3

Каждое утро в 8.15 Юровский один, а то и с кем-то из Уралсовета или ЧК делал обход Дома особого назначения. Поэтому Авдееву приходилось хотя бы имитировать трезвость.

– Мошкин, иди проверь все комнаты. Чтоб к приходу Юровского всё гладко было, – ворчал он, нетерпеливо ожидая возможности приложиться к спиртному.

Мошкин повернулся, чтобы выйти, но Авдеев остановил его.

– Подожди, хряпнем на дорожку, – он налил себе и Мошкину по полстакана самогона.

Они выпили, и Мошкин, слегка захмелев, спросил:

– Чего ты этого Юровского боишься?

– Иди уже… – отмахнулся Авдеев.

На самом деле он никого не боялся, но Юровский действительно вызывал у него какой-то мистический страх, и только алкоголь позволял Александру Дмитриевичу держаться с ним достаточно независимо, как истинному революционеру. Во всяком случае сам он себя считал таковым.

Мошкин вышел. Авдеев подошёл к мутному зеркалу с трещинами, поплевал на кончики пальцев и прилизал усики. Отражение в зеркале подбадривало: ты комиссар, ты здесь главный, ты и сам можешь шлёпнуть любого врага… Но внутренний голос предательски шептал ему: «А вдруг врагом сочтут тебя?». Хотя Авдеев собственноручно прикончил владельца завода, на котором работал, и отправил на тот свет немало другого буржуйского отродья, однако даже своим постоянно хмельным умом он понимал, что сейчас вершится большая история и любого, кто к этому причастен, может запросто выбросить на крутом повороте в кювет да на кладбище. А то и в безвестную могилку, если таковая вообще будет…

Мошкин, выйдя из комнаты, принялся за службу: одёргивал дремавших часовых, заглядывал в спальни пленников. Наведался и в спальню наследника.

Алёша, казалось, безмятежно спал. На тумбочке рядом с кроватью у него лежал золотой крестик на цепочке и такой же образок святителя Алексия Московского. Оглянувшись, Мошкин взял крестик и образок в руки, затем положил в нагрудный карман гимнастёрки.

Но цесаревич вдруг открыл глаза и тихо спросил:

– Все комиссары берут чужое? Зачем вы это делаете?

– Чего? – бросил Мошкин небрежно, хотя было заметно, что он испугался.

– Это мне мама на десять лет подарила, – указал взглядом на карман Алёша. – Красть плохо, святое красть – во много крат хуже.

– Это народное. Молчи давай… – для вящей убедительности Мошкин даже чуть замахнулся на Алексея.

Но в этот момент за его спиной, как тень, вырос Нагорный. С ходу врезал Мошкину в челюсть, отчего тот буквально улетел в другой угол комнаты и затих, привалившись к стене. Но как только чуть пришёл в себя, сразу схватился за кобуру:

– Ах ты контра! Да я тебя…

Но подоспевший Седнёв ногой выбил револьвер из его руки. На шум вбежали часовой и Авдеев.

– Что тут происходит? – крикнул Авдеев.

– Нападение! – наконец поднялся на ноги Мошкин.

– Вор он! – выдохнул Нагорный, указывая на Мошкина. – У ребёнка нательный крест украл. Карманы проверь у него.

– Я готов письменно подтвердить, что он вор, – вступился за Нагорного Седнёв.

В дверном проёме появились другие часовые.

– Мошкин, иди отсюда! – сквозь зубы скомандовал Авдеев Мошкину. – А этих в караульную, – кивнул на Нагорного и Седнёва.

Вот-вот должен был появиться Юровский, и это очень не нравилось Авдееву.

Алёша сел на кровати. С испугом смотрел он на своих защитников.

– Это несправедливо! – почти прокричал он.

– Молчать! – зыркнул на него Авдеев.

– Дядя Ваня! Дядя Клим! – по щекам цесаревича покатились слёзы.

Нагорный, которому скрутили-таки руки, склонил голову.

– Спасибо тебе, Алёша, за доброту твою. У меня роднее тебя и не было никого… Бобыль я… – успел сказать он, прежде чем их вытолкнули в коридор, где уже рвалась к сыну встревоженная Александра Фёдоровна.

– Что тут было? – спросила она Алёшу.

– Обещал дядя Клим им морды наколотить и наколотил… Убьют их теперь… – Алёша тихо плакал, сидя на кровати.

Александра Фёдоровна присела рядом. Она ничего не могла сказать сыну, просто нежно его обняла и стала вместе с ним покачиваться, будто беду можно было убаюкать, как детский испуг.

* * *

Нагорного и Седнёва втолкнули в сырую, мрачную камеру екатеринбургской тюрьмы, где уже находились Долгоруков и Татищев. Князь и генерал молча встали навстречу и крепко обнялись с царскими слугами.

– Вас-то за что? – попросту спросил гофмаршал.

– Они хотели у Алёши крест украсть… – ответил Нагорный.

– Ну… раз вы здесь, значит, скоро со всеми нами будет покончено, – сделал пессимистичный вывод Татищев.

– Но ведь Чемодурова в больницу отправили! – воскликнул с надеждой Седнёв.

– Да, он в больнице… Здесь… в тюрьме… Боюсь, у старика не выдержат ни сердце, ни разум. Кто его заменит? – посетовал Долгоруков.

– Алексея Егоровича с ними оставили… – напомнил о Труппе Нагорный.

– Так, думаете, с нами покончат? – волновался Седнёв.

Татищев проникновенно посмотрел на растерянного матроса, взял его за плечи:

– Иван Дмитриевич, ваше происхождение даёт вам шанс. Напишите прошение комиссарам. И вы, Климентий Григорьевич… Напишите, что, мол, нас разделили с семьёй, службы теперь нет, просим отпустить… Чем чёрт не шутит?

– Мне идти некуда, – хмуро отозвался Нагорный.

– А я за Лёньку переживаю. Он же Харитонову помогает, – вспомнил о племяннике Седнёв.

– Так и про Лёньку напишите. Может, и отпустят… – посоветовал Долгоруков.

– А с чего начать-то? – слегка просветлел Иван Дмитриевич.

Татищев достал из кармана маленький складень:

– С молитвы…

– Тут кто-то в соседней камере истово молится… – сообщил Долгоруков. – И днём, и ночью. Когда тихо, нам слышно.

– Так ведь Владыку Тобольского тоже сюда отправили. Наверно, Гермоген и есть, – предположил Нагорный.

– Господи, помилуй… – перекрестился Татищев, и все перекрестились вслед за ним.

– Давайте помолимся, – призвал гофмаршал, и все узники стали на колени перед маленьким складнем, который Илья Леонидович поставил на тюремный топчан.

* * *

В начале июня 1918 года свои ежеутренние обходы Дома особого назначения Юровский всё чаще делал вместе со своим другом – командиром летучего отряда ЧК Григорием Никулиным. Все пленники должны были быть на ногах и одеты. Часто они сталкивались в коридоре с лакеем Алексеем Петровичем Труппом, который постоянно стирал со стен тряпкой похабщину, написанную солдатами на разных языках, и непристойные рисунки. Однажды Юровский не выдержал и, удивляясь упорству царского слуги, спросил:

– Что вы делаете?

– Пытаюсь стереть эту гадость, – спокойно и с достоинством ответил Трупп с лёгким прибалтийским акцентом. – Здесь ходят дети и невинные девицы. Неужели вам не стыдно за ваших подчинённых?

– Это вашим хозяевам должно быть стыдно, что при их власти так воспитали народ, – равнодушно ответил Яков Михайлович, а за его спиной хмыкнул Никулин.

Трупп какое-то время молчал, потом заметил:

– Посмотрим, как воспитают народ при вашей власти. К тому же, если ребёнку намеренно разрешать хулиганить, он будет хулиганить, как бы вы его ни воспитывали.

Юровский иронично качнул головой, поражаясь находчивости лакея:

– Хм… хорошо, я распоряжусь, чтобы впредь такого на стенах не появлялось.

– Благодарю вас, господин комиссар, – склонил голову лакей. – Ещё бы сказать солдатам, что нельзя отпускать скабрёзные шуточки и пялиться на барышень. Они и так сопровождают их повсюду, вплоть до туалета, что очень стеснительно для молодых девушек.

– Интересное сочетание вы придумали: господин комиссар… – улыбнулся в кои-то веки Юровский. – Я доведу ваши пожелания до караула, товарищ лакей…

Из гостиной вышел озадаченный повар Харитонов:

– Товарищ комиссар, я тут в комнате арестованных Нагорного и Седнёва на шкафу бомбы нашёл.

– Что?! – округлил глаза Юровский.

– Бомбы. Восемь штук. На шкафу… – Харитонов был удивлён и напуган.

– Авдеев! Авдеев, сюда!.. – закричал Юровский.

Авдеев и Мошкин поднялись на второй этаж.

– Чего? – Авдеев старался выглядеть трезвым и независимым.

– Откуда в доме бомбы?! – прорычал Юровский.

– Чего? – теперь уже изумился Авдеев.

Юровский просверлил его взглядом:

– Будешь рапорт Белобородову писать. А сейчас бомбы изъять и обезвредить. Караульщики, так вас и растак…

Когда комендант и комиссары спустились вниз, Трупп закончил стирать похабщину со стены и уже собирался уходить, но тут ближайший часовой заговорил с ним на латышском:

– Дядя Алоиз, тебе надо уходить отсюда, пока ещё можно. Ты же понимаешь, что их и тех, кто с ними… – он не договорил, смутился.

– Откуда ты меня знаешь? – нахмурился Алексей Петрович.

– Мы из одной деревни… – пояснил часовой. – Ты, когда приезжал домой, помог моему разорившемуся отцу, как и своим братьям. Почему бы тебе не поехать домой? Тебя отпустят, я знаю.

Трупп вздохнул, внимательно посмотрел на часового:

– Мой дом там, где их дом. У меня никого, кроме них, нет. Я всю жизнь отдал службе этой семье, и в ответ получал только любовь и уважение. Именно поэтому я так много успел изменить в нашем селе. Я останусь с ними до конца, что бы ни случилось.

Часовой смущённо отвёл взгляд:

– Дело твоё. Жаль. Ты хороший человек.

– Но разве оттого, что я их предам, я стану лучше? – искренне удивился Алоиз Трупп, которого в семье называли Алексеем Петровичем.

Какое-то время земляки стояли друг напротив друга молча, затем Трупп положил ладонь на плечо часового и попросил по-русски:

– Поклонись там от меня дома, и пусть помолятся…

Часовой кивнул – что он ещё мог?