4

Теряя людей без боя, от безнадёжности Арсений Орлов решился пойти на последнюю крайность. Узнав от доктора Деревенко, которого допускали в Дом особого назначения, что туда требуется служанка, он решил отправить к пленникам Анну. Несколько дней он учил её говорить по-деревенски, немного окая, помогал изменить походку, смотреть в пол, и они вместе учились доить корову, потому что корова во дворе дома инженера Ипатьева была… А ещё Анне сделали крестьянские документы, и теперь её фамилия была Кузьмина.

– Я ещё никогда не жила под чужой фамилией, – почти обрадовалась Анна, рассматривая удостоверение личности, выданное подотделом милиции Уральского совета. – Хорошо, что год рождения совпадает. А то ты себя старше сделал, и твоё вообще выдано каким-то волостным исполнительным комитетом.

– Ты о каком из пяти? – отшутился Арсений.

А ещё он учил её бить кулаком, а не давать пощёчины. Держал обеими руками подушку, и Анна в неё колотила – так он ставил будущей крестьянке хоть какой-то удар. Однажды она промахнулась и попала Арсению в челюсть, тот отшатнулся, схватился за больное место, но тут же прокомментировал:

– Вот так и надо! – а потом подхватил любимую женщину на руки, потому что перед любовью меркнут все революции, катастрофы и прочие внешние обстоятельства.

И всё же больше всего Арсений боялся, что Анну выдаст её природная красота и далеко не крестьянская фигура. До последнего момента он сомневался, в то время как Анна буквально рвалась в это странное и страшное узилище за двойным высоким забором. И пока Арсений раздумывал, пока он проводил свои тайные встречи, Анна ушла в Ипатьевский дом сама, оставив мужу записку на столе.

Увидев Анну, комиссар Авдеев очень обрадовался. Слуг действительно не хватало. Больного Чемодурова отправили сначала в тюрьму, а затем вообще отпустили в Тобольск, Анна Демидова одна не справлялась.

– Что, и по медицине можешь? – спросил Авдеев, гуляя мутным взглядом по её стройной фигуре.

– А может, и ещё чего? – грязно намекнул Мошкин.

– У меня муж в Красной гвардии, – выдала заготовку Анна, и комиссары заметно присмирели.

– Ладно, мы все в Красной гвардии, – сказал Авдеев, – пойдём, представлю тебя гражданам Романовым. Шибко-то перед ними не гнись, – напутствовал он, – но какое-никакое уважение оказывай.

В зале собрали всех Романовых, Боткина, Труппа, Харитонова, Демидову.

– Вот, – указал на Анну Авдеев, – Анна Кузьмина, будет помогать слугам, прошу любить и жаловать, не обижать.

Анна стояла, опустив глаза, опасаясь только одного – что кто-нибудь из детей, узнав её, не выдержит и, если не прямо, то косвенно выдаст.

– Здравствуйте, – спас положение Николай Александрович, – можно мы будем называть вас Аннушкой?

– Да, – кивнула Анна.

– Вот и хорошо, – подытожил Авдеев, – на кухне помогать ему, – указал на Харитонова, – по женским делам и стирке – ей, – кивнул на Анну Демидову. Ну и в доме прибирать. За продуктами будешь ходить. А если кто посмеет обидеть крестьянскую жену красного солдата, сразу ко мне. Ясно? – он покровительственно взглянул на Анну.

– Ясно, – тихо ответила она, и увидела, что Александра Фёдоровна едва сдерживает слёзы.

Возможно, в этот момент царица вспомнила свою подругу Анну Танееву-Вырубову. Анна улыбнулась императрице, и это помогло той сдержаться. Алёша и Анастасия смотрели на Анну с улыбками, оттого она снова опустила глаза: ей пришла мысль о том, что она может не оправдать их надежд. Она заметила, что Алёша особенно бледен и худ, отчего выглядит младше своего возраста.

Последним в зал вбежал Лика Седнёв, помощник повара Харитонова и племянник Ивана Дмитриевича. Ему было пятнадцать, и он оставался последним другом-ровесником Алёши в этом доме. Сына доктора Деревенко к нему уже не пускали. Лёня Седнёв тоже сразу узнал Анну, но сообразил даже быстрее других:

– Это наша новая помощница?

– Так точно, пацан, – ухмыльнулся Авдеев и направился к себе в комендантскую.

* * *

Анна выполняла достаточно много работы, часто бывала рядом с императором во время прогулок во дворе, но заговорить у них не получалось. Зато она быстро запомнила огневые точки. Два пулемёта: один на террасе на втором этаже, который держал под прицелом Вознесенскую улицу, второй внизу, нацеленный во двор. Пулемёт держали и в самой комендантской, чтобы выкатить его в случае надобности куда потребуется. Она знала время смены всех караулов внутри дома, но ничего не знала о внешнем карауле, о котором ей только довелось услышать, что там больше ста человек и несколько пулемётов. У каждого солдата на поясном ремне было ещё по две гранаты. При этом чекисты перешерстили все прилегавшие к Дому особого назначения жилища и выселили оттуда всех мало-мальски неблагонадёжных. Теперь Анна уже понимала, чем может обернуться штурм этого дома и какие для этого потребуются силы. Понимала, что в случае штурма семью просто расстреляют на месте. Понимала, почему так переживал Арсений и другие офицеры, жалея об упущенном времени в Тобольске. Вспомнила, как муж говорил ей:

– Не могу же я освободить их без собственного согласия. Мне что, арестовать императора и вывозить его силой?

А вот самой Анне сила скоро понадобилась. Нет, не только, чтобы таскать полные вёдра воды и молока, но и чтобы отшивать караульных. Один из них, несмотря на угрозы комиссара и его помощника, отпускал в её адрес скабрёзные шуточки, а однажды даже ухватил ладонью ниже пояса, когда она мыла полы в коридоре. Но тут Анна распрямилась, как пружина, и врезала обидчику, как учил Арсений, кулаком, так что того от неожиданности отбросило на стену.

– Ах ты гадюка! – завопил он.

Но рядом оказался Мошкин, который оценил защиту Анны по-другому:

– Молодец! По-пролетарски вмазала. А ты Якимов, будешь приставать, отправлю во внешний караул к Медведеву, – пообещал Мошкин.

Якимов после его ухода тихо выругался, но к Анне больше не приставал.

Второго июня в дом разрешили прийти священнику Иоанну Сторожеву с дьяконом. Они отслужили обедницу. Анну на службу не пустили, а отправили работать во двор и в сарай, где ей пришлось доить корову. За этим занятием её после службы и застал государь. Впервые им удалось обменяться несколькими фразами.

– Никогда не думал, что увижу вас доящей корову! – искренне изумился государь. – Ловко у вас получается.

– Никогда не думала, что увижу вас в таком положении… – ответила Анна.

– Что поделать, Аннушка, – вздохнул государь, – на всё воля Божья. Я ведь понимаю, что вы здесь неспроста. Наш общий друг думает о нас?

– Да, – в свою очередь вздохнула Анна, – но…

– Я понимаю, что мы упустили время в Тобольске. Сейчас всё безнадёжно сложнее… Аликс не верит, что с нами могут поступить не по закону. Она не понимает, что никаких законов теперь нет.

Император хотел сказать что-то ещё, но в этот момент в сарай вошёл Мошкин. Окинул их взглядом.

– Что, Николай Александрович, самому доить корову не приходилось? – вдруг спросил он.

– Если понадобится, подою, – спокойно ответил государь.

– Ага, солдаты, что от Кобылинского ещё были, рассказывали, какой огород у вас в Тобольске был.

– Был… – повторил за ним Николай Александрович.

– Так, – вспомнил Мошкин, зачем пришёл, – Анна, пойди к Авдееву, распишись там и получи денег. Сходишь на рынок, купишь, чего надо по списку, двое солдат с тобой пойдут.

– Хорошо, – распрямилась Анна.

Именно на рынке они и увиделись с Арсением. Но только увиделись, поскольку поговорить не было никакой возможности. Сопровождавшие Анну солдаты не отходили ни на шаг. Но даже такое свидание несколько успокоило и Арсения, и Анну. Она знала, что он не арестован и жив, он – что у неё всё получается…

* * *

3 июня 1918 года в кабинет Юровского в гостинице «Американская», где располагалась ЧК, пришёл Никулин.

– Скоро возьмём дом на себя, – сообщил ему Юровский. – Зарвавшегося пьяницу Авдеева и мелкого воришку Мошкина отстраним. Мошкина вообще можно арестовать. Вся наша идея с попыткой освобождения Романовых и бомбами из-за этих идиотов рухнула. Бомбы повар нашёл. Остались только письма. Да… И пусть эти дураки авдеевские ещё что-нибудь украдут из сарая, где сундуки царские… – он сделал паузу, поморщился, точно от головной боли. – А нас впереди ждёт очень ответственная работа. Да, что ты выяснил по генералу Андогскому? Что там с этой академией Генштаба?

– Я же у него в доме работал. Нет у них никакой монархической организации. И мой человек ещё остался там, работает… слушает… Под подозрением два-три человека. Из Москвы от Дзержинского должен человек скоро приехать. Из бывших. Будет сам заниматься. А эти приезжие академисты боятся тень на плетень навести. Так… переливают из пустого в порожнее… – доложил Никулин.

– Тем не менее монархическая организация нам нужна… – Юровский сдвинул густые брови, призадумавшись. – А что с этой сербкой, Еленой Петровной? Допросил?

– Допросил.

– Вежливо? А то ведь красивая баба…

– Вежливо, – улыбнулся, соглашаясь насчёт красоты, Никулин. – Она требовала, чтобы я её называл высочеством, потому как она сербская принцесса – старшая дочь короля Петра. Путаюсь я во всех этих династиях.

– Ты мне не про династии, ты расписку с неё получил? – снова поморщился Юровский.

– Да, на имя Белобородова, что она не будет обращаться к иностранным миссиям и добровольно следует за своим мужем в Алапаевск.

– Хорошо. Очень хорошо. Заподозрила что-нибудь?

– Да, она прямо говорила, что всех князей крови собирают на Урале по какому-то тайному умыслу. Она даже знает, что Белобородов за ними в Вятку приезжал.

– Вот это нехорошо. Ладно бы Сербия… А тут ещё норвежские посланники из-за этой принцессы суетятся, – откинулся на спинку стула. – А красивая она… – Юровский будто представил себе Елену Петровну.

– Да, красивая, – снова согласился Никулин.

– Ты, Гриша, переведи-ка князя Львова и арестованных с ним в Тюмени в нашу тюрьму, сюда. А то их уже путать с царской свитой начинают. И… будет тебе важное революционное задание. Верность делу надо доказывать, и доказывать постоянно, – с нажимом сказал он.

Никулин даже попытался встать.

– Сиди-сиди… – махнул рукой Юровский. – Надо убрать Долгорукова и Татищева, – он пристально поглядел на Никулина, желая увидеть его реакцию, но тот даже не дрогнул. – Постановлений никаких не будет, – продолжил Юровский. – Просто: именем революции. Понимаешь?

– Понимаю. Чего не понять, – ответил Никулин.

– Долгоруков всё просьбы пишет, чтобы его в Дом особого назначения перевели, болеет, мол, желает лечиться у доктора Боткина. Ну что, Григорий Петрович, сделаешь? Вылечишь князя? И генерала с ним заодно.

– Сделаю.

– Ну а завтра в 8 утра готовься вместе со мной проверять Дом особого назначения. Иди… У меня сейчас Свердлов на телеграфе будет. Да, как москвич из ЧК объявится, сообщи…

* * *

Николай Ильин в свободное от караула время читал. В душе простого русского солдата эту тягу к чтению открыла великая княжна Анастасия Романова. И теперь в любую свободную минуту Ильин читал или… видел в своих мечтах Анастасию. В караулке у него всегда была с собой пара книг, которые он выменивал на солдатское продуктовое довольствие у местных. Книги были не в цене. А вот консервы – очень даже.

Ильин читал, а на соседнем топчане его напарник беззаботно похрапывал, когда в караулку вошёл Юровский.

Он небрежно, почти брезгливо осмотрел комнатку.

– Что читаешь? – бесцеремонно вырвал из рук Ильина книгу и, прочитав название, скривился. – Достоевский? «Идиот»? Нашёл кого и о ком читать… – небрежно бросил он книгу на стол.

– Так Фёдор Михайлович каторгу прошёл… – напомнил о революционном прошлом русского писателя Николай.

– Прошёл, но правильных выводов не сделал, – прояснил свой взгляд на великого знатока человеческих душ Юровский. – Что наверху?

– Тихо. Но встали уже. У меня смена через час… – доложил Ильин.

– Ладно… – Юровский вышел.

Ильин снова взял книгу со стола, нашёл захлопнутую комиссаром страницу. Солдат, который спал на соседнем топчане, повернулся, зевнул и с недоверием спросил:

– Где это ты читать приноровился?

– В госпитале.

– А, ну тогда понятно. Что там ещё делать. Я вот в карты там играл. Одного до портков раздел, – напарник ещё раз зевнул и снова повернулся к стене. – Толкни меня, когда на караул…

* * *

10 ИЮНЯ 1918 ГОДА

ЕКАТЕРИНБУРГСКАЯ ТЮРЬМА

Казалось, они в камере не так давно, но говорить было уже не о чем. Потому Илья Леонидович Татищев рассказывал Нагорному и Седнёву либо эпизоды из русской истории, либо о других странах, к чему непременно подключался и Долгоруков. Матросы слушали с интересом, задавали вопросы. Вот и сейчас генерал рассказывал им о заговоре декабристов, как они обманули солдат, выведя на Сенатскую площадь полки, наивно полагавшие, что они защищают трон для правильного русского наследника после смерти Александра Первого – для Константина. А Николай – это узурпатор. Слово «конституция» солдаты воспринимали как слово «Константин» или полагали, что это жена великого князя Константина. Разумеется, офицеры им не объясняли, почему Константин не приехал из Польши в Петербург, чтобы принять власть. Не объясняли им суть морганатического брака великого князя, лишавшего его права на императорский престол. И уж тем более не говорили, что Александр оставил точное завещание с упоминанием Николая. Как всегда, русский народ шёл сражаться не за свою свободу, а за доброго царя, который эту свободу даст. Но вот Нагорный задал вполне логичный вопрос:

– Получается, у Константина была та же история, что и у нашего Михаила Александровича?

– Совершенно верно, Климентий Григорьевич! – обрадовался его смекалке Татищев.

– Но времена сейчас полиберальнее… – попытался как-то оправдать великого князя Михаила Долгоруков.

– А теперь вот царя нет, а если власть не по наследству, то какая она власть? – озадачился Седнёв. – Приходи кто хочешь, командуй… Что из этого выйдет?

В это время скрипнули замки, открылась дверь, на пороге появился красноармеец.

– Долгоруков, Татищев на выход! – скомандовал он.

Генерал и гофмаршал от неожиданности вздрогнули и заметно побледнели. Поднялись, осмотрелись, будто боялись что-то забыть. Обнялись с сокамерниками. Оба были уверены, что их ведут на расстрел. Татищев вдруг обратился к слуге Волкову:

– Алексей Андреевич. Вот пальто новое. Недавно купил. Хотел тётке переслать. Но… может, вам сгодится…

Волков машинально взял пальто, на глазах его выступили слёзы.

Долгоруков и Татищев вышли. В камере повисло напряжённое молчание. Волков размашисто перекрестился, потом зачем-то перекрестил пальто.

Генерала и гофмаршала привели в кабинет начальника тюрьмы Михаила Кабанова. Тот, изображая крайне занятого человека, бросил на них беглый взгляд, потом взял со стола бумагу:

– Граждане Долгоруков и Татищев?

– Так точно… – по-военному отрапортовал генерал.

– Вот постановление Уралсовета, подписанное товарищем Белобородовым. Вам предписано в течение двадцати четырёх часов покинуть Екатеринбург в любом направлении. Распишитесь… – пододвинул желтоватый лист с неровным машинописным текстом к краю стола, следом – чернильницу и перо.

– Нас что – отпускают?.. – спросил Долгоруков недоумённо.

– Я же ясно вам сказал. Двадцать четыре часа у вас, так что поторопитесь. Распишитесь же! – Кабанов сделал вид, что очень нервничает из-за их нерасторопности.

Пленники поторопились подойти к столу и по очереди расписаться.

– Пусть заберут свои вещи в камере, а чемоданы, что притащили с собой из Тобольска, получат на выходе, – скомандовал начальник красноармейцу.

Караульный кивнул:

– Ага… понял… так точно…

Татищев слегка поморщился от такого неуставного ответа. Впрочем, эта армия и одета была в какое-то отрепье, небрита, немыта и больше походила на банду.

К удивлению сокамерников, Долгоруков и Татищев вернулись, стали собираться. Волков, который по-прежнему держал в руках пальто, подошёл к генералу:

– Илья Леонидович, ну вот, слава Богу, пальто-то и вам сгодится…

– Честно говоря, не думал, Алексей Андреевич, – ответил тот, потом добавил: – Да и сейчас не особо верю.

Волков помог ему надеть пальто, тот машинально сунул руку в карман, достал оттуда квитанцию:

– О! Даже чек из ателье сохранился… – и снова сунул квиток обратно.

Все обнялись.

Красноармеец, нервно переминавшийся с ноги на ногу, нетерпеливо потребовал:

– Ну, давайте уже быстрее!

В этот раз Волков перекрестил уже дверь камеры.

* * *

Долгоруков и Татищев в сопровождении двух бойцов вышли из тюремных ворот. У Долгорукова в руках были два тяжёлых чемодана, у Татищева саквояж. Они остановились и замерли, чтобы вдохнуть воздуха свободы, но тут к ним подошли Григорий Петрович Никулин и группа чекистов.

– Граждане Долгоруков и Татищев? – спросил Никулин. – Начальник Уральского отряда ЧК Никулин. Пройдёмте.

– Но нас только что отпустили на все четыре стороны?! – удивился Долгоруков.

– Я знаю, пройдёмте, – Никулин повернулся к ожидавшему неподалёку грузовику. – Грузитесь в машину.

Татищев посмотрел на Долгорукова с грустной улыбкой. Похоже, гофмаршал не понимал, что происходит. Никулин обернулся, столкнулся с пронизывающим взглядом генерала и отвёл глаза.

Долгорукову и Татищеву помогли забраться в кузов. Небрежно закинули туда чемоданы. Затем забрались и сами чекисты. Никулин сел в кабину к водителю.

Их привезли на Иоанновское кладбище Екатеринбурга. Помогли спуститься из кузова на землю. Спустили и чемоданы. Долгоруков машинально взял их в руки.

– Где мы? – оглянулся он по сторонам.

– В последнем пункте назначения, Василий Александрович… – глухо ответил Татищев.

Вышедший из кабины Никулин сначала выстрелил в Долгорукова. Татищев начал осенять себя крестным знамением, но так и упал на траву с троеперстием на левом плече. Чекисты после нескольких выстрелов равнодушно осмотрели трупы. Один из них спросил Никулина:

– Закапывать будем?

– Зачем? – ухмыльнулся тот. – Кому они нужны? Поехали.

Все поочерёдно запрыгнули в кузов. Никулин сначала направился в кабину, затем вдруг вернулся обратно, взял чемоданы Долгорукова и собственноручно закинул их в кузов.

– Тяжёлые! – сказал он и отправил туда же саквояж Татищева.

– Пальто хорошее, – заметил один из бойцов, глядя на мёртвого генерала.

– Теперь уже дырявое, – махнул рукой Никулин и уже спокойно сел в кабину. – Поехали, – скомандовал он водителю.