4

Присланный в Тобольск Уралсоветом новый комиссар Дома свободы Николай Радионов в отличие от всех предыдущих был весьма жалким, но в то же время очень злобным существом. Впрочем, лучше, чем описал полковник Кобылинский, вряд ли у кого-то получится охарактеризовать его: «Ему было лет 28–30, роста ниже среднего, светлый шатен, не представляю хорошо его причёски. Усы подстригал, бороду брил. Глаза, кажется, голубые. Носа, рта и лба не представляю. Человек он неинтеллигентный и производил отталкивающее впечатление. Морда у него какая-то “бабская“, с ехидной улыбочкой. В нём чувствовался жестокий зверь, но зверь хитрый. Буксгевден уверяла, что во время одной своей заграничной поездки она видела его на одной из пограничных станций в форме русского жандарма. Я бы сказал, что в нём действительно чувствовался «жандарм», но не хороший, дисциплинированный солдат-жандарм, а кровожадный, жестокий человек с некоторыми приёмами и манерами жандармского сыщика». Вот такой человек в начале мая принимал командование над губернаторским домом, и в его руках оказались царские дети и приближённые.

В сопровождении Кобылинского Радионов совершил обход дома начиная с караульных помещений. Затем поднялся на второй этаж, где столкнулся с Нагорным, который выходил из спальни цесаревича.

– Так, начнём с пацанёнка-наследника, – гадко обрадовался Радионов.

Нагорный навис над ним всей своей громадой:

– Тише ты, спит парень. Болен он.

– Я чрезвычайный комиссар! – возмутился тот.

– Тут комиссаров – как навоза в стойле. И все с особыми полномочиями. Я тебе как пролетарий повторяю: спит он. Тише себя веди, а то я тебе свет марксизма в глазах потушу, – грозно пообещал матрос.

Радионов злобно, но уже заметно тише напомнил:

– А я ведь могу тебя и к стенке поставить. Вот тут, под окнами, за неуважение к представителям советской власти.

– Я тебя сильно уважаю, но буду ещё больше уважать, если ты просто будешь чуточку потише. Он трое суток от болей не спал. И мы с ним… Трудно тебе?

– Ладно, показывайте, – смилостивился комиссар.

Заглянул в комнату. Долго смотрел на спящего Алексея, словно хотел понять, цесаревич он или нет? Что делает этого мальчика наследником престола самой большой страны? Затем кивнул Кобылинскому: пойдём. В зале он спросил полковника:

– Как скоро он поправится? Надо перевозить их.

– Думаю, дней десять ещё понадобится.

– Хорошо. А девицы здоровы?

– Да, слава Богу.

Вошёл Татищев. Радионов смерил его взглядом:

– Кто такой?

Татищев смотрел на него с доброжелательной улыбкой. Кобылинский представил его:

– Илья Леонидович Татищев. Александра Фёдоровна попросила его заботиться о детях.

– Нянька, что ли? – переспросил Радионов.

– Генерал-майор, дипломат… – смутился Евгений Степанович.

– Комиссар прав. Нянька, – попросту согласился Илья Леонидович.

Радионов удовлетворённо хмыкнул. Пошёл было потом оглянулся:

– На войне-то был, генерал?

– Никак нет. При дворе отсиделся. Прямо как чувствовал, что война империалистическая.

Кобылинский едва сдержал улыбку и последовал за довольным Радионовым.

– Вот ведь, при царском режиме генеральские звания раздавали за поклоны, а не за победы… – походя заявил комиссар.

– Генерал Татищев был специальным представителем при кайзере Вильгельме… – сообщил полковник.

– Так он ещё и врагу служил? Говорили же, все они родственнички…

Кобылинский прикусил губу, сожалея о сказанном.

Так или иначе, ждать обходительного обращения от нового комиссара не приходилось.

* * *

После того, как Николай Александрович отказался от плана побега, предложенного Арсением, Орлов долго не мог прийти в себя. Он не знал, как и чем теперь держать людей, которые готовы были рисковать своей жизнью ради спасения семьи. Даже предложение провести операцию в два этапа: сначала вывезти семью, затем остальных, было отвергнуто, поскольку император справедливо полагал, что после побега семьи остальные станут не просто заложниками, а будут подвергнуты пыткам. Или их просто расстреляют. «Я не хочу слышать эхо этих выстрелов до конца жизни», – сказал он. При этом и государь, и Александра Фёдоровна в душе надеялись, что придут сколько-нибудь значительные военные части и освободят их всех. Орлову сложно было через посредника-священника объяснить им, что, если и есть сегодня в России такие части, то они немногочисленны, а до Урала и Сибири им ещё надо дойти.

Теперь Орлов часто бывал на тобольском рынке, где пытался застать Татищева, Нагорного и Седнёва, которые ходили туда за продуктами. Раньше он избегал излишних появлений «в свете», теперь такая необходимость стала насущной.

Первого мая никто из обитателей губернаторского дома и дома напротив не решился выйти на улицу, где под самыми окнами Дома свободы проходили демонстрации. Но днём позже Орлову удалось застать на рынке Илью Леонидовича и Нагорного.

С папиросой во рту, развязной походкой Арсений подошёл к ним и попросил седого генерала:

– Илья Леонидович, прикурить не дадите?

Татищев не курил, поэтому беспомощно оглянулся на Нагорного. Тот достал спички. Орлов прикурил, осматриваясь по сторонам.

– Арсений Андреевич… Как вы здесь? – не удержался Татищев.

– Илья Леонидович, вы же кадровый разведчик, к чему эти вопросы? Когда повезут детей и остальных? – вопросом ответил Арсений.

Нагорный прикрывал их от лишних глаз своей мощной фигурой.

– Как только поправится Алексей Николаевич. Думаю, что в Екатеринбурге со всеми нами покончат… – грустно ответил генерал.

– Вы так спокойно об этом говорите?

– Я и государю сказал. К смерти ведь невозможно приготовиться… Даже если покаешься и причастишься, всё равно она будет не вовремя, – улыбнулся Татищев, будто извиняясь.

– У нас не хватает людей. Таких, как вы, Илья Леонидович. Их… я понял… всегда не хватает, – признался Орлов.

– Благодарю вас, Арсений Андреевич. Подскажу вам только, что академию Генерального штаба большей частью отправили в Екатеринбург. Об этом даже газеты писали. Троцкий так решил. Им не хватает профессиональных кадровых военных.

– Я давно это знаю… Я уже вёл переговоры с офицерами…

– Возможно, кто-то из надёжных офицеров там остался, – предположил Илья Леонидович. – Найдите Сидорова… И… сербы вам в помощь. Они не предадут. Но моя интуиция мне подсказывает, что всё это тщетно. Я передам вам через Аксюту, когда и как нас будут вывозить.

– Вы знаете про Аксюту? – удивился Орлов. – Мне казалось, что он прекрасно играет роль интенданта при отряде.

– Он прекрасно играет, но… уж простите… мой профессиональный взгляд ещё не замылился. Как их охраняют в Екатеринбурге?

– Латыши, венгры, чекисты… жёсткая дисциплина, выверенные посты… двойное кольцо, – доложил Арсений.

– Так я и думал, – вздохнул Татищев. – Николай Александрович не желает отказываться от своей благородной позиции, которая может стоить ему жизни. И не только ему… Когда я с ним прощался, я увидел в его глазах глубокую грусть. Он понимает неизбежность предстоящей гибели и готов принести эту жертву.

– Мне кажется, я видел это в его глазах с первой встречи с ним, – добавил Арсений.

Нагорный, заметив патруль красноармейцев, предупредил:

– Патруль, лучше разойтись. А почём, мать, у тебя рыба? – громко спросил он у торговки, на прилавке которой поленницей торчали замороженные хвосты.

– Благодарю вас, Илья Леонидович, – склонил голову Орлов, прощаясь.

– Храни вас Бог, Арсений Андреевич, – генерал поднял руку, чтобы перекрестить ротмистра, но не решился, потому что патруль уже смотрел в их сторону.

Татищев сделал вид, что они случайно столкнулись с Орловым. А тот уже покупал папиросы у мужичка с заискивающей улыбкой, похожего на приказчика.

* * *

3 мая 1918 года в Уралсовете встретились Голощёкин и Юровский.

– Центр отправил нам ещё романовского отребья… всех этих великих князей, так сказать, принцев крови… – почти пожаловался товарищ Филипп.

– Такая концентрация Романовых в городе не к добру, – угрюмо констатировал Юровский.

– Тоже мне, нашли контрреволюционеров. А они-то старались – писали Керенскому верноподданические письма… – Голощёкин выдавил на лицо кривую ухмылку.

– Ладно хоть у Урицкого в Петропавловке место для остальных нашлось… А этих надо по возможности куда-то отправить. Хватит с нас Николая. За Гермогена, кстати, заплатили залог. Вся паства в Тобольске и Тюмени собирала. Брат его и ещё парочка каких-то попиков приезжали.

– И что?

– Деньги мы по акту приняли, – продолжал ухмыляться Голощёкин, – а их на выходе арестовали. Гермогена, как и договаривались, будем отправлять обратно в Тюмень, к Хохрякову. Пусть сам с этим черносотенцем разбирается. А нам бы с этими князьями распутаться…

– В Алапаевске наши люди, Кабанова с ними отправь и комиссаров, – предложил Юровский.

Голощёкин задумчиво процедил сквозь зубы:

– Надо тщательно проверить каждого, всё подготовить. А то Свердлов сообщил, что за младшенького Палея, что стишки пишет, у Ленина просителей много. Писатели…

– Пусть Белобородов свяжется с Пермью и Алапаевском.

– Несостоявшийся царь Мишка гуляет по Перми, как пан какой. С этим своим Джонсоном. Телеграф пришёл, что его жёнушка испросила себе свидание с ним и возможность приехать в Пермь. Так что пока придержите коней. Может, и по ней будет решение.

Юровский кивнул, направился к выходу. Остановился в дверях:

– А что там под Петроградом? Маннергейм этот в Выборге?

– Будешь смеяться, но бывший царский генерал вошёл в Выборг с лозунгом «Стреляй русских».

Юровский ухмыльнулся, шагнул за порог.