6

22 ИЮНЯ 1918 ГОДА

ПЕТРОГРАД

Наталья Брасова прогуливалась по Невскому. Навстречу ей сквозь поток пешеходов бежали мальчишки – разносчики газет, бойко выкрикивая главную новость дня:

– Михаила Романова похитили неизвестные в солдатской форме!

– Михаил Романов бежал из-под стражи!

– Неизвестные помогли бежать Михаилу Романову!

Наталья едва успела остановить одного из них, сунула в грязную ладошку монетку и нетерпеливо развернула газету. Какое-то время вчитывалась в небольшое объявление на первой полосе, словно оно было на иностранном языке, затем устремилась вдоль по улице. Бежала она на Гороховую, в ЧК. Каким-то чудом ей удалось пробиться к самому Урицкому.

– Я жена брата царя! – кричала она часовым, и это вдруг подействовало.

Урицкий задумчиво сидел за столом. Перед ним была та же газета, что и у Натальи в руках, свёрнутая в рулон.

– Я не верю, что он сбежал. Мы договорились на Троицу встретиться! – причитала Наталья Сергеевна.

– Какую троицу? Вам уже кто-то дал разрешение? – Урицкий попытался остановить поток её сетований.

– Но ведь в прошлый раз я получила такое разрешение. Я была в Перми в мае.

– Вот что я вам скажу, гражданка Брасова, – вскипел Моисей Соломонович, – враги окружили молодую советскую республику, ведут подрывную деятельность, потому нельзя исключать не только побег гражданина Романова, но и ваше в этом участие.

Наталья испугалась и побледнела:

– Но… я слышала… что Ленин и Свердлов хотели его освободить, дать ему возможность жить простым гражданином.

– А я не слышал такого! – холодно отрезал Урицкий. – Более того, Михаил Романов, хоть и номинально, но является наследником несуществующего престола и легко может стать во главе контрреволюционных сил.

– Но он же сам отказался… в пользу Учредительного собрания… – всхлипывала Наталья Сергеевна.

– Которое мы разогнали, – напомнил Моисей Соломонович. – И правильно сделали! Идите, я подпишу вам пропуск.

Черкнул на листке и пододвинул его в сторону Натальи Сергеевны. Та машинально взяла пропуск в руки, растерянно встала, хотела что-то ещё сказать, но не нашла слов. Затем медленно вышла.

Урицкий снял трубку телефона:

– Зайди.

Буквально через несколько секунд в его кабинет вошёл Бокий.

– Глеб, я только что отпустил жену Михаила Романова, – сообщил Урицкий.

– И? – Бокий не понимал, чего от него хочет старший товарищ.

– А теперь её надо арестовать. Шум может поднять. Организуй, чтобы всё было тихо.

– Хорошо. В Петропавловку её? – спросил Глеб.

Урицкий на секунду задумался, потом улыбнулся:

– А куда ещё? К нам, в дом родной… В Петропавловку!

Сына Георгия Наталья Сергеевна к тому времени уже смогла переправить в Данию.

* * *

Анна сразу поняла, почему государь решил называть её Аннушкой. Чтобы не путать с Демидовой, которую в семье называли Нютой. Вместе они часто помогали Харитонову и Лёне Седнёву готовить и накрывать на стол. Это была не всегда приятная процедура. Новые солдаты караула вели себя нагло и бессовестно. Любой из них мог безнаказанно утащить у Харитонова лучший кусок как во время готовки, так и при сервировке. Но в последнее время у них считалось особой доблестью взять что-нибудь руками прямо из тарелки цесаревича, когда тот уже сидел за столом. Однажды Алёша не выдержал и сказал солдату, который утащил из его тарелки куриную ножку:

– Возьмите ещё, мне для народа ничего не жалко.

Солдат, уже успевший откусить кусок мяса, но не успевший его прожевать, оторопел, потом промычал нечто невнятное.

– Возьмите и у меня, – подвинула в его сторону свою тарелку Мария. – Вы же нас охраняете, вам надо хорошо питаться.

Караульный окончательно впал в ступор и предпочёл уйти с куском курицы в руках.

Впрочем, курица, мясо и даже рыба становились редкостью на столе венценосных узников. Никто из них не роптал, только Алёша иногда жаловался, что ему хочется сладкого. Тогда Иван Михайлович Харитонов из горсти сахара и муки умудрялся состряпать для наследника печенье или кекс. Анна знала, что слугам ещё с Тобольска ничего не платят, хотя она сама получала карточки и деньги от Уралсовета как вольнонаёмная.

Анна уже давно держала в голове план дома, огневые точки, список постов, время смены часовых, но передать все эти данные Арсению не было никакой возможности. Если ей и случалось бывать на рынке, то непременно в сопровождении двух солдат, а то и самого Мошкина, которого Авдеев часто отправлял раздобыть алкоголь.

Жизнь в Доме особого назначения казалась размеренной, но случались и опасные происшествия. Так, 20 июня Анастасия стояла у окна и смотрела на Ильина, который нёс караул у забора. Ильин, в свою очередь, украдкой поглядывал на великую княжну. Порой они едва заметно улыбались друг другу. Анастасия показала ему книгу, которая в тот момент была у неё в руках, а он снова чуть кивнул: мол, тоже читаю. В это время другой часовой неподалёку вдруг начал дёргать затвор винтовки, раздался выстрел, и шальная пуля разбила стекло над головой Анастасии. Ильин тут же направил винтовку на испуганного напарника. Но тот и сам от неожиданности выронил своё оружие. На крыльцо выбежал Мошкин.

– Какого-такого палишь?!

– Случайно… – развёл руками часовой.

– За такие случаи под революционный трибунал можно попасть! Весь квартал на уши поставил! – Мошкин добавил крепких выражений.

Ильин увидел, что Анастасия жива, хоть и сильно напугана, вскинул винтовку на плечо.

В комнату к Анастасии вбежал Алексей:

– Настя! В тебя не попали?

За ним подоспели все остальные Романовы и Авдеев.

– Все целы? – раздражённо спросил комендант, который в этот день был непривычно трезв.

Анастасия вместо ответа отстранённо посмотрела на него. Александра Фёдоровна обняла дочь и отвела её от окна, в стекле которого зияла дырка с разбегавшимися в стороны ломаными лучами.

Авдеев, похоже, был искренне расстроен.

– Ну надо же! А говорят, тут лучшие солдаты… – покачал головой и ушёл в комендантскую. Снизу был слышен его голос, отдававший команду вставить стекло.

Николай Александрович подошёл к разбитому пулей окну и жадно вдохнул летний воздух. Прибиравшая во дворе Анна тоже облегчённо вздохнула. В этот день все остались живы…

* * *

Добровольческая армия к лету 1918 года только называлась добровольческой. Алексеев и Деникин просто вынуждены были начать мобилизацию, чтобы хоть как-то повысить её численность. И восторг в глазах гимназистов и юнкеров поугас, у бывалых же офицеров его и не было, потому что большинство из них, кроме как служить и воевать, ничего и не умели. Нижние чины, бывшие на фронте, изрядно устали ещё от войны с блоком Центральных держав и с большевиками продолжали воевать по какой-то им самим непонятной инерции. Идейных борцов было немного.

Среди них резко выделялись подобные штаб-ротмистру Маламе, хотя и он не мог понять, как можно воевать, не зная истинных целей этой войны. Вот и сейчас он сидел с офицерами в доме, отведённом под своеобразный офицерский клуб-салон, где они вяло занимались кто чем. Кто-то был занят чисткой личного оружия, кто-то читал газету и курил, двое выпивали. Один из них – капитан, уже крепко поддавший, рассуждал весьма громко:

– Вот, завтра в этот поход. Посмотрел тут на корниловцев – чёрные звёзды, чёрные папахи. Траур у них, понимаешь.

Второй театрально приложил палец к губам:

– Тсс… Лавра Георгиевича ещё и к лику святых причислят.

– Он бы об этом думал, когда в Царском Селе императрицу с детьми арестовывал.

– Вербицкий, тише… – попросил второй, будто вправду кого-то опасался.

– Что тише? Я хочу понимать, за что мы воюем? Только не говорите мне о чести и долге. Профукали и то, и другое ещё в феврале семнадцатого…

Престарелый ротмистр в углу, читавший газету, попытался сгладить напряжение:

– Господа офицеры, не хотите сменить тему? Всё-таки завтра выступаем…

– Вот я и хочу знать, с кем рядом могу лечь в братскую могилу. Может, там и братьев-то не будет, – ответил ему капитан Вербицкий.

Один из молодых офицеров из другого угла посмел заметить:

– Вербицкий, ваш пьяный монархизм здесь никому не нужен.

Малама, который чистил оружие, наконец поднял голову:

– А вы, поручик, клятву кому приносили?

– Отечеству! – бойко ответил молодой офицер.

– Напомнить вам слова присяги? – сдвинул брови Дмитрий и сразу начал декламировать: – Я, нижеименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, перед Святым Его Евангелием в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству Самодержцу Всероссийскому и Его Императорского Величества Всероссийского Престола Наследнику верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови и все к Высокому Его Императорского Величества Самодержавству, силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности исполнять…

По мере чтения текста присяги офицеры стали меняться в лице. Кто-то печально опустил голову, Вербицкий, хоть и был пьян, предпочёл встать и даже застегнул ворот.

– Крест целовали, поручик? – спросил Малама.

– Целовал, – опустил глаза тот.

Дмитрий тоже встал и обратился уже ко всем:

– Скажите, господа, могут ли нарушившие воинскую клятву рассчитывать на победу?

Все угрюмо молчали. Правота штаб-ротмистра была очевидна. И только старый майор снова спросил:

– Так вы к чему клоните, Дмитрий Юрьевич? Вы-то за что воюете?

– Я – за тех, кому присягал, – честно сказал Малама.

– Так вам, голубчик, в Сибирь надо, – вздохнув, заметил майор, – к Дутову… Хотя он республиканец, я слышал… Меня ведь тоже тошнило, когда львовы и керенские называли нас армией свободного народа… Бред…

– Я полагал, мы все соединимся… Все, кто помнит клятву. Но… вижу только разлад… – сказал Малама задумчиво и сел на своё место.

– Тогда не понимаю, за что вы готовы умереть, Дмитрий Юрьевич? – позволил себе спросить престарелый ротмистр.

– За любовь, – просто ответил штаб-ротмистр, и все почему-то облегчённо вздохнули. За любовь – это было понятно всем, независимо от общественно-политических убеждений и заблуждений, которыми были напичканы их головы в последние два года.

– Ну и правильно! – обрадовался седой ротмистр. – Идеи – это для дураков, у которых есть в пустой голове для них место.

– А я, Малама, готов лежать с вами в одной могиле!.. – сказал вдруг со слезами на глазах капитан Вербицкий. Он даже немного протрезвел.

– Успеем ещё… – улыбнулся ему Малама.

Напарник Вербицкого по выпивке вдруг пьяным голосом громко запел строевую песню «Мы смело в бой пойдём». Ещё два-три человека подхватили нехитрый мотив. Красные к тому времени ещё не сочинили свой текст на эту мелодию…

* * *

23 ИЮНЯ 1918 ГОДА

ДЕНЬ СВЯТОЙ ТРОИЦЫ

В Доме особого назначения заканчивалась праздничная служба.

Отец Иоанн Сторожев завершал проповедь.

Авдееву, который следил за всем у входа, как и всем было жарко, и он не выдержал:

– Да откройте уже окна… в честь праздника, что ли… Три окна откройте, раз Троица… – потом рыкнул на отца Иоанна. – А вы, батюшка, поторопитесь. У нас тут режим…

Священник, державший крест, к которому по очереди подходили прикладываться узники, бросил недовольный взгляд на Авдеева. Анастасия в этот раз подошла последней, поцеловала крест и направилась к окну, которое только что открыл красноармеец. За окном она заметила Николая Ильина, который, судя по всему, только что вернулся из города. Он вдруг начал знаками показывать ей, что надо перейти в другую комнату, где тоже было открыто окно во двор. Великая княжна улыбнулась.

Когда она выглянула из другого окна, то увидела Николая Ильина с улыбкой до ушей на лице и коробкой из-под торта в руках, обвязанной тонкой бечёвкой. Конец этой верёвки с привязанным камешком он ловко забросил в открытое окно:

– Тяните, Анастасия Николаевна.

Она удивлённо пожала плечами, но всё же потянула коробку наверх.

– Что там? – тихо спросила Анастасия.

– Там пирог сладкий. На праздник. Я из города принёс, а тут смотрю – окна открыли… Значит, для вас нёс.

Анастасия благодарно ему улыбалась, коробка уже стояла на подоконнике, но в это время из-за угла дома появился Мошкин в сопровождении двух красноармейцев. Увидев происходящее, он заорал:

– Ты что, сукин сын, делаешь?! Взять его!

– Товарищ командир, там пирог – больше ничего! – попытался оправдаться Ильин.

– Пирог? Будут тебе пироги! Комендант каждый кусок хлеба проверяет! Ты знаешь, что контра им записки шлёт?!

И тут, словно почуяв неладное, во двор вошли Юровский и Никулин.

– Кто разрешил открыть окна? – спросил Юровский.

– Комендант, – ответил Мошкин.

– Авдеева ко мне. А этот что? – кивнул Юровский на Ильина.

– Передал коробку. Говорит, пирог… – Мошкин наклонил голову к плечу, мол, я тут ни при чём. – На праздник, говорит.

– Коробку сюда, этого арестовать. Чей он солдат? – спросил Юровский.

– Так от Кобылинского ещё остался… – растерялся Мошкин.

– Я же велел всех их отправить! – прибил Мошкина взглядом Юровский, затем пристально посмотрел на Ильина. – Так это опять ты?.. Читатель…

– Этот сказал, что некуда ему идти. Проверили, оставили… – Мошкин ещё продолжал оправдываться, но у Юровского уже было готовое решение по Ильину.

– В ЧК его! Там проверят… – он повернулся к Никулину и тихо добавил: – Проверь как следует, а в расход – в любом случае…

Никулин кивнул, махнул рукой, и из-за ворот подбежали два чекиста, стволами револьверов погнали Ильина к машине, что ждала за двойным высоким забором. Растерянная Анастасия смотрела на всё это со слезами на глазах. У ворот Ильин оглянулся и улыбнулся ей, чекисты вытолкали его, Анастасия же перекрестила.

Юровский с перекошенным от гнева лицом поднялся на второй этаж. Небрежно раздвинул Николая Александровича и Александру Фёдоровну, вставших на его пути, подошёл к Анастасии, навис над ней.

– Коробку! – крикнул он, брызгая слюной княжне в лицо.

Та безропотно отдала ему коробку. Он открыл её, но там действительно оказался пирог с ягодами.

– Нож! – крикнул Юровский подоспевшему Авдееву.

Авдеев подал ему перочинный нож, которым Юровский стал неистово кромсать пирог, но ничего там не найдя, выбросил его вместе с коробкой за окно.

– Вы отпустите этого солдата? – решилась спросить Анастасия. – Он же просто хотел поздравить нас с праздником. Сегодня Троица…

– Нет такого праздника! – резанул Юровский.

В это время на руках Татьяны вдруг залаял бульдог Ортино, подаренный Маламой. Юровский поморщился.

– Уберите отсюда это грязное животное! – рыкнул он.

Казалось, вот-вот он сам достанет пистолет и застрелит не только Ортино, но и Татьяну. Николай и Александра стояли бледные, не зная, что предпринять. Спаниель Джой выбежал из комнаты, испуганный резким голосом Юровского.

– Ортино, тише. Молчи, – приказала Татьяна псу, а потом попеняла Юровскому: – Он не грязный, он очень чистоплотный. Я его протираю мокрой тряпкой…

– Я сказал, уберите это грязное животное! – уже спокойнее потребовал Юровский.

Татьяна, сохраняя самообладание, вышла из комнаты с собакой на руках. Юровский скользнул по всем присутствовавшим стальным взглядом. Затем вдруг сменил гнев на милость и сказал:

– Прошу вас не открывать более окна во избежание неприятностей и конфликтов.

– Очень жаркое лето… – ответил ему Николай Александрович, – не хватает свежего воздуха. Разрешите хотя бы быть подольше во дворе. Алексею Николаевичу это необходимо.

– Я это подтверждаю как доктор, – вступился и Боткин.

– Только час, как разрешено, – отрезал Юровский. – Это в целях вашей же безопасности. Может быть, кто-то хочет выйти в город? Напомнить вам, как вас встречали на вокзале?

Все промолчали. Юровский победоносно покинул комнату.