5

7 мая 1918 года к Марфо-Мариинской обители подъехал грузовик с красноармейцами.

Заканчивалась служба, которую совершал сам патриарх Тихон. К иконе Божией Матери «Иверская», празднование в честь которой совершалось в этот день, стояла длинная очередь. Патриарх, за ним Елизавета Фёдоровна и сёстры проследовали в отдельный зал, где каждая из монахинь получила благословение Патриарха. В конце очередь дошла до Елизаветы. Патриарх сначала благословил её, затем сам опустился на колени перед княгиней и приложил к своему лбу её руку. Все сёстры смотрели на это с тревогой и благоговением. Елизавета тоже опустилась на колени перед Святейшим. Так они какое-то время стояли молча, склонив головы навстречу друг другу – Патриарх и великая княгиня. Им не надо было ничего говорить, они уже всё знали. Именно поэтому приехал Патриарх Тихон в этот день в обитель…

Когда кортеж Патриарха из нескольких пролёток выехал за ворота, командир красноармейцев проводил их серьёзным взглядом и лишь спустя некоторое время дал команду бойцам:

– Теперь можно.

Те рассыпались по двору монастыря. А когда вошли в Покровский храм, притихли, обомлели от благолепия.

– Как живая! – подивился взгляду Богородицы, парящей над алтарём, один из красноармейцев. Другой засмотрелся на триптих «Воскресение Христово». И никто из них не знал, что храм расписывал великий Михаил Нестеров.

Окрик комиссара быстро вернул их к обязанностям.

Первой схватили Елизавету, подвели к командиру.

– Гражданка Романова? – с прибалтийским акцентом спросил тот.

– Прошу вас дать мне два часа. Не надо шума. Я дам распоряжения и сама к вам выйду, – смиренно попросила Елизавета.

– Полчаса… – ответил тот жёстко.

Елизавета кивнула, бойцы её отпустили.

Ровно через полчаса она вышла во двор вместе с келейницей Варварой, у которой в руках был один саквояж на двоих. Притихшие сёстры стояли за спинами оцепивших периметр красноармейцев. Некоторые молились, другие плакали, а сестра Екатерина вдруг с рыданием бросилась, оттолкнув бойцов, к Елизавете:

– Не отдадим мать! Оставьте, изверги, иуды!..

Солдаты, ругаясь на латышском, стали отталкивать её, но командир вдруг с улыбкой приказал:

– И этту возьмите, рас так хочет.

Отец Митрофан, что служил в обители последние годы, со слезами на глазах тоже благословил арестованных. Елизавета же не проронила ни слезинки. Строгая и решительная, она повернулась к сёстрам, затем к отцу Митрофану:

– Отец Митрофан, позаботьтесь о сёстрах.

Тот в ответ поклонился. Елизавета ещё раз посмотрела на всех и громко сказала:

– Не плачьте, на том свете, даст Бог, свидимся.

Сказала так, что ни у кого не возникло и тени сомнения, что так и будет, как и в том, что матушку их повезли на смерть…

Елизавету, Екатерину и Варвару усадили в «Руссо-Балт», солдаты запрыгнули в кузов грузовика. Когда автомобили выкатились на Большую Ордынку, сёстры выбежали за ворота, крестили машины, а отец Митрофан так и стоял на коленях во дворе у ворот, опустив голову, и рыдал.

* * *

Вернувшись в Москву, Константин Мячин, он же Василий Яковлев, первым делом направился к Свердлову. На душе у него было тревожно. С одной стороны, он сделал всё, как того требовал Яков Михайлович, с другой – его не оставляло чувство, что он вляпался в очень неприятную историю, которая может дурно отразиться на его собственной судьбе. Помимо этого у него осталось саднящее чувство вины, да и последний взгляд Николая Александровича Романова бередил ему душу. Поэтому прежде чем прийти во ВЦИК, он зашёл на почту и отправил телеграмму в Тобольск Кобылинскому.

Свердлов встретил его радостно, долго жал ему руку, заглядывал в глаза:

– Ждал, ждал тебя, Константин. Рад, что ты вернулся, успешно завершив операцию.

– Я тоже рад, что я вернулся, – грустно согласился Яковлев.

– Ты, никак, заболел сочувствием к своим пленникам? – с подозрением спросил Свердлов. – Запомни, ты всё сделал правильно. Поэтому сейчас пока отдыхай, партия в ближайшее время определит тебе новое задание. Кстати, – Свердлов заметно поморщился, – для чего-то тебя хотел видеть Коба.

– Коба? Ты же его не любишь? – удивился Мячин-Яковлев.

– Не любишь?! Это мягко сказано, – зло ухмыльнулся Яков Михайлович. – Тем не менее у него есть влияние, и он пользуется поддержкой Ильича, так что побывай у него.

– Хорошо… – кивнул Яковлев и вдруг спросил: – Судьба Романовых решена?

Свердлов ответил неопределённо:

– Ты их доставил живыми. Твои руки чище, чем у Понтия Пилата. Ты с честью выполнил задание Советского правительства, а мы будем действовать по обстоятельствам…

Яковлев безучастно кивнул, но чувство вины и непонятный страх его не оставили. А тут ещё Сталин со своим приглашением…

В тот же день он направился в Совнарком, в кабинет наркома по делам национальностей, члена РВС РСФСР Сталина. Коба курил трубку у окна. Яковлеву он только кивнул. Заговорил не сразу. Сделал пару затяжек, глядя в окно, лишь потом повернул лицо к визитёру:

– Значит, товарищ Мячин, до Москвы вы довезти Романова никак не могли?

– Никак, товарищ Сталин. Уральцы просто расстреляли бы меня вместе с ними, – не юля, ответил тот.

Сталин наконец повернулся к Яковлеву:

– А у вас не сложилось впечатления, что всё это было заранее продумано и организовано?

Яковлев заметно встревожился, но ответил:

– При такой анархии на Транссибе может сложиться какое угодно впечатление.

– Я понимаю. Я всё понимаю. И какое у вас после этого путешествия впечатление? – прищурился Коба.

– Честно?

– Мы же с вами в одной лодке, Константин Алексеевич.

– У меня впечатление, что это конечный пункт назначения…

Сталин задумался, снова сделал затяжку из трубки и повернулся к окну:

– Это хорошо, что вы не лжёте. Вокруг всех этих событий потом будет много чего придумано… Много… Скажите, товарищ Мячин, а как насчёт того, чтобы перейти на сторону белых?

– Белых? – изумился Яковлев.

– Да-да… белых. У вас и повод теперь есть.

– Товарищ Свердлов ничего об этом мне не говорил!

– У товарища Свердлова много своей работы, – заметно поморщился Сталин, – а у Реввоенсовета есть свои важные задачи, главная из которых – защитить молодую советскую республику и свести до минимума потери в этой войне. Вы же понимаете, что, пока мы сражаемся внутри страны, наши внешние враги получают от этого большую выгоду… Понимаете?

– Да, понимаю, товарищ Сталин, – согласился Яковлев.

– Мы обеспечим вам необходимую легенду. Тем более что в Уралсовете вас уже называли изменником, – напомнил Иосиф Виссарионович.

Яковлев крепко призадумался. Сталин молча выжидал, попыхивая трубкой.

– Я готов выполнить любое задание партии, – наконец решился Мячин-Яковлев.

– Я так и думал. Обязательно извещу об этом товарища Ленина, – пообещал Сталин.

После этой встречи Яковлев понял, что чувство опасности его не обманывало и поселилось оно в его душе надолго. Теперь он находился не только между жерновами партийных интриг, но и между жерновами фронтов. И кто знает, какие силы вращали эти жернова…

* * *

Получив телеграмму Яковлева, Кобылинский показал её Аксюте.

Аксюта тихо прочитал её вслух:

– Собирайте отряд. Уезжайте. Полномочия я сдал. За последствия не отвечаю, – и присвистнул. – Мда… Неожиданно для комиссара-большевика.

Оба какое-то время молчали.

– Этот Радионов не подарок… – очнулся первым Аксюта. – От него действительно можно ждать чего угодно. И от Хохрякова тоже. Что думаешь делать, Евгений Степанович?

– Не знаю… – честно признался Кобылинский. – Но бросить детей – это значит оставить их без защиты. Будем делать, что должны, а дальше будь что будет.

– Согласен. Иного не дано, – согласился Аксюта.

В этот момент в караульное помещение заглянула Ольга Николаевна.

– Евгений Степанович, можем мы выйти погулять во двор?

Кобылинский не сразу понял, о чём она просит. Потом немного встряхнулся:

– Да, конечно, Ольга Николаевна. Только через несколько минут. Я должен дать команду об усилении караула.

Ольга на мгновение задержалась в дверном проёме. Она поняла, что у Кобылинского и Аксюты худые вести, но спросить не решилась.

* * *

Утром 14 мая 1918 года Арсений Орлов и Николай Седов стояли на перроне тюменского вокзала. Неподалёку, спешившись, прогуливался Марков, иногда на них поглядывая. Солдаты его эскадрона ожидали верхом у здания вокзала.

– Николай, ещё раз прошу тебя – в Петрограде будь предельно осторожен… – напутствовал Орлов.

– Знаю… – прервал его Николай Яковлевич. – Ты не веришь, что я найду деньги и людей… А сам надеешься на офицеров академии в Екатеринбурге.

– Там есть мои сербские друзья. Им точно небезразлична участь семьи. В отличие от наших союзников Сербия помнит, кому обязана своим существованием.

– А Серёжа наивно надеется найти людей в этом мещанском городе, – Седов бросил взгляд в сторону Маркова.

Орлов тоже посмотрел в ту сторону:

– Утопающий хватается за всё, что попадётся под руку. Лишь бы он не попал более под власть Соловьёва. Странно, что, когда ты приехал, их обоих арестовали, а потом так же неожиданно отпустили. Якобы Марков пытался арестовать тюменский исполком… Какого-то там Немцова… Очень похоже на хорошо продуманную инсценировку. А тут ещё чехи наступают. Ох уж эти чехи, они сыграют на руку большевикам. У них единственная цель – как можно больше награбить в России и побыстрее отбыть домой.

– Я вижу, ты стал меньше доверять Сергею, – то ли спросил, то ли констатировал Седов.

– Может быть, я просто вижу больше других? – вопросом ответил Орлов.

– Может быть, – согласился Седов и перешёл на другую тему. – А где твоя Аня?

– Ей лучше быть подальше от меня. Особенно сейчас. Я отправил её в Екатеринбург. Она там устроилась в госпиталь.

– Красных выхаживает? – вряд ли Николай хотел обидеть таким вопросом Арсения, и тот не обиделся, спокойно ответил:

– Русских…

– Ладно, надо грузиться. Прощаться не будем, – Седов встал, направился к вагонам поезда и даже ни разу не оглянулся.

Орлов слегка кивнул ему вслед. Постоял, посмотрел, как Седов запрыгнул в тамбур, снова бросил взгляд на Маркова и направился в город.

* * *

Радионов день ото дня становился всё нетерпимее к своим пленникам. Всякое его появление в губернаторском доме вызывало у Кобылинского и Аксюты тревогу, а сам Радионов раз от раза ужесточал условия содержания царских детей и их окружения. В конце мая он дошёл до невиданной и неслыханной здесь ни при Панкратове, ни при Яковлеве, ни даже при пьянице Авдееве наглости.

– Я требую, чтобы двери спален великих княжон были открыты и ночью. Там будут стоять мои часовые! – объявил он Кобылинскому и Татищеву.

– Но это невозможно! Как вы себе это представляете? Солдаты будут ходить мимо спален и видеть барышень? – возмутился полковник.

– Скажу вам просто: если это не будет исполнено, то все препятствующие будут расстреляны, – Радионов достал из кармана наган. Аксюта при этом тоже потянулся к кобуре.

– Но это безбожно! – вскричал Татищев.

– Да плевать мне на вашего бога! – скривился Радионов. – Двери должны быть открыты! А я осмотрю дом ещё раз.

Татищев всплеснул руками:

– Княжон даже в туалет сопровождают солдаты, каково это?!

Кобылинский и Аксюта только угрюмо молчали.

– А может, его придушить? – тихо предложил вошедший в зал Нагорный. – Прикопаем у дома, и отпевать не надо, раз в Бога не верит.

Все были с ним согласны.

– Пришлют нового, и вряд ли он будет лучше и гуманнее, – заметил Татищев.

* * *

В последние дни мая Голощёкин и Юровский собирались в основном вдвоём. Абсолютно доверять они могли только друг другу. Поэтому встречались в кабинете Юровского в ЧК, чтобы не тревожить членов Уралсовета и не отвечать на глупые расспросы.

– Сколько у тебя латышей и староверов этих лапотных? – уточнял Голощёкин

– Уже две трети. Из отряда Кобылинского только два солдата остались. И те во внешней охране, – отвечал Юровский.

– Староверов используй. Посмотри на Ермакова и Никулина. Хороши христиане – готовы любого к стенке поставить.

– Раскольники, Шая, с ними разве что Леватных потягаться может. У них с Романовыми свои счёты. Надо бы побыстрее всё сделать, пока сюда вся контра не стянулась.

– В любом случае мне или Белобородову придётся ехать в Москву.

Юровский криво ухмыльнулся:

– За благословением?

– Пустая формальность… Ты вот что, Янкель, ты помни, что у Романова круглая дата. Пятьдесят лет – не шутка.

– Да уж, задержался он здесь. Охрану, как и договорились, я усилил. Пулемёты поставили. По улице мышь не проскочит. Попа уже попросили. Мол, Иова Многострадального день.

Голощёкин молча задумчиво покивал:

– Разреши им попа… раз Иов Многострадальный… На всякий случай с письмами тоже надо поторопиться. Нашёл кого?

– Да есть один у нас в ЧК. По-английски напишет. Родзинский фамилия. Надо текст продумать.

– Что там думать? Мол, есть люди верные, помним о вас, Ваше Величество, и ничего конкретного. Им надежда – нам основания. Письма пусть из монастыря им передают. Найдёшь одно-два, покажешь Романову, у тебя опять же будет больше оснований их прижать.

– Ну, а вариант… при побеге? – вскинул мохнатую бровь Юровский.

Голощёкин поморщился, провёл ладонью по редкой бородёнке:

– Да Ермаков со товарищи их хоть сейчас тебе во дворе живьём зароют. Подожди, пока остальных привезут. Яков же сказал, надо, чтобы всё по закону и в случае крайней необходимости. И по решению совета!..

– В этом городе можно даже эшафот поставить, – зло напомнил Юровский, – зевак больше, чем в синематограф, набежит. Опять же традиции Французской революции поддержать…

– Ты лучше готовься дом принимать, Авдеев совсем распустился.

– Так это нам на руку…

– На руку, – согласился Голощёкин. – Ладно, пойду к Белобородову. У него, как у Троцкого, в голове бродит идея о народном суде. Никулин твой как?

– Думаю, он на всё готов.

– Ну-ну, – покивал товарищ Филипп.