мы располагаем, – упредил Делинсгаузен.
– Так точно.
– После того, как чекисты пошли по нашему следу, погибли три наших товарища, – начал рассказывать Делинсгаузен. – Трое арестованы. За нами прислали соглядатая специально из Москвы. В помощь Никулину. Есть такой местный чекист для выполнения грязной работы. Так вот, москвича мне пришлось убить. Вот, кстати, его мандат, так вы быстрее поверите, – протянул документ Орлову, тот взял его и начал читать вслух:
– Александр Петрович Русский… Ого, какая фамилия! Старицкий уезд Тверской области…
Делинсгаузен его нервно прервал:
– Простите, ротмистр, я не услышал, какими силами располагаете вы?
Орлов поднял глаза:
– Два человека, ещё двое должны вернуться с подмогой. Есть ещё трое, но о них я молчу даже с теми, кому доверяю. Несколько офицеров разведки разочаровались и уехали, когда император в Тобольске отказался от нашего плана. Даже князь Трубецкой, теперь я могу об этом сказать… – Орлов сделал паузу, тяжело вздохнул. – Оружие есть в достатке, но использовать его в доме опасно. По имеющемуся у меня плану дома…
– Полагаю, план вы получили из тех же рук. От лейб-хирурга…
Орлов улыбнулся:
– И оружие мы прячем в буханках хлеба, как и вы…
Снова подошёл официант, поставил на стол рюмки, графин, закуски. Офицеры предупредительно перевели разговор на достоинства закусок. Но договорить у них не получилось. Как только официант отошёл, в ресторан ворвались чекисты и красноармейцы:
– Всем встать! Руки вверх!
– Говорил я Малиновскому, что здесь нечисто… – посетовал Делинсгаузен, как будто ему подали что-то несвежее к столу.
– Арсений, уходи, теперь я прикрою, – предложил Милан.
– Тогда мы были в Белграде, теперь в России, – напомнил Орлов. – Это моё дело. – Он резко развернулся с револьвером в руке, но тут же получил пулю в грудь. – Ах ты ж… – успел только прошептать и упал.
Милан скользнул в коридор в сторону чёрного входа. Делинсгаузен успел убить двух солдат, прежде чем убили его. Ещё одна группа за другим столом оказала сопротивление, чекисты убили и этих. Буквально через пять минут в ресторации повисла мёртвая тишина. Оставшиеся в живых посетители и официанты, если не лежали под столами, то боялись и шелохнуться.
Когда пороховой дым рассеялся, начальник ГубЧК Михаил Ефремов осмотрел трупы. Когда очередь дошла до Орлова, который лежал на боку, так и не успев до конца развернуться к противнику, солдат перевернул его на спину и услышал хрип.
– Жив, товарищ командир! – то ли обрадовался, то ли удивился красноармеец.
– Что у него в руке? – присмотрелся Ефремов.
Солдат разогнул пальцы левой руки Арсения, в ладони у которого так и остался мандат убитого чекиста. Ефремов, морща лоб, прочитал документ, сплюнул на пол.
– Похоже, своего приголубили… Подпись ещё Дзержинского…
– А что, сейчас уже не Дзержинский у нас главный? – спросил боец.
– Свидетелем он проходит по делу убийства германского посла Мирбаха, – задумчиво пояснил Ефремов, а потом очнулся. – Да ты, Фролов, бери кого-нибудь и в больницу его. Наш это человек. Тьфу! – снова сплюнул в сердцах на пол. – Ждали же его…
Фролов и другой боец бережно положили Орлова на скатерть, которую стащили со стола, подняли и понесли к выходу.
– Да не жилец он, похоже, – всматривался в мертвенно-бледное лицо ротмистра боец Фролов. – Что ж он с контрой-то?..
Официант, обслуживавший Орлова и его товарищей, подошёл к Ефремову.
– Только этих заприметил и тех? – кивнул Ефремов на убитых за другим столом.
– Так точно, Михал Иваныч, – отрапортовал официант.
– Э-эх… поторопились чутка… – признал Ефремов. – Живыми они были нужны больше. Так мыслю, что одна группа прикрывала другую…
Официанту оставалось только кивать.
Когда солдаты на скатерти вынесли Орлова, Марков, что прогуливался неподалёку, сплюнул на землю не хуже чекиста Ефремова и машинально произнёс поговорку ротмистра:
– Ах ты ж, Арсений Андреевич… Обещали же… – упрекнул он кого-то.
Когда машина повезла полумёртвого Арсения в неизвестном направлении, Марков, не раздумывая, пошёл в сторону вокзала.
– В Европу, – убеждал он сам себя, – в Европу…
В Алапаевске Елену Петровну снова арестовали. На этот раз посадили в тюрьму. Даже в одиночку. Смирнову и Мичичу удалось скрыться. Первый вернулся в Екатеринбург, пытаясь найти поддержку в иностранных миссиях, чтобы освободить сербскую принцессу. Мичич поехал сразу в Москву, чтобы добиваться освобождения Елены Петровны на самом высоком большевицком уровне. На допрос её вызвал чекист Пётр Зырянов, а в кабинете его присутствовал сам председатель Алапаевского совдепа Григорий Павлович Абрамов. Сначала спросили, есть ли у Елены Петровны какие-то пожелания, каковы условия содержания. Сербская принцесса понимала, что, несмотря на её происхождение и статус, она полностью в руках этих людей, поэтому не роптала, а в ответ на все вопросы заметила, что приехала сюда добровольно, вслед за высланным мужем, расписку о чём оставила Уралсовету в Екатеринбурге, претензий ни к кому не имеет, но не считает нужным своё содержание под стражей и в тюрьме, потому как опасности она для местной власти не представляет. Умной женщине было несложно понять, что алапаевским большевикам что-то от неё нужно. Они же долго ходили вокруг да около, но в конце концов Абрамов решился.
– Елена Петровна, тут вот какое дело… Мы бы уже вас отпустили под домашний арест, – начал он осторожно, – но буквально вчера мы задержали одну особу на вокзале… Мда… – он вопросительно взглянул на Зырянова, тот кивнул: мол, говори уже, и Абрамов продолжил: – Особа эта попалась на воровстве. Но одета прилично… Мда… И когда её арестовали, она стала утверждать, что она великая княжна Анастасия Николаевна…
Елена Петровна заметно вздрогнула, что не осталось незамеченным.
– Мда… – продолжал Григорий Павлович. – По возрасту вроде подходит. Фото великой княжны у нас есть. Но старое. Ещё первого года войны… Мда…
– Вы хотите, чтобы я подтвердила её личность или разоблачила? – упредила Елена Петровна.
– Да, – ответили оба в голос.
– Мы подсадим её к вам в камеру, – перехватил инициативу Зырянов, – а вы побеседуйте с ней. Интересно, узнает ли она вас? Вы уж ей не представляйтесь. Согласны?
– У меня есть выбор? – ответила вопросом Елена Петровна. – А потом… – она хотела сказать, – вы нас обеих расстреляете.
Но Абрамов её опередил:
– А потом мы вас отпустим. Точнее, вышлем. В Петроград. Пришёл телеграф из ЦИКа, иностранные миссии о вас хлопочут… Мда…
– Я согласна…
Вошедшая в камеру девушка даже отдалённо не походила на Анастасию. Одета она была прилично, но её манеры и речь выдавали хоть и образованную, но мещанку. Представилась она Елене Петровне Анастасией, хотя и не упомянула, что объявила себя великой княжной. Через час беседы, однако, намекнула, что она высокого рода.
– А меня вы не узнаёте? – спросила Елена Петровна.
Лжеанастасия № 1 русской истории сузила глаза, всматриваясь в лицо сербки.
– Что-то знакомое… Я за последнее время многое пережила… Так кто вы? – в свою очередь спросила она.
– Я? Здесь – никто. А во всём остальном мире – сербская принцесса Елена, жена великого князя Иоанна Константиновича, который находится под арестом.
С этого момента Лжеанастасия замолчала. Впрочем, говорить им более было не о чем, а буквально спустя четверть часа дверь камеры открылась – за Еленой Петровной пришёл сам чекист Зырянов.
– Мы вас переводим в Екатеринбург, оттуда – в Москву, – сообщил он. – Вас встретят представители Красного Креста и ваш человек.
– Она не та, за кого себя выдаёт, – сказала Елена Петровна.
– Мы так и думали, а сейчас уже поняли точно… – из слов чекиста Елена Петровна уяснила, что их разговор в камере прослушивали.
– Но она лишь первая, – задумчиво проговорила Елена Петровна.
– Как это понимать? – удивился Зырянов.
– Ну… в России было как минимум два Лжедмитрия… – попыталась объяснить сербская принцесса.
– Ага, ну да… – сделал вид, что понял, алапаевский чекист.
Но основной смысл её слов до него дошёл. Потому, когда в Совете принимали «коллегиальное» решение, как быть с этой самой Анастасией, Зырянов сказал:
– Сколько бы Анастасий ни появилось, надо всех ставить к стенке.
Члены Совета проголосовали единогласно. Да и что было думать о какой-то там проходимке, когда предстояла большая работа с великими князьями и князьями крови, которых решено было сбросить в шахту. Кто-то предложил сбросить их живьём, а потом забросать гранатами, второе предложение было – разбивать им головы обухом топора на краю, а потом уже сбрасывать. Стали срочно искать «молотобойца», чтобы глушил высокородных, которых будут подводить к шахте по очереди…
А Елене Петровне предстояло до конца жизни благодарить свою свекровь Елизавету Маврикиевну, которая вывезла в Норвегию её детей, а потом добилась освобождения и самой Елены Петровны.
Юровский поднялся в гостиную и стал будить доктора Боткина, который спал на диване:
– Доктор, поднимайте всех, есть опасность, надо уходить.
Боткин мгновенно проснулся. Спал он почти одетым. Бросил взгляд на Юровского, мгновенно всё понял и тихо сказал:
– Сейчас подниму…
Около часу ночи убийцы повели узников в подвал. Впереди шли Юровский и Ермаков, за ними Николай Александрович с цесаревичем на руках, Александра Фёдоровна, доктор Боткин, великие княжны, Трупп, Харитонов. Последней шла Анна Демидова, держа в руках подушки, которые она прихватила на всякий случай для наследника. Далее – латыши и венгры, порядка десяти человек, затем Медведев. Замыкал цепочку Никулин.
Пленников ввели в комнату с подвальным окном, оклеенную полосатыми обоями. Стульев в ней не оказалось, и один из солдат принёс стул для Алексея Николаевича. Бросались в глаза похабные рисунки и надписи, нацарапанные солдатами на стенах. Арестованные выстроились в два неровных ряда. Напротив них стояла расстрельная команда. Большинство латышей остались в коридоре. Они только с любопытством заглядывали в комнату.
Юровский достал из кармана сложенный вчетверо лист с постановлением Уралсовета и стал торопливо зачитывать короткий текст…
Оставшись один, Седов решился пойти ночью к Ипатьевскому дому, хотя близлежащие улицы кишели чекистами и патрульными. Подойдя поближе, он сразу понял, что там происходит что-то особенное, хотя часовые во внешнем периметре вокруг второго забора прогуливались в своих зонах караула как ни в чём не бывало. Слышно было, как во дворе за забором работает двигатель автомобиля.
И вдруг Седов рассмотрел в темноте у стены Анну Орлову.
– Анна? – прошептал он.
Та испуганно к нему повернулась:
– Николай Яковлевич?
– Где Арсений? – с ходу спросил Седов.
– Он в больнице. Я только что оттуда… Я не знаю, выживет ли он. Делали операцию. Я сама ассистировала. Его приняли за важного чекиста из Москвы.
– Почему вы здесь?
– Он в бреду шептал, что сегодня надо быть здесь… Что должны быть верные… Вот… я и пришла… – печально ответила Анна.
– Но никого больше нет!
– Зато есть «союзники»… – с горечью сказала Анна и показала рукой в сторону английского консульства.
– Что там?
– Английское консульство…
– Иуды… со времени императора Павла Петровича успокоиться не могут… А то и со времён Иоанна Грозного… Не с теми мы воевали… Хотя все они одним миром мазаны… – процедил сквозь зубы Седов.
В это время из глубины Дома особого назначения раздались глухие хлопки, которые офицер Седов ни с чем не мог спутать и которые не мог заглушить мотор работавшего во дворе автомобиля. Стреляли много и беспорядочно. Анна вздрогнула, закрыла лицо ладонями. Седов всматривался в темноту улицы и вдруг увидел, как мимо часовых, словно призрак, прошёл мальчик лет десяти. Он двигался прямо к Седову и Анне. Седов в изумлении протёр глаза, но видение не исчезло. На мальчике было одеяние церковного служки-алтарника…
В подвальной комнате дома Ипатьева рассеялся дым от множества выстрелов. На полу лежали мёртвые и тяжелораненые. Анна Демидова, что прикрылась подушками, стонала и плакала.
– Да застрелите же эту тварь! – крикнул латышам Ермаков.
– Патроны кончились, – с жёстким акцентом холодно отказался за всех один из солдат.
– Щас я вам покажу, как надо защищать интересы революции! – он выхватил у одного из солдат винтовку и стал неистово добивать Анну Демидову штыком. Было слышно, как острие штыка втыкается в пол. Кто-то из латышей начал машинально считать удары Ермакова.
Юровский перевернул упавшего лицом вниз цесаревича и увидел, что тот еле дышит, а из глаз его текут слёзы. Взгляды палача и мученика встретились. Юровский хладнокровно добил цесаревича выстрелом в голову. Никулин тронул ногой Анастасию, на его сапог изо рта её пролилась лужица крови, он брезгливо отскочил в сторону, едва справляясь с рвотным рефлексом, а Ермаков, посмотрев на него с кривой улыбкой, подскочил и стал добивать штыком и Анастасию…
– Тридцать пять… – отметил последний удар латыш, который вёл им счёт.
– «Барахло» уже погрузили? – спросил Юровский у одного из солдат.
Тот ответил:
– Всё давно готово!
Юровский приказал латышам:
– Двое пусть приберутся здесь. Ценности все ко мне…
Тела стали выносить во двор, а латыши посыпали кровавые лужи мокрыми опилками.
Мальчик-призрак вплотную подошёл к Седову.
– Здравствуй, брат Серафим… – сказал он.
– Я Николай… – ответил Седов.
– Это я Николай… – возразил мальчик, – Гурьянов я… А ты уже Серафим с этой ночи. Так у ангелов записано.
– Как же тебя не арестовали? – изумился Седов.
– А меня здесь нет, я в другом месте, но я всё вижу. Не ищите их. Их убили, теперь сожгут и пепел с русской землёй смешают, – сообщил отрок. – Я всё видел и мне теперь с этим жить…
– И мне… – склонил голову Седов, которого мучил ужас происходившего, а вовсе не мистическое явление отрока, кем бы он ни был.
Анна стала сползать по стене, теряя сознание, и Седов бросился к ней. Пока он пытался привести её в чувство, мальчик исчез.
Когда Седов оглянулся, никого уже не было. Николай Яковлевич упал на колени и осенил себя крестным знамением. Он смотрел в тёмное июльское небо с отчаянием и немым вопросом… В это время из ворот Ипатьевского дома выехал грузовик, а за ним две подводы с какими-то бочками, прикрытыми холстом.
Утром 17 июля 1918 года усталый и даже слегка поседевший Юровский вернулся в Ипатьевский дом. Спустился в подвал, осмотрел место вчерашней бойни, оценил работу латышей по уборке комнаты. Кровь хоть и была педантично смыта, однако не везде. С ухмылкой он подобрал царскую пуговицу с двуглавым орлом, сунул в карман.
В дверном проёме на свою беду появились бульдог Ортино и спаниель Джой. Ортино залаял… Юровский достал из кобуры маузер и первым же выстрелом его убил. Джой своей участи дожидаться не стал и метнулся в коридор, Юровский выскочил следом, выстрелил, но промахнулся.
А Джой уже нёсся по Вознесенскому проспекту…
Из кузова машины солдаты и чекисты вытолкнули прикладами великих князей Сергея Михайловича, Иоанна Константиновича, Константина Константиновича, Игоря Константиновича, совсем молодого Владимира Павловича Палея, Фёдора Семёновича Ремеза, великую княгиню Елизавету и её келейницу Варвару.
Их подвели к провалу шахты. Великий князь Сергей Михайлович решил без боя не сдаваться и бросился на конвоиров, но выстрел чекиста оборвал его жизнь. Тело первым столкнули в холодный зев шахты. Следующей стояла Елизавета Фёдоровна и повторяла: «Отче, прости им, ибо не ведают, что творят…». Столкнули и её, за ней Варвару. Затем остальных. Чекисты и солдаты бросили в шахту несколько гранат, отчего оттуда поднялся столб дыма. Постояли ещё какое-то время у края, прислушиваясь, потом быстро погрузились в машины и уехали.
В установившейся тишине из заваленного после взрывов гранат зева заброшенной шахты слышны были стоны и голоса Елизаветы и Варвары: «Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твоё…», «Господи, помилуй»…
Проходивший неподалёку крестьянин, услышав их, посмотрел на небо и перекрестился. Но поторопился поскорее уйти от страшного места…
Очнувшийся в госпитале ротмистр Орлов решил, что вернулся в раннюю юность…
У его постели стояла Лиза Финкель. С ней были ещё какие-то люди в таких же чёрных куртках. Арсений удивился: как она решилась остричь свои пышные вьющиеся чёрные волосы? Военная фуражка с красной звездой ей совсем не шла… Из-за короткой стрижки греческий нос стал похож на гоголевский… И скулы как-то угловато выпирали… Но всё равно это была Лиза, которая тогда так внезапно исчезла… Зачем же теперь ей надо было выглядеть так мужественно и сурово?
– Так что, товарищ комиссар? – спросил её какой-то человек, стоявший за её спиной.
– Да, это наш товарищ. Товарищ Русский… – опознала чекиста Лиза.
– Я русский, – подтвердил шёпотом Орлов.
– Отдыхайте, Александр Петрович, – строго сказала Лиза. – Вам сейчас нельзя волноваться и двигаться. Мы перевезём вас в санитарный поезд. Белочехи подходят к городу.
Орлов не возражал, он снова провалился в тёмное липкое забытьё, где не было ни времени, ни пространства…
Окончательно он пришёл в себя под перестук вагонных колёс 24 июля 1918 года. Увидел Анну в халате сестры милосердия, сидевшую в изголовье, и сразу спросил:
– А где Лиза?
Анна не придала его вопросу значения и почему-то с улыбкой поприветствовала:
– С возвращением, Александр Петрович…
– Александр?.. Петрович?.. – прохрипел ротмистр.
– Да… Вы – Александр Петрович Русский, уполномоченный ВЧК… – подчеркнула жена, и Орлов стал возвращаться в новую жизнь. В совсем новую жизнь.
– Куда мы едем? – спросил он.
– Пока в Москву, если удастся проскочить через Казань, – ответила Анна.
– Их убили… – вспомнил Орлов о главном.
– Да, всех, – горько отозвалась Анна.
– Седов и Марков? – спросил Арсений.
– Будут прорываться за границу. Серёжа рассказал о вас какому-то Немцову, и ему пообещали, что с семьёй ничего не будет… И… с тобой тоже. Он поверил. И верит до сих пор. Николай Яковлевич полагается на чехов. А мы? Куда мы?
– Я никуда не поеду. Здесь моя родина, – твёрдо ответил Арсений, – и мой народ… каким бы он сейчас ни был, – из глаз его сами собой потекли слёзы.
Почему он отказался уходить? Почему решил остаться? На что надеялся?
В это время с соседней полки раненый попросил:
– Сестричка, пить, родная.
Анна встала:
– Сейчас, родимый… сейчас принесу…
Анна побежала по проходу за водой. Арсений закрыл глаза. Поезд отстукивал на стыках рельс новое время совсем другой страны. Но рядом с ним в вагоне страдали от болезней и ран такие же, как он, русские люди, которым довелось жить в очередную смуту…
26 июля 1918 года по Вознесенскому проспекту взятого белогвардейцами Екатеринбурга шли Константин и Татьяна Мельники. Константин на этот раз был в офицерской форме.
Вдруг они увидели спаниеля, который жался к подворотне.
– Джой! – закричала Таня.
Пёс, радостно виляя хвостом, бросился к ним.
– Джой… Джой… – они гладили его и ласкали, а он поскуливал.
– Это плохой знак, – горько признал Константин.
– Отец просил, чтобы кто-то рассказал обо всём, – Татьяна выговорила это сквозь слёзы, прижимая к себе единственное существо, выжившее в подвале Дома особого назначения.
– О предательстве? Издалека придётся начинать… – Константин посмотрел вдоль проспекта, как будто там можно было увидеть прошлое, а если приглядеться, то и будущее. Но видны были только здание английского консульства и Дом особого назначения напротив, с двойным забором вокруг него… Тревожное, посеревшее небо словно замерло над Екатеринбургом. Константин и Татьяна стояли в нерешительности, печальные и подавленные. Будущее расплывалось впереди тусклым облаком, очертания его были неясны. Так они и пошли, с Джоем на руках, навстречу неизвестности…
Шифрограмма от 17 июля 1918 года: «Москва. Кремль. Секретарю Совнаркома Горбунову с обратной проверкой. Передайте Свердлову, что всё семейство постигла та же участь, что и главу. Официально семья погибнет при эвакуации. Белобородов».
Заседание Совнаркома 18 июля 1918 года. Председательствует Ленин. Присутствуют: Гуковский, В. М. Бонч-Бруевич, Петровский, Семашко, Винокуров, Соловьёв, Козловский, Галкин, Смирнов, Дауге, Свидерский, Правдин, Троцкий, Попов, Альтфатер, Стучка, Рыков, Ногин, Склянский, Пестковский, Невский, Середа, Подбельский, Скорняков, Юрьев, Брюханов, Николаев, Милютин, Попов (статистик), проф. Сиринов, Чичерин, Карахан.
Ленин:
– Итак, товарищи, с этим вопросом мы закончили, переходим к следующему, согласно утверждённому регламенту…
В это время в зал вошёл Свердлов, подошёл к Ленину, наклонился, что-то тихо сказал. Ленин, не меняясь в лице, сообщил остальным:
– Товарищи, у товарища Свердлова внеочередное срочное заявление. Заслушаем. Никто не возражает?
Никто не возразил.
– Товарищи, – начал Свердлов, – в последние дни столице красного Урала Екатеринбургу серьёзно угрожала опасность приближения чехословацких банд, и в то же время был раскрыт новый заговор монархистов, которые хотели освободить бывшего царя Романова. Вчера по постановлению Екатеринбургского совета был расстрелян бывший царь Николай Романов. Президиум ВЦИКа уже утвердил это решение и признал его правильным. У меня всё.
Осмотрелся, сел на соседний с Лениным свободный стул.
Ленин:
– Товарищи, предлагаю внеочередное заявление председателя Президиума ВЦИКа принять к сведению и запротоколировать.
Все равнодушно подняли руки.
Ленин:
– Итак, товарищи, с этим вопросом мы закончили, переходим к следующему, согласно утверждённому регламенту…
Войти с помощью соц. сетей: