Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
20 июня 1918 года эсер Сергеев застрелил в Невском районе Петрограда редактора «Красной газеты», знаменитого оратора В. Володарского (Гольдштейна). Началось то, о чём предупреждал Бокия Урицкий. Но арестовывать стали не эсеров, а всех, кто имел хоть какое-то отношение к царской администрации, и офицеров. Николай Яковлевич Седов за себя не опасался, он настолько вжился за последнее время в образ чернорабочего, что у самого себя не вызывал и толики подозрений. А вот бывшая фрейлина государыни Юлия Ден чувствовала себя рядом с ним весьма напряжённо. Он понимал это и даже попросил фрейлину, чтобы она искренне воспринимала его как нанятого работника.
Они стояли перед проходным двором и наблюдали, как туда один за другим входят молодые мужчины. Все они были одеты по-разному, но в каждом из них Седов видел офицера, в то время как сам он мог вызвать у них только презрительные взгляды.
– Вы всё же настаиваете, чтобы я не ходила с вами? – на всякий случай спросила Ден.
– Идут аресты, Юлия Александровна. Я уже один раз приходил на явочную квартиру. И даже если всё повторится, я, возможно, снова выкручусь, а с вами я этого сделать не смогу, – ответил Седов. – Сколько, вы говорите, там офицеров?
– Больше тридцати, Николай Яковлевич. Но не знаю, сколько придёт сегодня.
– Была бы честь… – прикусил губу Николай Яковлевич. – Не ждите меня, не рискуйте, – повернулся и направился в арку двора.
Буквально через пару минут, когда Юлия Александровна ещё не успела отойти далеко, к арке подъехал грузовик, из кузова которого стали спешно выпрыгивать красноармейцы и чекисты. Ден, как и велел ей Седов, лишь раз оглянулась и уходила всё дальше…
Седов уже из окна подъезда заметил бегущих ко входу в парадное чекистов и солдат. Глянул наверх, но туда он уже не успевал, и потому стал спускаться вниз.
– Кто таков? – ткнул его в грудь стволом револьвера чекист.
– Работать пришёл, дворником наниматься, – как ни в чём не бывало ответил Николай Яковлевич.
– Заберите его, потом разберёмся, – отдал распоряжение сопровождавшим его солдатам чекист.
Наверху солдаты уже выламывали двери явочной квартиры. Седова же вывели через двор на улицу, где он увидел удалявшуюся одинокую фигуру Ден. Облегчённо вздохнул и даже захорохорился, когда его запихивали в кузов:
– Эээ! Потише, мягше, чай не буржуя приходуете…
– Да от тебя так воняет, что лучше вообще тебя не трогать, – буркнул один из солдат, и Седов понял, что ему снова повезёт.
В Вятке, куда приехал Павел Булыгин, классовая борьба напоминала игру в безумные шахматы. У крестьян изымали хлеб и отправляли его в Москву, после одного красного продотряда приходил другой и заявлял о своих «верных» полномочиях, но его бойцы вместо хлеба получали вилы в бок. Большевики решили обложить контрибуцией храмы и священников, но на их защиту встали крестьяне всех волостей, отчего пролетариям пришлось стрелять по классовым попутчикам. Какие-то непонятные отряды захватывали целые деревни и пароходы, на местах избирали и переизбирали начальников. Помощь из центра большевикам не приходила…
В трактире, где сидели несколько бывших офицеров и Булыгин, самогон ещё с императорского сухого закона разносили в заварочных чайниках, и половой был очень удивлён, что товарищи-господа пожелали именно настоящего чая, а не чая «особой крепости». Булыгин излагал офицерам новый план Орлова.
– Павел Петрович, записка от сербской принцессы Елены подлинная. Пока она была здесь с Иваном Константиновичем, мы много общались. Но ваш план безумен. Это не план, а сюжет для авантюрного романа, – скептически высказался один из офицеров.
– Да, это так, – спокойно согласился Булыгин. – Но другого плана нет и быть не может. У нас есть шанс, а у нашего человека есть ещё люди из бывшей разведки… Главное – снять пулемётчиков.
– Даже если мы все выедем в Екатеринбург или Пермь, нас очень мало, – добавил скептически другой офицер.
– Боюсь, что не людей у нас мало, а времени и рвения, – в том же тоне ответил Павел. – Мой друг должен встретиться со слушателями академии Генерального штаба в Екатеринбурге. Насколько мы знаем, они тоже пытались создать группу.
– А что пошло не так в Тобольске? – снова спросил первый.
Булыгин на какое-то время задумался:
– Понимаете, господа офицеры, во-первых, государь категорически отказался уходить только с семьёй, во-вторых, это слишком патриархальный город… и казалось, что у нас впереди много времени. Когда красные выбили Дутова, весь смысл спасения семьи через Троицк пропал, как и неплохая идея отправить их через Обдорск. А приехавший отряд Соколова сразу попал под подозрение. Кроме того, мы не исключаем и предательства. Немцы и англичане тоже постоянно крутятся рядом, но у них и мысли нет освободить семью, скорее, наоборот. У меня сложилось стойкое впечатление, что помочь хотят многие, но все предпочитают ждать, что придёт дядя и всё сделает за них.
– Павел Петрович, – включился третий, – хочу заметить, что мы связаны обещанием только с Еленой Петровной, мы обещали помочь ей в деле спасения князей крови, за что она обещала нам помочь в случае вынужденной эмиграции.
Булыгин внимательно посмотрел на офицера:
– Об этом я и говорю – все ищут собственной выгоды. А до Елены Петровны вы не были связаны воинской клятвой с императором?
– Он от нас отрёкся… – заметил первый.
– Вы видели отречение?! – вспыхнул Булыгин. – Вы уверены, что, даже если такой текст есть и он подписан, он имеет законность?!
Все потупились.
– А моему другу Елена Петровна тоже обещала помочь в случае выезда на Балканы… Только кем мы там будем?
– Павел Петрович, никто из нас не отказался прийти на встречу с вами. Но вынужден вам напомнить – мы все состоим на учёте в местном ЧК. И есть ли, простите, у вас деньги хотя бы на дорогу? – спросил второй.
– В Тюмени и Тобольске я со своими людьми добывал деньги сам, – с горечью заметил Павел.
– Грабить? Экспроприация?
– С волками, знаете ли, жить… – криво усмехнулся Булыгин.
– Дайте нам время подумать…
– Думайте, господа, но думайте и о том, что хата потом будет не с краю, а где-нибудь на краю света. Думайте о том, что совесть сильнее времени… Сильнее жизни, – закончил Булыгин, встал и направился к выходу.
Офицеры проводили его беспомощным молчанием.
Избитого Ильина вели по подвальному коридору, а навстречу
ему конвоировали Владыку Гермогена. Ильин, увидев его, вдруг бросился вперёд и упал перед ним на колени. Солдаты ничего не успели сделать.
– Благословите, Владыко! – попросил солдат.
Владыка внимательно посмотрел на него. Оторопевшие конвоиры не стали им мешать. Гермоген показал ему руки в наручниках, положил обе ладони на его голову и тихо сказал:
– Тебя уже Бог благословил, и я благословляю. А увидимся раньше, чем ты думаешь…
Конвоиры наконец опомнились, один из солдат подхватил Николая, оттащил в сторону, чтобы Гермоген и его сопровождавшие могли пройти.
– Вставай-вставай и давай двигай. Исповедоваться сейчас у начальника будешь… – толкнул он его в спину.
А Гермоген, обращаясь к Ильину, вдруг громким и твёрдым гласом произнёс слова из Евангелия от Марка:
«Когда же поведут предавать вас, не заботьтесь наперёд, что вам говорить, и не обдумывайте; но что дано будет вам в тот час, то и говорите, ибо не вы будете говорить, но Дух Святый. Предаст же брат брата на смерть, и отец – детей; и восстанут дети на родителей и умертвят их. И будете ненавидимы всеми за имя Моё; претерпевший же до конца спасётся…»
И пока он говорил, конвоиры не смели толкнуть его прикладами в спину. Видимо, в душах этих солдат ещё оставалась искра страха Божия.
Нескольких арестованных, среди которых было немало священников, а также епископ Гермоген, ударами прикладов загнали на теплоход «Ермак», на палубе которого пленников принимал Хохряков. Увидев Гермогена, он подошёл к нему с притворно радушной улыбкой:
– А… гражданин Долганёв? Вот и снова встретились.
– Павел Данилович… – узнал его Гермоген. – Всё гонишь меня, Савл, не дано тебе прозреть и в Павла обратиться.
– Посмотрим, в кого ты обратишься, – сплюнул Хохряков и приказал солдатам: – В трюм его.
В тот же день на Иоанновское кладбище в Екатеринбурге привели Николая Ильина. Почти на то же место, где расстреляли Долгорукова и Татищева.
Он был сильно избит, гимнастёрка порвана, но Николай почему-то улыбался разбитыми губами, как блаженный.
– Стой, хорош подошвы стаптывать, – дал команду старший конвоя и прикурил цигарку.
Ильин повернулся к ним лицом.
– Может, скажешь напоследок, что ты в этих Романовых нашёл? Упыри они… Или княжна эта Анастасия понравилась? – дознавался старший. – Или другая какая?
Конвоиры похабно хохотнули. Ильин же продолжал улыбаться.
– Не понимаешь ты, Анастасия – она ангел, – сказал он, глядя в ярко-голубое небо.
Старший бросил окурок:
– Товьсь, братцы.
Конвоиры вскинули винтовки, прицелились, хотя с десяти шагов в этом не было никакой необходимости.
– Привет ангелам, – ухмыльнулся старший. – Пли!
Ильин упал замертво с по-прежнему восхищёнными открытыми глазами, отражавшими небо, и всё с той же улыбкой.
Два грузовика остановились у поворота на просёлок. Сначала оттуда выпрыгнули солдаты, затем одного за другим стали сталкивать испуганных арестантов-заложников, среди которых были Нагорный и Седнёв. Нагорный был заметно крупнее и выше остальных.
Всех собрали в одну группу на обочине. Старший расстрельной команды окинул несчастных оценивающим взглядом и дал команду солдатам:
– Становись! – затем обратился к пленникам: – Вы будете расстреляны по постановлению Уралсовета как заложники, в ответ на контрреволюционный террор!
Он сказал это так, будто для них было важно, за что их сейчас предадут смерти. Пленники сдвинулись, дети пытались спрятаться за родителями и старшими. Кто-то плакал, кто-то взывал к милосердию. Одна женщина причитала, что она ни в чём не виновата. Седнёв угрюмо молчал, а Нагорный вдруг обратился к обречённым:
– Не печальтесь, люди добрые, не плачьте, родимые. Если уж умирать выпало, то умереть надо достойно. Лучше давайте помолимся, – и начал громко читать пятидесятый псалом: – «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое…»
Некоторые нашли в себе силы подхватить, Седнёв со слезами на глазах тоже зашептал: «Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя. Яко беззаконие мое аз знаю и грех мой предо мною есть выну».
«Тебе Единому согреших, – повысил голос Климентий Григорьевич Нагорный, – и лукавое пред Тобою сотворих, яко да оправдишися во словесех Твоих и победиши, внегда судити Ти».
В общей молитве исчезла команда «пли». С первого залпа не все упали, продолжал стоять и Нагорный, хотя на его груди проступили кровавые пятна. Он хрипел, захлёбываясь кровью, но продолжал читать псалом: «Окропиши мя иссопом, и очищуся, омыеши мя, и паче снега убелюся».
Ещё залпы, после которых упали уже все, последним Нагорный. Почему-то, умирая, Климентий Григорьевич прошептал слова из Нагорной проповеди «блаженны чистые сердцем»…
Старший расстрельной команды подошёл к яме у обочины, бегло осмотрел убитых. Остался доволен и дал команду солдатам грузиться.
Через какое-то время машины с солдатами уехали, и из-под тела Нагорного в слезах выбрался мужчина. Он был легко ранен.
– Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят… – шептал он последние слова Нагорного. – А я… я же Чистосердов!.. – спасённый плакал и смотрел в небо.
Благодаря этому человеку стало известно о расстреле на Сибирском тракте…
В тот же день на окнах Дома особого назначения установили решётки…
Поздним вечером 28 июня пленники с парохода «Ермак» по приказу Хохрякова заканчивали рыть окопы линии обороны красных. Все они были в поту и грязи, только головы их виднелись над землёй. Над ними стояли красноармейцы и Хохряков. Гермоген, отставив лопату, призвал:
– Помолимся, братия!
Он и священник Пётр Карелин выбрались из окопа. Повернулись лицом на темнеющий восток, и Гермоген, перекрестясь, запел: «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша»…
К ним бросились пара красноармейцев и матрос, но Хохряков остановил их жестом – мол, пусть молятся. Дал тихую команду помощнику:
– Остальных расстрелять.
Людей выгнали из окопов. И тут же, под молитву епископа и священника, расстреляли. А Гермогена и отца Петра прикладами погнали на берег, где ожидал пароход «Ока».
Ночью их выгнали на палубу уже изрядно избитых. Красноармейцы по большей части были пьяны. Они хохотали, выкрикивали сальные шуточки, отпускали священникам затрещины.
– Ну что, есть ли рай под водой?
– Щас попов русалки пощекочут…
– Стой, братцы, я веночек для главного сделал! – один из солдат надел на голову Гермогена венец из колючей проволоки, так что на лбу Владыки выступила кровь.
– Что же вы делаете, ироды?! – вскричал отец Пётр Карелин.
– Это не страшно, брат, страшно, что и другая сторона будет делать то же самое, – сказал ему тихо Гермоген. – Страшно, что брат будет убивать брата.
Один из солдат ударил Карелина прикладом в живот. Тот со стоном, задыхаясь, сложился пополам и упал на колени.
– Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят… – произнёс Гермоген.
– Ты кого там, гад, прощаешь? – оскалился солдат. – Меня?! – и с разворота ударил епископа прикладом в губы.
Тот упал навзничь, выплёвывая кровь и зубы.
Остальные солдаты смеялись и подначивали друг друга.
На палубу вышел Хохряков и недовольно посмотрел на солдат и матросов:
– Кончайте уже, – потом подошёл к лежавшему Гермогену. – Ну что, гражданин Долганёв, все перед богом твоим равны? А?
– Скоро узнаешь, Савл, тебе тоже недолго осталось… – прохрипел Гермоген.
Хохряков заметно вздрогнул, скривился.
– Камни к ногам и за борт эту черносотенную сволочь, – бросил он солдатам.
Развернулся и направился в трюм.
За спиной его смерть поставила две точки всплесками в реке Туре.
Войти с помощью соц. сетей: