6

Получив разрешение Урицкого, Наталья Сергеевна почти сразу отправилась на Урал. Сначала из Петрограда в Москву, затем в Пермь. Поезд прибыл после полудня 18 мая 1918 года. На вокзале её встречали Михаил Александрович и Джонсон.

Пока Михаил и Наталья целовались и обнимались, Джонсон стоял чуть поодаль, стараясь смотреть в сторону, но Наталья сама позвала его:

– Николай! Как давно я вас не видела! Ну, подойдите же!

Джонсон с улыбкой подошёл, и она троекратно его расцеловала.

– Наташенька, я благодарен, что ты решилась приехать, но ты же понимаешь, как это рискованно? – причитал великий князь.

– Именно поэтому я оставила Георгия с няней, – ответила мужу Наталья.

– Что-нибудь слышно о брате? Странно, маме доставляют от них письма, а у нас с этим ничего не получается, – посетовал Михаил.

– Нет, я ничего о них не знаю, – Наталья заметно посмурнела. – Говорят, в Москве арестовали Елизавету. Её и ещё двух монахинь тоже отправили на Урал.

– Господи! Их-то за что? – наивно изумился Михаил Александрович.

– Вы всё никак не можете понять, что сюда, к становому хребту России, свозят всех, в ком течёт ваша кровь… – тихо сказал Джонсон.

– Но мама, Ксения и Ольга в Крыму!

– Надеюсь, что именно это им поможет… – в голосе Николая Николаевича не прозвучало, однако, ни малейшего оптимизма.

– Но нам ведь никто не запрещает ходить по городу. Нас ни в чём не ограничивают. Только вот обязывают отмечаться в ЧК… – напомнил другу Михаил.

– Это меня больше всего смущает.

Михаил вдруг задумался, спросил у Джонсона:

– Думаешь, они способны на какое-нибудь иезуитство? Хотят нас убить?

Джонсон, поглядев в сторону наблюдавших за ними чекистов, ответил жёстко и прямо:

– Думаю, они только на убийство и способны. Это не охрана, уж точно не ангелы-хранители. Это убийцы.

Михаил, сохраняя хладнокровие, взял жену под руку:

– Поедем, Натали, пролётка ждёт. Не будем устраивать театр для наших соглядатаев.

Джонсон подхватил багаж Натальи Сергеевны. На сиденье пролётки они с трудом разместились втроём.

Со стороны за ними наблюдали чекисты Мясников и Малков. Первый смотрел на Романовых и Джонсона с нескрываемой ненавистью. Их автомобиль сопровождал пролётку князя до Королёвских номеров.

* * *

Утром 19 мая 1918 года Радионов и Хохряков объявились в Доме свободы с отрядом красноармейцев. Радионов деловито отдавал распоряжения, Хохряков играл роль стороннего наблюдателя. Суетились красноармейцы, вытаскивали из дома вещи, сундуки, ставили в кузов грузовика.

– Всем собраться в кратчайшие сроки. Быть готовыми к отъезду, – объявил Хохряков Татищеву и Кобылинскому, поглядывая на Ольгу, Татьяну, Анастасию и Алексея, которые стояли чуть в стороне, удивлённо наблюдая за всей этой суетой.

– Но цесаревич ещё не совсем здоров, – несмело напомнил Илья Леонидович.

– Нет тут царевичей-королевичей. Всё! Кончились! – отрезал Хохряков. – А у нас нет больше времени. Враг подходит. Полагаю, вы не хотите, чтобы их расстреляли на ваших глазах?

– Неужели такое возможно? – изумился Татищев.

Хохряков брезгливо хмыкнул, не ответил.

Алексей между тем подошёл к Радионову и посмел спросить:

– Зачем вы всё это берёте? Все эти вещи? Это же не ваше?

– Хозяина нет, значит, наше, – хохотнул комиссар.

– Но это неправильно. Это нехорошо!

Радионов чуть было не замахнулся, но тут же рядом с наследником вырос огромный Нагорный и зыркнул на Радионова так, что тот предпочёл отвернуться и скомандовать своим бандитам:

– Давайте аккуратнее в кузов всё ставьте, чтобы не побилось, не поцарапалось…

– Пойдёмте, Алексей Николаевич, не надо вам тут… – позвал наследника Нагорный.

– Дядя Клим, это же неправильно! – не мог успокоиться тот.

– У них всё неправильно, креста на них нет, – пробурчал матрос.

В это время во двор вошли дети Боткина – Татьяна и Глеб. Татьяна бросилась к Радионову, который возмущённо крикнул караульным:

– Кто пустил?!

– Так это… дети доктора… Он и нас всех лечил, – ответил один из солдат.

Радионов в сердцах сплюнул под ноги, воззрился на Татьяну:

– Вам чего, барышня?

– Мы хотим поехать с ними в Екатеринбург, вы же туда их везёте? – взмолилась та.

– Везём куда надо. В Екатеринбург никому нельзя. Там особое положение. Вас на вокзале арестуют и отправят в тюрьму, – Радионов оценивающе посмотрел на девушку.

– Но царскую семью в тюрьму не отправят!

Радионов с ухмылкой сообщил:

– Может, и не отправят, а скорее, расстреляют…

Лицо Татьяны исказилось, она оглянулась – не слышат ли их разговор Алёша и сестры. Но те как будто не слышали. Они о чем-то разговаривали с Татищевым и Нагорным.

– Нам комиссар Яковлев обещал, что мы уедем с ними! – привела последний аргумент Татьяна.

– Я ничего об этом не знаю, – пожал плечами комиссар.

– Если их расстреляют, мы хотим быть расстрелянными вместе с ними… – тихо сказала Татьяна.

Радионов равнодушно, почти зевая, расставил точки над «i»:

– Ничего не скажу, кроме того, что вы не будете убиты с ними. Вас – либо до, либо после. И понять не могу, зачем это такой красивой барышне, как вы? Если вы мне не верите, можете поехать со мной до вокзала Екатеринбурга. Проезд в город запрещён всем, кто не имеет специального разрешения. Так что вас арестуют на вокзале и возвратят в Тобольск. И ни под каким видом не дадут сопровождать царскую семью.

– Таня, пойдём отсюда, – попросил Глеб, он был бледен и, похоже, очень напуган.

– Вот-вот, послушайте молодого человека, он дело говорит, – кивнул Радионов.

– Можно мы попрощаемся с нашими друзьями? – попросила Татьяна.

Радионов обернулся к Хохрякову:

– Павел Данилович, попрощаться просят?

Хохряков небрежно махнул рукой:

– Пускай, только недолго.

* * *

В тот же день в Доме особого назначения в Екатеринбурге служили молебен. Отец Иоанн Сторожев совершал его вместе с дьяконом. Николай, Александра, Мария, Боткин, Демидова, Харитонов – все присутствовали на службе. В дверном проёме с равнодушным видом стоял Юровский.

«Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав», – все подхватили за батюшкой тропарь Пасхи, троекратно повторив его.

После чего отец Иоанн повернулся к императору, а дьякон провозгласил: «Благоденственное и мирное житие, здравие же и спасение и во всем благое поспешение подаждь, Господи, рабу Твоему, ныне тезоименитому Николаю, и сохрани его на многая и благая лета!»

Все подхватили: «Многая, многая, многая лета! Многая лета!»

– Тоже мне – многая лета, – скривился Юровский себе под нос, – дни бы считали…

Николай сказал сам себе:

– Дожил до пятидесяти лет, даже странно…

После службы все стали подходить ко кресту. Отец Иоанн по очереди благословлял пленников. Александра Фёдоровна, приложившись ко кресту, не выдержала – обратилась к Юровскому:

– Скажите, что известно о наших детях? Вы говорили, что они скоро прибудут…

– Ничего не известно, – беззаботно ответил Юровский.

– Но мы волнуемся!..

– Как только будет что-то известно, я вам скажу, – он развернулся и ушёл.

* * *

В екатеринбургской тюрьме епископа Гермогена держали в маленькой камере-одиночке. Он непрестанно молился и лишь несколько минут в сутки дремал на голых нарах, положив под голову руку.

То ли во сне, то ли наяву перед ним предстал во второй уже раз Распутин. Гермоген сел на нарах, в полумраке всматриваясь в призрак, который улыбался ему. Гермоген перекрестился.

– Ну что? В чём я был неправ? – спросил Григорий.

– Ты всё не можешь простить меня? – вздохнул епископ.

– Я всех простил. А тебе за панихиду особый поклон.

– Почему приходишь ко мне?

– Скоро будем вместе, – как-то радостно сообщил Распутин.

– Я знаю… – спокойно согласился Гермоген.

– Только тебе зачтётся, а мне нет, – снова улыбнулся Григорий.

Гермоген опустил глаза, стал смотреть в пол:

– Людей жалко, народ.

– А кто им запрещает каяться? – ответил вопросом Распутин.

В это время дверь камеры открылась, показалась голова красноармейца, который недовольно осведомился:

– С кем разговариваете, гражданин Долганёв?

Гермоген печально посмотрел на бойца:

– Со святыми…

– В своём ли ты уме, поп?

Гермоген по памяти процитировал Антония Великого:

– Приходит время, когда люди будут безумствовать и, если увидят кого не безумствующим, восстанут на него и будут говорить: «Ты безумствуешь», – потому что он не подобен им…

Красноармеец на всякий случай поглубже заглянул в камеру:

– Ладно, тихо тут.

Закрыл дверь, которую Гермоген, в свою очередь, «запечатал» крестным знамением. Он стал на колени напротив зарешёченного окна под потолком и снова начал молиться.

В последнее время Владыка всё чаще думал о том, что больше всего вреда царской семье нанесла именно его борьба с Григорием. И единственное, что ему оставалось, это каяться и молиться.

* * *

20 мая 1918 года у тобольской пристани был пришвартован знакомый пароход «Русь». На него красноармейцы грузили награбленное в Доме свободы, суетились, сквернословили. По трапу сквозь строй красноармейцев поднимались на борт Ольга, Татьяна, Анастасия, Алексей, генерал Татищев, графиня Гендрикова, Екатерина Шнейдер, лейб-хирург Деревенко с сыном, Александра Теглева, Нагорный, Седнёв с племянником, Трупп и Волков. Радионов вопросительно посмотрел на последних двух:

– Вам-то зачем туда? Кто вас звал?

Трупп с лёгким прибалтийским акцентом ответил:

– Мы не можем оставить их.

– Уж разрешите, гражданин комиссар, – попросил Волков.

Радионов оглянулся на Хохрякова, который стоял на берегу, тот кивнул: мол, пускай и эти «до кучи» грузятся. Однако Радионов уверенно остановил Жильяра и Гиббса:

– Так, а вот иностранцам не положено!

– Но мы же писали прошение в исполнительный комитет! – возмутился Жильяр.

– Мы бы хотели продолжать службу, Алексей Николаевич в нас нуждается! – добавил Гиббс.

Алексей с грустью наблюдал за этой сценой уже с палубы.

– Ничего не знаю, идите пока, до особого распоряжения. Не мешайте погрузке. А лучше всего подумайте о том, как вернуться в ваши буржуйские страны. Небось денег-то накопили на царской службе.

Жильяр тяжело вздохнул, отошёл в сторону, за ним Гиббс.

– Как думаете, Сидней, неужели не найдётся ни одного человека, который решился бы их спасти? – спросил француз английского коллегу.

– Я думаю, Пьер, что одного и даже нескольких будет мало. Этот мальчик, – он по-прежнему смотрел на Алексея, – навсегда останется в моём сердце.

– Мы всё равно должны поехать за ними! – вспыхнул Жильяр.

– Не волнуйтесь, я думаю, скоро и наша очередь… – сказал Гиббс и осенил себя крестным знамением по-православному.

Жильяр, заметив это, сказал:

– Вы же не православный?

Гиббс кивнул на цесаревича:

– Он православный.

В последний момент Хохряков всё же разрешил Гиббсу и Жильяру подняться на борт. Пожалуй, он и сам себе не мог объяснить этого решения.

Пароход «Русь» дал гудок и отчалил. Алёша с палубы крестил всех оставшихся на берегу. Кобылинский в этот раз был одет по форме, он и Аксюта вскинули руки к околышам, отдали наследнику и великим княжнам честь. Радионов буквально оттащил от борта наследника и отправил его вместе с Нагорным в каюту.

Отряд особого назначения Кобылинского был построен на берегу. Вместе с «Русью» отчалила главная часть их жизни. Для многих – последняя…