Эпилог

8 МАЯ 1945 ГОДА

БЕРЛИН

Седой полковник СМЕРШа Александр Петрович Русский вместе со старшиной Михаилом Ивановичем Сербским, в котором можно было узнать Милана Божичича, шли мимо руин и частично уцелевших зданий в военный госпиталь. На груди полковника были видны нашивки за ранения, два ордена Красного Знамени и медаль «За боевые заслуги». Он остановился, достал портсигар, протянул папиросу старшине, достал себе.

– Закуривай, Михаил Иванович. Ну вот… Мы взяли Берлин, – сказал полковник. – Жаль, государю не довелось этого увидеть…

– Помнишь, в Сербии ещё в двадцать седьмом году в монастыре святого Наума на стене проступил лик императора Николая. Решили так и оставить. Художник только доработал… – рассказал старшина.

После этих слов курили уже молча.

Мимо них конвоиры вели пожилого человека в штатском. Орлов прищурился, рассматривая его. Потом дал команду:

– А ну, стоять!

Старший команды доложил:

– Товарищ полковник, вот, сам сдался. Говорит, что…

– Знаю, сержант, знаю… – прервал его полковник, подошёл ближе. – Большую птицу ведёшь. Медаль тебе дадут. Это Вальтер Николаи, начальник немецкой разведки. Был им, во всяком случае.

Старик-немец вздрогнул, внимательно взглянул на советского полковника.

– Мы с вами где-то виделись, господин полковник? – спросил он.

– Нет. А вот с вашим заместителем Фридрихом Гемппом я бы хотел снова увидеться.

Николаи посмотрел на Орлова-Русского с ещё большим удивлением, потом ответил:

– Он где-то здесь… Вряд ли он решит сдаться, как я. Он ещё не понял. Многого не понял.

– Ничего, поймёт. Ведите в штаб – и бережно! – напутствовал конвоиров полковник.

– Есть! – козырнул сержант.

– Пойдём, Михаил Иванович, в госпиталь. Нам туда, – махнул рукой полковник.

В госпитале царила привычная суета. Полковник остановил козырнувшего ему военврача-капитана:

– Где у вас лежит лейтенант Иннокентий Кобылинский?

– Минуту… – соображал капитан. – Третья палата. Три дня, как прооперировали. Жить будет. Сестра, проводите товарища полковника в третью.

Когда полковник СМЕРШа вошёл в палату, лейтенант Кобылинский сразу понял, что это по его душу. Он устало и печально посмотрел на гостей. Потом прошептал:

– Нашли всё же… Да я и не скрывался.

Орлов присел на край его постели:

– Геройски сражались, лейтенант Кобылинский. К награде представлены. Я знаю. В Венгрии вас тоже крепко зацепило. И вот теперь ещё… Я всё знаю, Иннокентий Евгеньевич…

Кобылинский смотрел на него непонимающе:

– Всё знаете?..

– Ваш отец тоже геройски воевал.

– Я уже после родился… В двадцатом… А он рассказывать не любил…

– Вам надо остаться здесь, в Германии. В Орехово-Зуево не возвращайтесь. На вас придёт разнарядка из комендантской роты…

Орлов встал, улыбаясь. Старшина положил на тумбочку у кровати лейтенанта несколько яблок и пачку папирос. Он тоже улыбался.

– Кто вы? – тихо спросил сын полковника Кобылинского.

– Я русский офицер, как и ваш отец – Евгений Степанович Кобылинский. Я даже по паспорту Русский… – подмигнул лейтенанту полковник и направился к выходу.

– Храни вас Бог, – сказал старшина и двинулся следом.

* * *

– Тебе ещё сегодня в Темпельгоф генерала на встречу с союзниками сопровождать, – напомнил старшина.

– Да… помню… Вышинский приедет. Наши там с архивами Геббельса возятся… Ты им помоги вывезти всё, что по нашей части.

Милан кивнул, он заметил, что Александр Петрович хочет побыть один и даже знал почему и зачем.

Седой полковник сейчас отойдёт в сторону и достанет из кармана гимнастёрки сложенные вчетверо листы, плотно исписанные чернильным карандашом. Последнее письмо от Анны Сергеевны из блокадного Ленинграда. Это письмо своему подчинённому передаст генерал Серов.

– Вот, Саша, нашли этот конверт у тебя дома, когда Аню нашли… Потом уже узнали, что она отдавала свой паёк двум детям – соседям. И книги им читала. В общем, если бы не она, они бы не выжили. Сестра и брат. Оля и Алёша. Младший-то вообще слаб был. Если потом будет важно, их в Тюмень вывезли.

– В Тюмень? – вскинул брови Русский.

– Да, город такой за Уралом. В прошлом году Верховный Совет там область образовал. Так что областной центр. Ну, если тебе будет надо, наши помогут найти. Всё же эти ребята последними её живой видели. Она уснула и не проснулась. Книгу им читала. А на столе был этот конверт.

Генерал протянул послание полковнику. На конверте была только одна подпись: «Русскому майору Русскому».

– Шутить ещё могла, – грустно прокомментировал генерал. – По должности своей я должен был его вскрыть и прочитать, но я просто положил в карман. Так что никто, кроме тебя, Александр Петрович, это последнее письмо твоей жены не прочитает.

Полковник посмотрел на начальника с благодарностью:

– Спасибо… Иван Александрович…

И теперь время от времени полковник Русский находил уединённое место, чтобы снова и снова перечитывать строки, написанные слабеющей рукой Аннушки. Начальник особой оперативной группы СМЕРШа в Германии, подчинённый лично Серову и Абакумову, мог себе позволить только эти пять минут. В эти минуты никто его не трогал. Так приучил всех его ординарец старшина Сербский. Все знали, от кого это письмо, но никто не знал, что в нём…

«Здравствуй, любимый.

Я писала это письмо несколько дней, когда у меня оставалось немного сил. И (это я сейчас дописала) много любви. «Любовь всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит». Помнишь, откуда эти слова?..

Если тебе передали моё письмо, значит, меня уже нет на этой земле. Просто я надеялась, что мы будем читать его вместе. Нас в подъезде осталось шесть человек. Кроме меня, Альбина Михайловна, библиотекарь, что живёт под нами, Изольда Матвеевна – учитель музыки со второго этажа, Андрей Юрьевич, старый пилот, его не эвакуировали вместе с лётной школой куда-то в Сибирь. Он же ещё в Испании был ранен, ну, ты помнишь… На первом этаже.

А я почему-то, глядя на него, всегда вспоминала лётную школу в Гатчине. Помнишь? Самые первые русские военные лётчики. Бравые такие… Ты мне рассказывал, что лично видел Нестерова. Легенда… Какое-то далёкое и в то же время очень близкое время. И ведь все нынешние учились именно у них. Так вот, Андрей Юрьевич, со своей тросточкой и собакой Мулей на первом этаже. Правда, Мулю, похоже, съели. Ты не удивляйся и не суди… Я никогда не знала настоящей силы голода и холода. Нет сил подробно всё это описывать. Это когда нет ничего, кроме голода и холода… А в ту войну немцы Петроград не окружали, под Москвой не стояли. Надо, наверное, зачеркнуть, крамольная мысль… Но ты же у меня честный служака, у тебя Родина и служба важнее меня. Я иногда ревную, прости… Просто так нелепо умирать от голода в столице империи и колыбели революции. Но знаешь, что главное? Никто, ни один из ленинградцев даже не мыслит о том, чтобы отступить. Теперь я понимаю, что такое дух. Какое-то непоколебимое величие стоит в стылом воздухе над нашим городом. Какая-то необоримая правда… И даже в нашем опустевшем парадном.

Да, так вот, ещё остались ребятишки из квартиры напротив – Оля и Алёша. Я знаю, что ты сейчас подумал. Я тоже… Но они совсем не похожи на тех, что мы с тобой знали. Ты же помнишь их маму – Светлану, что работала в больнице. Так вот, её перевели в военный госпиталь. Его открыли на историческом факультете университета. Ты ещё радовался, что в университет вернули преподавание истории. Но вот теперь там госпиталь. И Светлана там работала, и я хотела бросить свой (точнее, ваш) архив и пойти туда. Там хотя бы ещё есть электричество. Но меня не отпускают. У меня же подписка. Так вот, Светлана неделю назад не вернулась с дежурства, сказали, что её убило при артналёте. И на меня остались Оля и Алёша. Оле скоро будет семь, Алёше – четыре. Моего пайка на нас пока хватает. Точнее – твоего офицерского. Ваши обо мне заботятся. Но я не могу до сих пор сказать детям, что их мама погибла. Я просто им говорю, что мама Света сейчас спасает бойцов нашей армии, стоит у операционного стола вместе с хирургами. В общем, вру. По вечерам мы читаем книги. Теперь я знаю, что такое читать при лучине. Знаешь, мы читаем сказки Пушкина. Так прекрасно для такой обстановки. Даже теплее становится.

Все, кто переживёт эту зиму, уже никогда ничего не будут бояться. Кроме голода, наверное…

19 января на Крещение хотелось набрать побольше воды. Но от проруби удалось донести только бидон. Не хватило сил…

Вечером дочитала с ребятами «Сказку о мёртвой царевне и семи богатырях». Они меня спрашивали: когда же придут семь богатырей?.. А я не знаю…

Может, зря я отказалась эвакуироваться вместе с секреткой, ты ещё ругал меня?.. Но тогда кто бы позаботился об Алёше и Оле. Тут сам Бог меня оставил.

Я же знаю, ты вернёшься. Ты точно вернёшься. После всего, что с нами было…

26 января. Покормила ребят… Ну… как покормила… Очень холодно. Они попросили почитать, а мне что-то совсем плохо. Написала тебе несколько этих строчек и решила на всякий случай запечатать этот конверт. Почему-то верю, что ты обязательно прочтёшь.

Но нужно написать что-то самое главное. Самое главное…

Я знаю, что мы победим. Не верю, а именно знаю. Мы словно вернулись на ту первую войну, чтобы завершить начатое. У нас украли ту победу. Нет, не так, это они снова пришли к нам…

Вдруг вспомнила! Ты мне написал летом 41-го, что сербы подняли восстание против немцев после нападения Гитлера на СССР. Они помнят! Они помнят, что мы их спасли. Значит, в этот раз мы победим вместе с ними.

Как жаль, что ты очень далеко. А может, и наоборот – хорошо. Ты принесёшь в наш город победу.

Я люблю тебя. Это главное.

Это самое главное.

Хочется спать… Я всё же запечатаю конверт. Если проснусь, распечатаю и буду писать дальше. Всё равно тебе нельзя отправлять письма. Я немного посплю без тебя».

– Товарищ полковник, простите, важное сообщение. Американцы арестовали Геринга и его жену!

– Я тут при чём? – как-то рассеянно посмотрел на дежурного Русский.

– Я думал, это важно.

– Важно, конечно, но это сделали американцы. А что у нас, лейтенант?

– Кое-что есть, вышли на след дантиста Эхтмана. Но по адресу его не оказалось.

– А вот это действительно важно, – ответил полковник, поднимаясь с лесенки, на которой сидел. Письмо он убрал обратно в карман гимнастёрки. Эхтман был личным дантистом Гитлера и мог подтвердить по найденным останкам идентификацию личности.

Нужно было идти докладывать генералу Серову.

– Простите, товарищ полковник. Вы как не в настроении… Победа же, война закончилась, – услышал он за спиной.

– Победа, – повернулся Русский, – но наша работа только начинается, потому что война никогда не кончается. Так… затихает… Они снова и снова будут приходить к нам с мечом. – Он пристально посмотрел на будто притихший от этих слов Берлин. – И первое, что они попытаются сделать, – украсть у нас нашу победу.

* * *

Уже в штабе в кабинет полковника Русского постучали.

– Войдите…

И вошёл молодой улыбчивый капитан:

– Разрешите представиться, товарищ полковник. Капитан Арсений Орлов…

Полковник замер. Единственное, что он смог сказать:

– Сенка…

– Ваша тень, товарищ полковник.