2

Пароход «Русь» неторопливо шёл в Тюмень. Радионов предпочитал держать своих пленников в закрытых каютах, порой доходя до крайних мер, отчего Клим Нагорный не раз думал выбросить его по-тихому за борт. Например, приказывал закрывать цесаревича на ключ в каюте.

В этот раз стоило Нагорному отойти за чаем для Алёши, как он увидел, что солдат Радионова запирает каюту.

– Ты что делаешь? – прогремел на весь коридор Климентий Григорьевич.

– Комиссар Радионов приказал закрыть каюты, – строго ответил солдат.

– Нешто ты не знаешь, что цесаревич больной, ему на воздух надо выходить, по надобностям надо…

– Мне приказано, я и делаю, – потупился солдат.

– А ну открой! А не то я…

Солдат сделал шаг в сторону, направил на Нагорного винтовку:

– Что – ты?

– Открой по-хорошему. Неужто у тебя христианской души ничуть не осталось? Он же ребёнок, болен к тому же… Чай я ему нёс…

Солдат опустил винтовку. Зыркнул вдоль коридора:

– Ладно. Входи.

– Что там, дядя Клим? – спросил Алёша, когда Нагорный вошёл с подносом.

– Ничего, Ваше Императорское Высочество. С караульным малость побеседовал, – Климентий поставил поднос на столик.

– Я уже не Высочество, – грустно напомнил Алексей.

– Ну это кому как. Давай-ка чай пить, Алексей Николаевич.

Алексей, глядя в иллюминатор, заметил:

– Опять скоро деревня Григория будет. Он мне снился.

– Распутин, что ли? – нахмурился Нагорный.

– Да.

– И чего?

– Сказал, что у Бога много обителей…

Нагорный прикусил губу, в глазах у него появилась тоска, он тоже посмотрел в окно:

– Как же Бог попустил такое? За что?

Алексей печально взглянул на Нагорного:

– Разве не знаешь, дядя Клим? Ведь меня только за имя мучают…

Нагорный насупился, пригорюнился.

В каюту заглянул Седнёв. Улыбнулся:

– Чай пьёте? Можно и мне с вами?

– Конечно, можно, дядя Ваня, – обрадовался Алёша.

– Это… Алексей Николаевич просил сказать, когда деревня Григория Ефимовича будет, так скоро, – сообщил Седнёв, усаживаясь к столику.

– Я уже понял, – сказал Алёша, а Нагорный подмигнул Седнёву, наливая чай: мол, не говори больше о том.

* * *

Королёвские, или королевские, номера в пермской гостинице только назывались так (по фамилии хозяина Королёва), но влюблённым особого комфорта и не требуется. Майское утро за окном не знало ни о каких потрясениях на Земле Российской, оно сияло и звало жить и радоваться. И беззаботная, хранящая надежду Наталья Сергеевна нежно прижималась к мужу и шептала ему на ухо:

– Миша, ты же почти свободен. Ты можешь сейчас бежать.

– Николай постоянно замечает за нами хвост. Они следят. Мне передали, что в Успенский монастырь привезли Елизавету. А в Алапаевск из Екатеринбурга перевезли князей крови, даже Володю Палея… – задумчиво глядя в лепной потолок, ответил Михаил Александрович.

– Он же такой молодой и талантливый! Стихи пишет… – вспомнила Наталья.

– Ната, я сейчас не о нём… Я о Георгии. Володя Палей от такого же брака, как наш с тобой, но его арестовали. Я думаю, тебе надо возвращаться и увезти Георгия из России.

– Ты можешь не сомневаться – я всё для него сделаю, я всё ему отдам, но пока у меня есть возможность быть с тобой, я никуда не поеду. Георгия уже готовят к отправке через датское посольство…

В дверь постучали, Михаил тревожно повернул голову:

– Кто там?

– Прошу прощения, но пора идти отмечаться в ЧК, – ответил с той стороны Джонсон.

Михаил иронично посмотрел на Наталью:

– Вот видишь, они следят… – повернулся к двери. – Одеваюсь, Джонни… – снова повернулся к Наталье. – Интересно, зачем они всех нас везут на Урал? Если бы хотели убить, то могли бы сделать это и в Петропавловских казематах.

– Да, пожалуй, – согласилась супруга, – если только в этом нет какой-то особой подлой задумки…

– Что ты, милая, заговоры – это удел дворцов.

– А Урал… ну это хребет России, что ли… Вот если бы ты гербового орла на карту России ставил, то куда именно?

Михаил на миг задумался:

– На Урал… Одна голова – на Запад, другая – на Восток. Хм! Интересная мысль. Об этом надо подумать… – направился к дверям.

Наталья взволнованно смотрела ему вслед. У двери он приостановился и приказал жене:

– Наташа, поезжай сегодня же к Георгию. Мы с Николаем проводим тебя.

Он сказал это твёрдо, не оставляя возможности для возражений, и Наталье стало страшно.

– Хорошо, но я вернусь в июне… – пообещала она, – на Троицу… Урицкий обещал…

Михаил отправил ей воздушный поцелуй и исчез за дверью.

На выходе из гостиницы ему привычно кивнул швейцар. В ЧК на великого князя смотрели – кто с любопытством, кто с иронией, а кто и с ненавистью. На улице родители тыкали в него пальцем, поясняя детям – вон, мол, брат царя идёт. Но он уже и не ощущал себя братом императора, а просто хотел жить, любить, быть любимым и радоваться светлому весеннему утру, как всего четыре года назад в Париже или Лондоне.

* * *

22 МАЯ 1918 ГОДА

СТАНЦИЯ ТЮМЕНЬ

С утра тюменский вокзал оцепили красноармейцы. С пристани привезли царских детей и свиту. Внутри оцепления деловито суетились Хохряков и Радионов, отдавая команды, пересыпая их матерным перцем, когда казалось, что их медленно выполняют. Хохряков, впрочем, был более сдержан и более уважителен к пленникам. На станции и на путях собралась толпа сердобольных обывателей, и это весьма заботило Павла Даниловича. Некоторые барышни бросали под ноги княжнам цветы. Кто-то передал слуге Волкову бутылку молока и какую-то снедь:

– Возьмите для наследника! Он же болен.

Другая женщина пыталась передать Нагорному икону:

– Это чудотворная!..

Но её грубо оттолкнули солдаты.

– А ну отойти всем! Стрелять будем! – крикнул Радионов и для вящей убедительности достал из кобуры наган.

Но никого ему напугать не удалось. Тюмень ещё не привыкла к революционным порядкам.

– Прекрати, иначе бунт будет, – тихо сказал Хохряков Радионову.

Эскадрон Маркова гарцевал во внешнем оцеплении, а сам Сергей внимательно всматривался в происходившее на перроне.

– Куда их везёте? – кричали из толпы.

– У нас оставьте, мы их сбережём!

– Цесаревича, княжон, Татищева, Шнейдер, графиню Гендрикову, доктора Деревенко и Нагорного – в вагон второго класса, остальных – в четвёртый, – скомандовал Хохряков.

Волков попытался прорваться к Алёше с бутылкой молока, которую ему передали местные жители, но Радионов грубо его оттолкнул. Толпа от такой явной несправедливости стала волноваться и напирать.

– Пусть отдаст. Он же болен. Ему надо, – поморщился Хохряков.

Волков передал Татищеву бутылку с молоком и свёрток со снедью, и тут же два красноармейца потянули его в другой вагон. Бутылка выпала и разбилась…

– Господи! Какая грязища! – вскрикнула Гендрикова, оказавшись в тамбуре.

– Заткнись, дура, а то сама сейчас и вымоешь! – пригрозил Радионов.

– Всё! Давай машинисту сигнал… – выдохнул Хохряков, когда погрузка была закончена.

* * *

23 мая 1918 года поезд с детьми прибыл в Екатеринбург. Алексей осторожно выглянул в ночной город из-за краешка занавески. С другой стороны окна то же самое сделал Илья Леонидович.

– Вот, Алексей Николаевич, Екатеринбург когда-то основал мой предок, капитан Василий Никитич Татищев, сподвижник вашего предка – Петра Великого, – тихо рассказывал генерал.

– Он здесь жил? – спросил Алёша.

– Да, у него был большой дом.

– Значит, вас, Илья Леонидович, здесь должны любить и уважать.

Татищев тяжело вздохнул:

– Хохряков сказал, что нас разделят. Только «дядька» Клим да Иван Дмитриевич поедут с вами. Графиню Гендрикову, Екатерину Адольфовну и меня, скорее… – Татищев сбился, подыскивая щадящие слова.

– Что скорее? – насторожился Алёша.

В это время в купе заглянул Радионов:

– На выход! – скомандовал он.

Татищев вдруг крепко прижал Алексея к своей груди, по щекам его покатились слёзы. Алексей тоже заплакал. Ольга и Татьяна с двух сторон обняли Анастасию, которая едва сдерживалась.

– Ничего, – собрался с силами Илья Леонидович, – вас же ждут родители. Они очень вас ждут…

Как и говорил Татищев, на вокзале чекисты грубо отделили от детей Илью Леонидовича, графиню Гендрикову, Екатерину Шнейдер и Волкова. Алёша, пока была возможность, всё смотрел в их сторону, особенно на старого генерала. Ему казалось, что Татищев не успел или не захотел сказать ему что-то главное. И от этой недосказанности Алёше Романову было зябко и страшно…

* * *

Поздним вечером в Доме особого назначения было тихо, но тревожно. Первоначально семье и свите были выделены всего три комнаты: в одной спали Николай, Александра и Мария, во второй, гостиной, – доктор Боткин и Чемодуров, и в третьей, гардеробной, спала на складной кровати Анна Демидова. К дому примыкал маленький сад, где семье разрешали гулять. В темноту этого сада и смотрели в тот вечер Николай и Александра. Обоих не покидало внутреннее смятение. Впрочем, с тех пор как они сюда приехали, чувство тревоги только нарастало.

Лампы в плафонах под потолком мигали из-за перепадов электричества, неровный свет их рождал на стекле окна казавшиеся знакомыми образы. Они причудливо сливались, и чудилось, что с той стороны стекла появляется лицо прорицателя Авеля, который в то же время похож на Распутина.

– Ты его видишь? – спросил государь.

– Григория? – чуть прищурилась Александра.

– Авеля… – поправил Николай.

В это время дверь без стука открылась. На пороге колыхнулся кожаной курткой Юровский. Теперь уже его лицо отражалось в стекле. Николай и Александра поспешили повернуться к нему…

– Граждане Романовы, на прогулку не желаете? Ваша дочь уже во дворе, – с хитрецой предложил комиссар.

– Так поздно? – недоверчиво спросил Николай Александрович.

Юровский победно взглянул на пленников и, чувствуя себя благодетелем, торжественно произнёс:

– Я же вам обещал, что сообщу о прибытии ваших детей. Хотите их встретить?

– Да, конечно!.. – встрепенулась Александра Фёдоровна, торопливо набросила на плечи пуховый платок.

Николай Александрович слегка кивнул:

– Благодарю вас.

Юровский хотел было сказать: «Не за что», но быстро повернулся, чтобы скрыть ехидную ухмылку.

Во дворе суетились чекисты и красноармейцы. Слышна была приглушённая речь – звучали латышский, венгерский, немецкий, русский языки. Чаще всего доносилась ругань и короткие фразы: «встань там», «иди к воротам», «двух пулемётов достаточно», «стол для досмотра вещей принесите»…

Николай, Александра и Мария стояли во дворе под надзором двух солдат и косыми взорами посоловевшего Авдеева. Наконец за забором послышался шум моторов. Ворота открылись.

Во двор несмело вошли княжны и Алексей. За ними – Нагорный и Седнёв. Юровский встречал их у того же стола, что и первую партию пленников.

– Вещи к досмотру, – скомандовал Юровский.

Нагорный поставил на стол два чемодана, и они с Юровским обменялись беглыми враждебными взглядами. Рядом с кривой ухмылкой появился Авдеев. Александра Фёдоровна не выдержала и бросилась к сыну. Какой-то латыш-красноармеец, ругаясь по-своему, пытался преградить ей путь, но Юровский его остановил:

– Пусть.

– Илью Леонидовича, графиню, Екатерину Адольфовну и Волкова увезли куда-то в другое место… Почему так? Ведь предок Ильи Леонидовича основал этот город! У него здесь даже дом есть! – сказал Алёша отцу.

Николай вздрогнул, посмотрел на Алексея:

– Этот дом буквально напротив…

– Это совпадение… – проронила Александра Фёдоровна.

Николай чуть прикрыл глаза. Тихо спросил её:

– Ты веришь в совпадения?..

– У нас тут немного комнат, – сообщила Мария озиравшимся сёстрам.

Ольга тревожно смотрела на дом, обнесённый двойным высоким забором.

– Какой-то неприятный дом… – прошептала старшей сестре Татьяна.

– Ты бы могла сейчас быть с Александром в Сербии, – вдруг вспомнила Ольга.

– А ты – с Карлушей в Румынии… – парировала чуть обиженно Татьяна.

Ольга обняла её:

– Я не хотела тебя обидеть.

– Честно говоря, я больше думаю о Маламе, – сказала Татьяна и прижала к груди французского бульдога, которого тот ей подарил. – Он должен прийти и освободить меня, – уже совсем шёпотом добавила она.

У ног Алёши суетился спаниель Джой.

Ольга только вздохнула на это. Анастасия, которая в это время шепталась с Марией, вдруг заметила у ворот знакомую фигуру. Это был Николай Ильин. Она с нескрываемой радостью глядела на него, он же старательно делал вид, что несёт службу и происходящее во дворе его мало интересует, но всё же ответил Анастасии лёгкой улыбкой.

Николай Александрович подошёл к Юровскому:

– Гражданин комиссар, разрешено ли нам будет завтра совершить благодарственный молебен?

Юровский, отвлекаясь от проверки вещей, недовольно бросил:

– Не часто ли?

– Не понимаю вас, разве благодарить Бога нужно с какой-то особой периодичностью? – искренне удивился государь.

Юровский наморщил лоб:

– Посмотрим. Конвой! Ведите детей в спальни.

Николай ещё какое-то время смотрел на него, словно пытался что-то понять в этом человеке. Потом повернулся к семье. Выглядел государь если не беспомощно, то очень нерешительно.

– Мошкин, проводи их, – скомандовал Авдеев своему помощнику.