2

В штабе полковника Дроздовского принимали решение о дальнейшем движении бригады. До соединения с Добровольческой армией оставалось совсем немного. Помимо самого Дроздовского на совещании присутствовали его друг и заместитель полковник Жебрак, его помощник Войналович, начальник разведки ротмистр Бологовский, подполковник Руммель, капитан-артиллерист Нилов, Дмитрий Малама и другие.

– Господа офицеры, я собрал вас, чтобы сообщить, что наш противник… – несколько грустно начал Дроздовский, – что немцы дают нам возможность выйти в полном составе с вооружением на соединение с Добровольческой армией, которой сейчас командует генерал Деникин. Они уже начали мобилизацию, что позволит увеличить её численность, но, несомненно, приведёт к размыванию офицерского состава. У кого-то есть возражения или предложения по нашим дальнейшим действиям?

Все сосредоточенно молчали. Каждый офицер понимал, что переживает в душе Михаил Гордеевич, заключая сделку с врагом. Но другой возможности пройти через оккупированные территории с оружием, артиллерией и бронемашинами у бригады не было. Дроздовский сквозь линзы очков внимательно всматривался в лицо каждого. Он был одним из немногих, кто открыто не принял событий февраля прошлого года и не скрывал своих монархических убеждений. Потому и тянулись к нему те, кому претила измена присяге. И каждый в его штабе понимал, что, вливаясь в Добровольческую армию Деникина, им придётся если не поступиться своими взглядами, то хотя бы смириться с республиканскими убеждениями многих других, хотя, по большому счёту, добровольцы сами не представляли собой единого целого. К тому же боевые части размывались принудительным призывом.

На вынужденную сделку с немцами были согласны все.

– Немцы в любом случае поддерживают именно нас в столкновениях с войсками Центральной Рады или какими-нибудь повстанцами-националистами, – напомнил Жебрак. – Они уважают регулярную армию… Уважают нас.

– А мы их уважаем, но ненавидим, – иронично заметил полковник Невадовский.

На лицах офицеров появились улыбки.

Вопрос себе позволил только Малама:

– Простите, Михаил Гордеевич, что-нибудь известно о судьбе семьи императора?

Все вздрогнули. Но Дроздовский посмотрел на Маламу внимательно, протёр очки платком, нацепил на переносицу и снова посмотрел на молодого офицера. Потом вдруг предложил всем уйти. Всем, кроме Маламы.

– Все свободны, господа офицеры. Малама, останьтесь.

Все, кроме Жебрака и Маламы, вышли.

– Дмитрий Яковлевич, – обратился к Маламе Дроздовский, – теперь мы можем вам сказать, что в наших частях действует монархическая организация, и никакой другой цели, кроме восстановления на троне данного нам Богом царя, мы не ставим, – он бросил взгляд на Жебрака. – Михаил Антонович введёт вас в курс дела.

Малама кивнул, но в глазах его оставались безысходность и грусть. Дроздовский заметил это и спросил строго бодрящим подчинённого голосом:

– Что-то не так, ротмистр?

– Боюсь, что мы опоздаем, мы все опоздаем, – честно ответил Дмитрий.

Дроздовский снова, теперь уже нервно, протёр очки:

– Дмитрий Яковлевич… У нас есть данные, что в Сибири действуют несколько офицерских групп, которые должны провести операцию по освобождению семьи Романовых…

– Простите, Михаил Гордеевич, но… я насмотрелся на то, во что революции превратили нашу армию и, к сожалению, русское офицерство. Большинство пошло воевать не за веру, царя и отечество, они проснулись только тогда, когда дело коснулось их собственных жизней, семей и привилегий.

– Вы правы, поручик, – включился Жебрак, – но именно потому даже в наших проверенных частях монархическая организация носит тайный характер. Кто-то прозвал её «белые дрозды». Вы готовы стать её не только боевой, но и командной единицей?

Малама встал:

– Так точно!

– Мы в вас и не сомневались… – кивнул ему Михаил Антонович.

Дроздовский облегчённо вздохнул, подошёл к карте, где был обозначен путь последнего перехода.

– Мы прошли с боями больше тысячи двухсот вёрст, к нам присоединялись только небольшие отряды в Мелитополе, Бердянске, Таганроге. Вот только отряд Михаила Антоновича можно назвать серьёзной силой… И мы будем идти не только на соединение с Добровольческой армией, но и дальше. Если понадобится – в Сибирь…

* * *

Поздним вечером 28 апреля 1918 года поезд Яковлева замер на станции Любинской, в 54-х километрах от Омска.

Яковлев выпрыгнул из вагона, за ним – его помощник Гузаков и Авдеев. Красноармейцы рассыпались вдоль полотна и по откосам. Окна купе пленников были плотно занавешены.

Яковлев скомандовал Гузакову:

– Позови машиниста.

Тот направился в сторону паровоза.

– Ну что, добегался, Василий Васильевич? Перекрыли тебе дорогу уральцы? А может, ты и не Василий Васильевич вовсе?.. – ехидничал пьяный Авдеев.

Яковлев бросил на него нервный взгляд:

– Главное, чтобы ты, Александр Дмитриевич, оставался Александром Дмитриевичем, и желательно трезвым.

– Ну-ну… – хмыкнул Авдеев, который так и не смог определить своего отношения к московскому комиссару.

Гузаков привёл встревоженного машиниста, который остановил поезд, рассмотрев впереди направленную на него артиллерийскую батарею.

– Отцепляй один вагон, идём на Омск, – скомандовал ему Яковлев. – Меня там Косарев ждёт. Давай только быстро, очень быстро. Нас пропустят.

– День ото дня не легче… – только и сказал машинист, развернулся и побежал к паровозу.

– Останешься за старшего, – Яковлев строго глянул на Гузакова, – за пленников головой отвечаешь. Со мной пять бойцов отправь. За этим – глаз да глаз, – кивнул на беззаботного Авдеева, курившего в сторонке.

– Понял, Василий Васильевич.

– Давай… – и Яковлев побежал в сторону паровоза.

* * *

Тем же вечером в кабинете Белобородова собрались члены Уралсовета и чекисты.

– Яковлева мы объявили изменником, – сообщил товарищам Белобородов. – Всем разослали телеграф. Поезд преследуют два отряда. Омичи выставили заграждение. Дальше Любинской он не пройдёт. В Омске его арестуют.

– Расстрелять его там же. Явно к белым целил, – тут же определил Ермаков.

Юровский с ухмылкой поглядел на Ермакова.

– Расстрелять успеем, Пётр Захарович. Будет приказ от Свердлова, лично тебе и поручим, – остудил его пыл Голощёкин.

– Да чего их спрашивать? Мы тут сами власть, – недовольно пробурчал Ермаков.

– Пётр Захарович, анархия нам не нужна, – напомнил Никулин.

– Меня-то зачем позвали? Я караульное готовлю… – Юровский был недоволен, что его оторвали от подготовки дома.

– Думаю, всем надо готовиться к встрече груза, – заметил ему Голощёкин.

– Вокзал – ваше дело. Моё дело – дом, – отрезал Юровский.

– Это наше общее дело, – Белобородов для вящей важности даже встал.

– И чего этот поезд туда-сюда гоняют? – не унимался Ермаков.

Голощёкин, Белобородов и Юровский обменялись взглядами. Похоже, их устраивал именно вариант понимания недалёкого Ермакова.

– Вот и мы о том… Чего их в Москву везти, довезём ли? У нас вон Лукоянов днём и ночью по городу офицеров Генерального штаба гоняет.

– Не много ли он народу-то положил? – усомнился Белобородов. – Говорят, его уже родимчик бьёт от усердия. Интеллигент всё же природный.

– Фёдору Николаевичу виднее, а его нервное состояние – это ответ на контрреволюционные проявления. Он и сейчас вот заложников расстреливает, – заступился за чекиста Голощёкин, – а мы будем делать свою работу.

– Так мы пойдём, товарищ Филипп? Чего ещё заседать. Будет связь с Омском – соберёмся, – Юровский нервничал, в доме Ипатьева у него было ещё много работы.

– Да, действуйте, товарищи… – наконец разрешил Голощёкин.

Все вышли. Белобородов остался один. Из соседнего кабинетика к нему вышел Альтшиллер.

– На вокзале ты встречать будешь, Александр Григорьевич? – спросил он.

– Я. У тебя всё готово?

– Теперь за червонец и буханку хлеба можно революцию устроить, – ухмыльнулся Альтшиллер.

Белобородов задумчиво покусывал губы, поглядывал на часы.

– С мандатом всё в порядке? А то Лукоянов заметёт, оглянуться не успеем – к стенке поставит, – спросил он Альтшиллера.

– Мандат надёжный, – успокоил тот. – А Николай Фёдорович отчаянно у вас работает. Вся контра по норам.

– Надолго ли?.. – усомнился Белобородов.

– Вы, как сказал товарищ Филипп, делайте свою работу, об остальном не переживайте, – успокоил Александра Григорьевича Альтшиллер. – А я немного поработаю на вокзале. Надо подготовить народ к встрече венценосцев, – он ехидно улыбнулся.

– Не перегните. Свердлов сказал Филиппу, чтоб всё по закону. Хотя бы формально.

Альтшиллер промолчал, и из этого молчания Белобородов мог сделать только два вывода: либо тайного посланца мало интересует мнение председателя ВЦИКа, либо он посвящён в тайны, к которым Белобородову доступа нет и вряд ли когда-то будет. Впрочем, единственное, что смущало Александра Григорьевича в госте, так это его непролетарский вид и манеры.

* * *

Ночью 29 апреля 1918 года в кабинет председателя Омского совета Владимира Михайловича Косарева шумно вошёл комиссар Яковлев с двумя бойцами своей охраны. Косарев буквально бросился к нему с объятиями:

– Костя!

Но тот приложил палец к губам и представился согласно документам:

– Чрезвычайный комиссар с особыми полномочиями от Совнаркома и ВЦИКа Василий Васильевич Яковлев.

Косарев на миг замер. Улыбнулся:

– Ну, проходи, Василий Васильевич. Чаю или чего покрепче?

– Чаю, но покрепче. Не спал двое суток… Вот письмо от Свердлова, – он вручил Косареву конверт.

– Бойцов-то отпусти, никто тут тебя не тронет, – кивнул Косарев на солдат, которые мялись у входа.

– То-то вы пушек на перрон понаставили, будто армию остановить хотите, – напомнил ему Яковлев.

– Так это же против тебя, контрреволюционера. Уралсовет тебя, видишь, как выставил. Это тебе не на Капри с Горьким беседовать.

Яковлев повернулся к охране, кивнул, и те ретировались за дверь. Только тогда друзья обнялись.

– Костя! Рад тебе очень! Последний раз ещё до твоей эмиграции тебя видел, – вспомнил Косарев.

– А тебя, Володя, в Сибирь-то давно сослали?

– Ну, лично товарищ Свердлов просил. У него вдоль Транссиба везде свои люди. У Ленина здесь такого влияния нет, как у Свердлова. Кстати, телеграф тебя ждёт.

– За ним и приехал, – посерьёзнел Яковлев.

– Вот, он сообщает, чтобы ты передал багаж Уралсовету, – протянул телеграфную ленту Косарев. – Не понимаю только, зачем тебя гоняют туда-сюда? Игра какая-то хитрая, что ли?

– Так надо, – сухо ответил Яковлев, перебирая телеграфную ленту.

– Они же тебя в измене обвинили…

Яковлев снова повторил:

– Так надо, Володя.

– Ладно-ладно, молчу.

В это время боец Косарева принёс на подносе чай и какую-то снедь.

– Садись, надо подкрепиться, – пригласил Косарев. – Значит, в Екатеринбург сам их повезёшь?

– Сам. Так мне спокойнее. Пошли своих, чтобы с отрядом уральцев договорились. Незачем им за мною бегать. И мне надо телеграфировать Свердлову.

– Ночь же! – вопросительно вскинул брови Косарев.

– Мы так с ним и договаривались, – пояснил Яковлев.

– Давай чайку, а там хоть до утра переписывайся.

* * *

Александра Фёдоровна проснулась раньше супруга. Тревожно посмотрела на плывущий за окном хоть и по-утреннему солнечный, но унылый пейзаж. Когда Николай Александрович проснулся, он тоже сразу приник к окну.

– Похоже, мы так и не доехали до Омска. Движемся в обратную сторону, – констатировал император.

– Последняя неделя Великого поста… Посмотри, какая прекрасная погода. Всё просыпается… – попыталась радоваться малому царица.

Император хотел было что-то сказать, но стук в дверь купе его остановил.

– Да-да… – откликнулся Николай Александрович.

Дверь открылась, на пороге стоял усталый, с покрасневшими от недосыпа глазами Яковлев.

– Доброе утро, – сказал он.

– Доброе утро, – одновременно ответила царская чета.

– Николай Александрович, скоро будет остановка. Дольше, чем обычно. Можно будет после завтрака прогуляться. Не составите мне компанию? – неожиданно предложил Яковлев.

Николай, не раздумывая, ответил:

– Да, конечно, с удовольствием, Василий Васильевич. Вы хотите поговорить со мной?

Александра Фёдоровна тревожно взглянула на Яковлева. Тот с улыбкой кивнул и закрыл дверь.

– Интересно, о чём он хочет с тобой говорить?

– Мне кажется, я догадываюсь… – ответил Николай Александрович. – Надо успеть выпить чаю.

* * *

Буквально через полчаса поезд замер на каком-то из перегонов Транссиба. Невзрачном и неприметном. Солдаты Яковлева рассыпались вдоль путей, потом на прогулку вывели охраняемых.

Александра Фёдоровна, Мария, князь Долгоруков, Боткин, Анна Демидова – все с удовольствием вдыхали свежий апрельский воздух, неспешно прогуливались вдоль путей. Красноармейцы и солдаты отряда особого назначения курили, добавляя к весеннему воздуху сладковато-горький запах махры, дежурно наблюдали за пленниками. Немного в стороне от других стоял

Николай Ильин. Он заметил, что Николай Александрович и Яковлев уходили всё дальше в поле, а за ними чуть поодаль шли Гузаков и красноармеец из охраны Яковлева.

– Николай Александрович, я уполномочен переговорить с вами, – начал Яковлев.

– Слушаю вас, Василий Васильевич. Я понял, что вы не хотели, чтобы кто-то нас слышал, – внешне император казался спокойным и даже беззаботным. Похоже, сама возможность прогулки волновала его больше, чем разговор, пусть даже и судьбоносный.

– Да, вы правы. Как вы заметили, мы теперь едем обратно на запад. Но пункт назначения будет зависеть от вашего решения. После я уже ничего не смогу сделать, – предупредил Яковлев.

Император промолчал, он ждал главного. Яковлев же старался подобрать правильные слова.

– Нам точно известно, что несколько групп задумывают планы по вашему освобождению, но… все прекрасно понимают, что семью вы не оставите, а теперь она разделена. И надо сказать честно, ваши родственники за границей особого интереса к этому не проявляют. Они преследуют свои корыстные цели… – Яковлев замолчал.

– Другого от них я и не ожидал. Вся русская история учит, что наши союзники и наши враги суть одно и то же, – император остановился, всматриваясь в ближайший лесок, словно там могла быть засада его зарубежных родственников.

– Но я хотел поговорить с вами о возможности облегчить вашу участь…

Николай Александрович грустно посмотрел на собеседника.

– Кого я должен предать? – прямо просил он.

Яковлев понимающе кивнул:

– Так я и думал. Полагаю, говорить с вами о принятии каких-то условий Вильгельма бессмысленно…

– Совершенно верно. Впрочем, и условия Георга я бы не принял. Кроме того, мои дети остались бы заложниками, ведь так?

– Полагаю, этот вопрос мы решили бы. А сейчас двинулись бы в сторону Уфы. Детей потом бы к вам привезли. Даже вместе с Боткиным.

– Вы сами в это верите? – спокойно, но очень грустно спросил государь.

Яковлев остановился, поймав себя на мысли, что сам он в это не верит. Поэтому не ответил.

– Почему вы решились на отречение? – в свою очередь задал прямой вопрос Яковлев.

– Что бы я сейчас ни ответил, меня назовут глупым или слабым. Вы это прекрасно знаете. Я хотел избежать большой крови, но получилось всё наоборот. Мог ли я знать в тот момент, когда меня окружали иуды, что так всё обернётся? Когда генералы, забывшие о присяге, о клятве, и так называемый высший свет чуть ли не заклинали меня, что отречение необходимо для спасения России… Кого они спасли? Спасутся ли сами? Самое страшное даже не моя участь… Страшно, что последует смута, а потом предательство укоренится, станет нормой. Керенский вот уже бежал… Страшно, что всякая новая власть будет топтать предшествующую, – Николай снова остановился. – Может быть, всё же скажете, куда вы меня везёте?

Остановился и Яковлев, опустил глаза, буркнул:

– В Екатеринбург.

Николай посмотрел в небо:

– Плохо. Для меня это очень плохо. Этот город меня ненавидит. И вы привезёте туда остальных?

– Не знаю, Николай Александрович. Не я решаю… Но если б вы согласились… Хотя о чём я?.. Вы уже ответили. Знаете, ваша семья произвела на меня огромное впечатление…

– Странно, в последнее время мне говорят об этом многие, – с грустью признал император, – даже враги. Но мы жили так всегда. Вам, наверное, хочется спросить меня, чувствую ли я себя виноватым? – Николай пристально посмотрел на Яковлева. – Так вот, знайте: чувствую. Как и всегда чувствовал себя ответственным за всё, что происходит в России. А мучает меня другой вопрос – будут ли чувствовать это те, кто придёт потом? Будут ли они ощущать свою ответственность перед Богом?

Теперь уже Яковлев стал грустно смотреть в небо.

– Скажите, Василий Васильевич, а у вас есть чувство абсолютной правоты?

Яковлев заметно вздрогнул. Посмотрел императору прямо в глаза:

– Вам я отвечу, Николай Александрович. Нет у меня такого чувства. Такое чувство… полагаю… должно быть у человека, который жертвует собой ради других, умирает, защищая родную землю или святыню… Не знаю… Есть ли вообще абсолютная правота?

Николай покивал, прикрыв глаза.

– В этом всегда была трагедия нашего народа. Мы забываем о главном – что наша природа повреждена первородным грехом, который многие и понимают-то неправильно. Поэтому строительство рая на земле, идеально справедливого общества, невозможно. Сегодня это общество, объявленное обществом равных людей, но завтра непременно, так или иначе, будет выстроена иерархия. Кто-то захочет большего, чем остальные, – денег, власти, почёта… И разве можно построить рай без Бога? Неважно, верите вы или нет, – вздохнул, снова посмотрел в небо. – Пойдёмте, нас уже, наверное, потеряли, – он направился к поезду. Яковлев неспешно последовал за ним. – Я понимаю, что вашим вождям очень хочется меня публично судить, – продолжил Николай Александрович, когда комиссар догнал его, – только вряд ли это получится, по многим причинам. Думаю, что судить они будут друг друга. Вы сами-то не боитесь, Василий Васильевич?

Яковлев промолчал. Они подошли к поезду.

– Значит, предложение Вильгельма?.. – снова спросил Яковлев.

– Нет…

Комиссар вдруг совсем по-другому увидел человека, которого ещё недавно считал причиной всех бед в России. И его собственная миссия перестала быть для него почётной. Теперь он даже не знал, как её определить. Последнюю свою задачу он видел в доставке пленников в Екатеринбург живыми.

У вагона Николая Александровича с заметным нетерпением поджидали Александра Фёдоровна, Боткин и Долгоруков. Мария же общалась с солдатами.

– О чём он с тобой разговаривал? – прямо спросила царица.

Николай же ответил довольно странно:

– О преданности и предательстве. О сделке с совестью…

– И что?

– Если сделка возможна, значит, совести уже нет. И расхожее слово «компромисс» в этом случае не более, чем самоуспокоение…

– Он предлагал тебе сделку? Покинуть Россию? Уехать в Крым? – с какой-то наивной надеждой вопрошала Александра Фёдоровна.

Николай сжал в своей ладони руку супруги, ответил:

– Он заранее знал мой ответ…