Глава одиннадцатая

1

Самовольство Заславского хоть и тревожило Павла Даниловича Хохрякова, но он успокаивал себя тем, что в случае чего отвечать будет сам Заславский. Планируя арест Гермогена и его отправку в Екатеринбург, Хохряков тоже проявлял самовольство, но полагал, что это будет расценено как проявление революционной бдительности. Поэтому, быстро перекипев по поводу ухода отряда Заславского и возможной засады на тракте, он переключился на свои задачи.

– Что с Гермогеном? – спросил он помощника.

– Пока его прячут. Но в Вербное воскресенье он точно выйдет на крестный ход.

– Ты едешь с Яковлевым, – объявил Хохряков Авдееву, – но надо отправить кого-то за Заславским. Он точно решил засаду устроить.

– Нету людей. Если только у Дуцмана попросить, – безразлично посоветовал Авдеев.

– Нельзя омичей. Они с уральцами постреляют друг друга, – ответил Хохряков.

Авдеев вдруг просветлел:

– А чего нам волноваться, Павел Данилович? Мы своё дело сделали. Ежели Заславский царя у отряда Яковлева отобьёт, нам что с того? Нам ничего. У нас вон ещё полон дом родственников.

Хохряков задумчиво опустился на стул. Он и сам об этом думал пару минут назад. Прищурившись, похвалил Авдеева:

– Вот ты, когда не пьёшь, хорошие мысли высказываешь.

Авдеев улыбнулся – мол, мы ещё не то можем.

– Но ты не расслабляйся. За Яковлевым глаз да глаз нужен.

* * *

В доме, где жили Долгоруков, Татищев и Боткины, поздним вечером перед отъездом было суетно. Доктор Боткин собирался, Глеб уныло сидел на стуле у окна, Татьяна складывала отцу рубашки и всяческие нужные, по её мнению, мелочи. Но в результате доктор взял с собой только саквояж.

– Папа, я тоже хочу ехать. Я должна разделить с ними все тяготы, – вдруг сказала она.

– Кому ты должна, Танюша? – замер доктор.

Евгений Сергеевич и Татьяна остановились, встретились взглядами. Суета вдруг потеряла значение.

– Ты разве не видишь в этом Промысл Божий? – удивилась непониманию отца Татьяна.

– Мы этого не знаем. Не дано это нам, грешным. Зато знаем другое – у тебя здесь муж. Теперь ты должна быть с ним. И… – Боткин выдержал паузу, подбирая слова: – Что бы ни случилось, должен быть тот, кто поведает миру об этой трагедии. Понимаешь?

– Ты не веришь, что им смогут помочь? – задала Татьяна главный вопрос.

– Мне кажется, я понимаю, что происходит с Россией. Если б это была просто социальная революция… Но это не так… У меня такое чувство, что на авансцену вот-вот выйдет сам антихрист… Поэтому прошу тебя, просто умоляю – постарайся выжить… Жертв будет ещё много… – он подошёл к дочери, нежно поправил ей прядь волос на лбу, а она прижалась к его груди.

Глеб всё так же сидел на стуле у окна с отстранённым взглядом. Потом вдруг произнёс:

– Ну и где тогда ваш Бог?

Евгений Сергеевич и Татьяна с тревогой повернулись к нему. Но более он ничего не сказал. Отец расценил его слова как очередной всплеск юношеского максимализма, однако у Глеба давно уже произошёл внутренний надлом: оборвалось, рассыпалось в прах что-то главное, базовое, на чём, собственно, и стоит человек. Глеб утратил веру… Бог не хотел подстраиваться под представления Глеба о жизни, и тот решил, что это веское основание, чтобы отказаться от Него. Глеб сможет сам себе придумать бога или, лучше того, богиню. Но это будет много позже, в Америке…

* * *

Тем же вечером Матрона Соловьёва-Распутина усердно молилась в красном углу. Хлопнула дверь. Вошёл Борис. Матрона, не поворачиваясь к нему, спросила:

– Ты поедешь за ними?

– Нет. Я должен оставаться здесь. И почти все дети остаются здесь. Только Мария едет с родителями.

– Значит, ты и не собирался их освобождать? – Матрона не ждала ответа, вопрос был риторический.

– Мара! Не будь дурой! – вспылил Соловьёв. – Я хотя бы облегчал их участь! А теперь их ещё и разделили!

Матрона встала, повернулась к мужу, посмотрела на него отстранённым взглядом, отошла к окну:

– Папочка снился, – сказала она, – уезжать нам надо…

Соловьёв подошёл сзади, взял её за плечи:

– Потерпи немного. Скоро уедем.

Матрона, уже давно жившая по принципу «будь что будет», только вздохнула. От матери и сестры Вари из Покровского давно не было никаких вестей, да и не могло быть. Как и от брата Дмитрия. Притихли Распутины. Вот и получалось, что идти ей за Борисом, а там – будь что будет.

Об одном часто жалела Матрона, что не выкупила ни одного портрета отца из писанных датской художницей Теодорой Краруп, и прежде всего тот, который она закончила за четыре дня до убийства Георгия Ефимовича. Теодора считала Распутина добрым и глубоко верующим человеком, а Распутин, в свою очередь, восхищался её талантом и преданностью творчеству.

Больше всего нравился Матроне портрет отца 1914 года – в серых глазах его затаилась какая-то беспросветная грусть и вселенская печаль, отразилось и русское небо… Таким Матрона и увидела его в последнем сне, когда он велел ей держаться Бориса, хоть тому и нельзя верить…

– Уедем… – повторила за мужем Матрона.

* * *

Альтшиллер в кабинете Свердлова чувствовал себя если и не как дома, то вполне спокойно и расслабленно. Он сидел, развалившись в кожаном кресле, Свердлов же, напротив, был собран и сосредоточен.

– Так что мне передать? – спросил Альтшиллер, запивая коньяк цикорием вместо кофе.

– Что всё хорошо. Всё идёт по плану. Более того, мне удалось разделить семью на две группы. Так что теперь те, кто намеревается их освободить, столкнутся с большими сложностями, можно даже сказать, с непреодолимыми обстоятельствами. Вы же понимаете, что эти благородные господа не решатся отделить детей от родителей. Да и сам Николай на это никогда не пойдёт. Кроме того, уральские отряды создадут там картину революционной анархии. Этим занимаются очень надёжные люди. А вот вам было бы неплохо создать соответствующую обстановку в Екатеринбурге, хотя там и так накала хватает, – Свердлов разве что не потирал руки, но в глазах его мерцал колкий холод.

Альтшиллер, слегка зевнув, согласился:

– Почему нет? Там нынешний комиссар вокзала мой старый товарищ и должник.

– Замечательно.

– А что Ленин и Троцкий? – взглянул на товарища Альтшиллер.

– Им не до Романовых. За это я ручаюсь. Более того, именно мне поручено Совнаркомом решение этого вопроса.

– Ну тогда я поеду в Екатеринбург, – окончательно решил Альтшиллер. – Документы хорошие дадите?

Свердлов, осмотрев загранпаспорта, которые, по всей видимости, доставил ему Альтшиллер, улыбнулся:

– Да какие угодно. Не хуже тех, что вы привезли мне, – встал и запер паспорта в сейф.

Альтшиллер неспешно поднялся:

– Ну и прекрасно. Пойду, у меня ещё письмо для Лейбы от его отца… Похоже, отец весьма недоволен своим отпрыском, – ехидно улыбнулся он.

– Привет Льву, – махнул рукой Яков Михайлович, – он целиком отдаёт себя созданию новой армии. Правда, – Свердлов поморщился, – у него идея использовать старые офицерские кадры. По мне, так всех надо к стенке.

Альтшиллер пожал плечами, ему было всё равно. Уже от двери он спросил:

– А остальные?

– Часть отправлена на Урал, остальных перевезём в ближайшее время. Михаил со своим секретарём в Перми. Старуха-императрица и её дочери в Крыму. Пока так…

Альтшиллер удовлетворённо кивнул.

* * *

Выходя ежедневно на пермские улицы, Михаил Александрович и Николай Николаевич обычно шли в сторону Камы. Иногда поворачивали к храму Рождества Богородицы, где Михаил заказывал молебны. Во время этих прогулок внимательный Джонсон постоянно замечал за ними слежку. Время от времени это выводило его из себя. В отличие от своего друга он ни на минуту не верил, что новая власть позволит великому князю и наследнику престола проживать в России в качестве обычного гражданина.

– Может, нам попробовать бежать, пока мы почти на свободе? – не удержался Николай, когда они переходили Покровскую.

Михаил ответил, не раздумывая:

– Мне приходила эта мысль. Но, Коля, ты же прекрасно понимаешь, если нам удастся бежать, то в Петроград сразу же сообщат, и там арестуют Наташу и Георгия. И дочь приёмную, Тату, найдут, где бы она ни была. А самое главное, Ники и его семья станут заложниками. И что будет с мамой в Крыму? Да и Наталье обещали разрешение на поездку к нам в Пермь…

Джонсону оставалось только вздохнуть – Михаил был прав. Но чуткий секретарь буквально кожей чувствовал, что дни их эфемерного покоя сочтены.

– Где-то рядом казаки Дутова… – зачем-то напомнил Николай.

– И что? – иронично улыбнулся Михаил Александрович. – Александр Ильич Дутов давно уже изменил присяге. Он республиканец и сторонник Временного правительства.

– Но ты отрёкся в пользу Учредительного собрания! – напомнил Джонсон.

– Это не индульгенция, как оказалось, – в свою очередь напомнил великий князь.

– Но это хоть какая-то возможность…

– Поверь, – Михаил остановился, взял друга за плечи, – поверь, такие, как Дутов, плохо кончат. И те, кто с ним, и те, кто против него.

– Почему? – не понял Николай.

– Потому что Иуда повесился, – ответил Михаил и перекрестился на купола церкви Рождества Богородицы.

– И что же? Сидеть и ждать своей участи? – не унимался Николай.

– Смотри, какая весна наступает! Пойдём в храм, сегодня Неделя Ваий…

* * *

28 апреля 1918 года, в Вербное воскресенье, Владыка Гермоген, несмотря на угрозы, всё же возглавил крестный ход вокруг Софийского собора в Тобольске. Из окон Дома свободы за шествием следили оставшиеся там Ольга, Татьяна, Анастасия, Алексей, Гиббс, Жильяр, Татищев, Нагорный, Трупп и Седнёв, а также Александра Теглева, няня всех детей августейшей семьи.

Торжественно и гулко летел в светлое небо колокольный звон. Вербы, свечи, хоругви… И вслед за колокольным звоном поднималось к куполам общее пение: «На престоле на Небеси, на жребяти на земли носимый, Христе Боже, Ангелов хваление и детей воспевание приял еси, зовущих Ти: благословен еси, грядый Адама воззвати».

За крестным ходом пристально следили помощник Хохрякова и несколько красноармейцев. Командир их отряда уже в который раз нетерпеливо спрашивал:

– Ну что, берём его?

– Дурак ты, что ли? – с досадой отвечал помощник. – Тут либо тебя на твой же штык насадят, либо бунт на весь город будет. Видишь, сколько черносотенной сволочи?..

– Да вроде как обычные горожане, – вставил вдруг один из бойцов, но суровые взгляды командиров тут же заставили его замолчать.

Особенно их взбесило, когда Гермоген остановил процессию напротив окон Дома свободы и широким крестным знамением благословил эти окна. После, произнося проповедь, он окончательно расставил все точки над «i», буквально напрашиваясь на арест.

– …И помните, что настали времена многих мучеников, – голос его, летевший над паствой, звучал пророчески и твёрдо. – Смутные времена. Но вряд ли сегодня отыщутся Минин и Пожарский, потому как без покаяния не даёт Бог героев и вождей. А те, что приходят, – от лукавого… Вот и царя от нас увезли на мучение. Молитесь о нём как о мученике. Молитесь и держитесь друг друга, ибо скоро будете малым стадом.

Люди вокруг, печальные и сосредоточенные, ловили каждое слово, женщины со слезами на глазах прижимали к себе детей.

– И обо мне, недостойном пастыре, молитесь, – Гермоген поклонился всем в пояс, после чего все упали перед ним на колени.

– Не оставляй нас, Владыко!

– Будь с нами!

– То не в моей воле. Молитвенно всегда буду с вами, – ответил Гермоген.

Помощник Хохрякова прямо в храме в сердцах сплюнул на пол:

– Ишь, раскудахтался, – повернулся к командиру, – не упустите…

Красноармейцы стояли невдалеке от Софийского собора, наблюдали, как расходятся после службы горожане. Наконец на крыльцо вышли Гермоген, его иподьякон, несколько священников. Их немедленно окружили с двух сторон.

– Гражданин Долганёв, вы арестованы за контрреволюционную деятельность. Следуйте за нами, – объявил помощник Хохрякова.

Несколько мирян и священники попытались было закрыть Владыку от штыков, но тот остановил их порыв жестом поднятой вверх руки. И снова попросил всех:

– Молитесь обо мне.

Сам шагнул к помощнику, какое-то время они смотрели друг другу в глаза. Первым отвёл свой взгляд член совета:

– Вперёд. Шагай, – скомандовал он, но куда-то в сторону.

За всем этим следил из-за угла колокольни Константин Мельник.

– Ах ты ж… – машинально ругнулся он по-орловски.

* * *

Весенний зимник, как это ни парадоксально звучит, представляет собой местами смесь грязи и снега, а в стылых низинах – утоптанный наст с колеями от саней, из которых может не просто выбросить, но и опрокинуть при быстрой езде. Днём он протаивает до промоин, ночью замерзает до скользкой наледи, но пока будет оставаться хоть какая-то возможность использовать его как дорогу, по ней будут ехать, идти, катиться, пока не начнут тонуть в грязи.

Кошевы, сани, тарантасы отряда Яковлева растянулись по талой просеке. Впереди – конники под командой Гузакова, помощника Яковлева, за ними тарантас и санная тачанка с пулемётом. На ней вместе с бойцами Боткин и Долгоруков, который страдал от почечной колики. Следом кошева, в которой ехали Яковлев, Николай, Александра и Мария. Далее сани с будкой. Затем сани, в которых были Татищев, Анна Демидова, Авдеев… Замыкала «поезд» ещё одна тачанка.

На берегу Гузаков вскинул руку – сигнал остановиться. Всмотрелся в полосу серого льда, в противоположный берег, затем дал команду:

– Всем спешиться!

Николай Александрович, заглядывая вперёд, спросил Яковлева:

– Что там?

– Там река. Тонкий лёд. Пойдём пешком, – пояснил комиссар.

Николай подал руку Александре, помогая ей подняться из кошевы. Потом Марии. Он взял их за руки, но Яковлев предупредил:

– Пойдём по одному, впереди – сани и повозки с багажом.

Так и шли, растянувшись в цепь и огибая промоины.

Но одно дело двигаться хоть и по подтаявшему, но всё же зимнику, и совсем другое – нагонять по так называемой целине, когда кони каждым шагом пробивают наст и ранят ноги об его острые края.

Именно так выехали на крутой берег из леса Орлов и Булыгин.

Спешились, рассмотрели внизу на льду царский поезд. Конь Орлова оступился, и всадник вместе с ним чуть не заскользил вниз.

– Ах ты ж, – натянул поводья Арсений, удерживая коня рядом, – ты-то в кого такой хромой?

– Слава Богу, догнали, – сказал Павел, всматриваясь вдаль, считая бойцов Яковлева. – Колю Ильина не вижу…

– Теперь возьмём чуть левее и обгоним, – предложил Орлов.

– По целине?

– А как ещё? Нам надо их обогнать. Недалеко Караульный Яр – очень удобное место для засады. Надо проверить, – Арсений знал, что Булыгин и без того понимает всю сложность предстоявшего им, и решил подбодрить друга. – Напишешь потом стихи, – улыбнулся он.

– Вряд ли, – наморщил лоб Павел, – хорошая муза в такую грязь не полезет. Тут Маяковский нужен…

– Ты видел картину Верещагина «Побеждённые»? – спросил вдруг Орлов.

– Нет? А что?

– Ничего… Отец у меня очень его полотна любил. Они знакомы были.

– Так что на картине?

– Побеждённых отпевают… Словами не сказать, видеть надо.

– И к чему ты это?

– Ни к чему, – вздохнул Арсений, поворачивая коня обратно в лес.

– Но немцы-то нас не победили! – напомнил Булыгин.

– Ага, – согласился Орлов, – мы сами себя…

* * *

Заславский оставил в засаде у Караульного Яра несколько бойцов. С пулемётом «максим» они замаскировались еловыми лапами в сугробах и кустах. Отправил навстречу «поезду» Яковлева дозорный разъезд.

Вестовой от разъезда прискакал как раз к командиру пулемётного расчёта:

– А где Заславский?

– Где-где… В деревне греется. На Яру, – недовольно ответил тот.

– Они скоро будут, – махнул на дорогу в сторону Тобольска вестовой, – я к Заславскому, надо доложить, что скоро будут.

– Ну, докладывай. Мы тут и сами управимся, – перевернулся с боку на бок пулемётчик.

– Вшестером? Не скажи… – ухмыльнулся дозорный.

Командир вскинул бровь:

– А ты почём знаешь?

– Да я вас всех ещё на подходе посчитал. Тоже мне – маскировка… Московский комиссар и его бойцы тоже не дураки.

– Ишь, умный какой, – ощерился командир засады.

Вестовой вспрыгнул на лошадь.

– Воевал я, потому и знаю, – он пустил лошадь галопом в сторону далёкого села.

– А нам чего? Пальнём и отойдём, как велено, – буркнул себе под нос командир.

В это время Орлов и Булыгин уже бесшумно сняли двух солдат с винтовками на другой стороне дороги в кустах. Тут же завалили их еловыми ветками, на которых те соорудили себе «лёжку». Офицеры переглянулись, разошлись в разные стороны. На другой стороне дороги они так же тихо убрали ещё двоих. Командир в этот момент свистнул, потом дал команду на ту сторону, где уже никого в живых не было:

– Эй, готовы будьте, уже скоро! – потушил цигарку, приложился к биноклю, но тут же получил по темечку прикладом винтовки и уткнулся в бинокль. Второй номер в это время испуганно смотрел в дуло револьвера Орлова, подняв руки.

– Жить хочешь? – спросил Арсений бойца.

Тот кивнул.

– Когда ваши придут, скажешь, что был большой отряд. Понял?

Боец снова кивнул.

– Привет передашь от товарища Ленина. Скажешь, что за самоуправство так со всеми будет. Запомнил?

Боец кивнул в третий раз, от страха у него в голове всё смешалось.

– То-то же… – пригрозил напоследок Орлов.

Булыгин быстро связал бойца, заткнул ему рот кляпом. Вдвоём с Орловым они перетащили пулемёт на другую позицию. Только залегли, как из-за поворота появился царский санный поезд.

В это время от Караульного Яра уже неслись во весь опор несколько всадников, впереди Заславский. Когда поезд беспрепятственно прошёл место засады, отряд Заславского встал, замер. Яковлев поднял руку – сани и верховой караул остановились, зимние тачанки развернули стволами к бойцам Заславского. Яковлев подошёл к Авдееву:

– Я же сказал – Заславского арестовать!

– Ты сказал одно, Хохряков другое. И что теперь? – прищурился Авдеев. Было видно, что он уже снова прилично выпил.

Яковлев окатил его холодным взглядом. Приказал командиру верховых Гузакову:

– Коня мне. Пятеро со мной. Пулемётчикам держать их на прицеле, мы возьмём левее, чтоб нас в случае чего не покосили…

Запрыгнул в седло и поскакал в сторону Заславского, за ним группа бойцов.

– Что ты хочешь? – спокойно спросил Яковлев Заславского, когда кони их стали голова в голову.

– Где мои люди? Засада где? – вопросом ответил тот.

Яковлев осмотрелся по сторонам, сохраняя самообладание:

– Ну, видать, нету уже твоей засады.

– Послушай, комиссар, сдаётся мне, что ты сильно печёшься об этом бывшем царе, – Заславский тоже держался невозмутимо.

– Не твоего ума дело.

– Смотри… – сплюнул в снег Заславский, – как бы пожалеть не пришлось. Уралсовет – это тебе не пиджаки столичные.

– Вот с ними разговаривать и буду. А ты кто? Анархист, что ли? У меня мандат от ВЦИКа. От Свердлова. И разговаривать я буду с Белобородовым и товарищем Филиппом. Ты для меня никто.

Заславский брызнул ненавистью:

– Ну-ну… поглядим… – развернул коня и пустил в галоп. За ним двинулся и его отряд.

Яковлев какое-то время оставался на месте, внимательно смотрел вокруг. На какое-то время ему показалось, что в ветвях ельника он увидел чьи-то глаза. Но уже через миг, тряхнув головой, комиссар сбросил морок. Направил коня к санному поезду.

Орлов, который пересёкся с ним взглядами, облегчённо вздохнул, отвалился в сугроб. Посмотрел на Булыгина:

– Не думаю, что нам так будет везти всегда.

– Везёт восхищённым, а мы… разочарованные, – философски ответил поэт-офицер, бросил взгляд на дорогу. – По этому зимнику надо генералов и министров гнать, которые его предали.

– Ага… А гнали Достоевского… – вспомнил вдруг Арсений.

– Как думаешь, засады ещё будут? – спросил Булыгин.

– Вряд ли, но лучше проверить, чем доверяться случаю…

Оба поднялись, отряхнули друг друга от мокрого снега и направились к лошадям, что были привязаны в лесу.

* * *

Яковлев с группой бойцов вернулся к «поезду». Подъехал к Гузакову:

– Кто-то опередил засаду. Заславский сам сказал.

Тот пожал плечами:

– Мы же высылали разведку. Может, они? А может, и местные… Народ-то непростой. И казаки тут бродят.

– Полагаться на «может» нельзя. Отправьте вперёд ещё один разъезд, – приказал комиссар.

– Что-то я озябла… – пожаловалась Александра Фёдоровна.

– Александра Фёдоровна, специально для вас и Марии Николаевны крытый тарантас гоним, пересядьте туда. И вам, Николай Александрович, тоже бы туда пересесть, – весьма добродушно предложил Яковлев.

– Мне не холодно, и я ничего не боюсь, – ответил Николай Александрович, но супруге и дочери сказал: – Вы бы, и правда, пересели. Не хватало только простуды. Тепло апреля обманчиво.

Яковлев посмотрел на царя со скрытым уважением.

* * *

Случайно или нет, но в Покровском меняли лошадей именно рядом с домом Григория Распутина. Николай, Александра, Мария с разрешения Яковлева вышли из крытой будки на улицу. Из окна дома Григория на них смотрели его родственники. Похоже, что больше никого прибывшие под такой охраной не заинтересовали.

– Наш друг снова прав. Мы на его родине, – заметила Александра Фёдоровна.

Николай Александрович промолчал, а Мария, с интересом осматриваясь по сторонам, задалась вопросом:

– Может быть, нас специально здесь остановили?

– К чему этот вопрос, Маша? – нахмурилась вдруг Александра Фёдоровна.

Мария без какого-либо страха ответила:

– Ну… хотят поступить с нами так же, как с Григорием.

– Не посмеют! – отрезала металлическим голосом императрица.

Николай Александрович смотрел в высокое полуденное весеннее небо. Трудно было сказать, разделял ли он уверенность супруги в их неприкосновенности. К тому же ему не было известно, что получасом раньше Покровское миновали Орлов и Булыгин.

Мария вслед за отцом стала смотреть в небо, будто там можно было получить ответ на её вопрос – как там Алёша?

* * *

Последней остановкой перед Тюменью стало село Борки. У дома местного купца Ивана Текутьева, с которым предварительно договорился Яковлев, поезд уже ждали местные крестьяне. Снова поменяли лошадей. Яковлев и Текутьев беседовали на крыльце. Текутьев – пожилой, рассудительный, с окладистой бородой, хитро поглядывал на комиссара. Рядом с ними отирался один из извозчиков.

– Хороша же у тебя рыба, купец. Кто б знал… – попенял Текутьев Яковлеву.

– Так и заплатил я немало. Потому груз должен быть доставлен, – спокойно ответил Василий Васильевич.

– Это да. Заплатил ты щедро, – признал Иван.

– Никто из извозчиков не откажется? – спросил комиссар.

– Да кто ж откажется! Знали бы, что царя-батюшку повезём… – вставил своё слово извозчик, которому очень хотелось увидеть царя, обедавшего в доме.

В это время на крыльцо вышли Романовы. Все примолкли. Государь окинул всех внимательным взглядом. Спросил извозчика:

– Что, тятя, лошадки-то твои?

Извозчик снял шапку и низко поклонился, на глазах у него выступили слёзы:

– Да, царь-батюшка, это лошадки мои, вот Господь привёл провезти вас на моих родных…

Николай тоже слегка поклонился извозчику:

– Благодарю.

Текутьев участливо спросил у Александры Фёдоровны:

– Хорошо пообедали, государыня?

– Спасибо, всё очень вкусно и сытно.

Мария, что жалась к ней, подтвердила:

– Да, всё очень вкусно.

Текутьев удовлетворённо кивнул. В доме ещё оставался доктор Боткин. Из-за печёночных колик он чувствовал себя плохо, попросился прилечь.

Семья спустилась к тарантасам и кошевам. Александра Фёдоровна увидела, как подъезжают ещё одни сани. В них она рассмотрела постаревшего Седова. Они долго смотрели друг другу в глаза. Мария, не удержавшись, начала было:

– Мама, это же… – но Александра сдавила ей кисть, и та замолчала.

Впрочем, Николая Яковлевича было не так-то просто узнать. Одетый простолюдином, осунувшийся, небритый, он так и остался в образе чернорабочего. Александра Фёдоровна осенила его крестным знамением.

Извозчик Седова обменялся парой фраз с теми, кто должен был везти царский поезд, о состоянии зимника. Семья и солдаты отряда заняли свои места, верховые вскочили на лошадей. Поезд готовился к отправке.

Извозчик, что стоял на крыльце, спросил Яковлева:

– А куда царя-то везёте, чай, в Москву?

Яковлев какое-то время молчал, потом ответил:

– Да, в Москву.

Извозчик перекрестился размашисто:

– Ну слава Богу, порядок в стране будет, – и браво зашагал к своим саням.

В это время из дома под руки вывели Евгения Сергеевича Боткина. Седов, увидев его страдания, остановил возницу:

– Стой.

– Чего? – не понял тот.

– Стой, говорю. Останови!

– Тпрууу… – сани стали.

– Поворачивай.

– Чего? Ты ж до Тобольска хотел? – удивился извозчик.

– Поворачивай, плачу вдвойне. Считай, что уже Тобольск.

Извозчик пожал плечами:

– Как скажешь, – и повернул вслед за царским поездом.

Николай Яковлевич понял, что и в этот раз опоздал. Не дождавшись вестей от Орлова, он сам ринулся в Тобольск. Кроме того, полковой друг Сергей Марков всё более его настораживал.

Он хвалился своей службой в красном эскадроне, часто ходил к Соловьёву, а от Немцова получал продуктовые награды, в том числе алкоголь. Нет, мысль о о предательстве Маркова не приходила Седову в голову, но неосторожность и неосмотрительность были налицо.

Главное, что понял Седов, – семью разделили, и теперь перехват пленников в Тюмени теряет всякий смысл. Оставалось только гадать: был ли это очередной иезуитский план новой власти или вмешались какие-то неожиданные обстоятельства. Впрочем, именно в силу таких же неожиданных обстоятельств он разминулся с Орловым и Булыгиным.

* * *

Перед въездом в Тюмень, ещё на другой стороне реки Туры, извозчики по приказу Яковлева связали колокольчики лошадей, чтобы не было звона.

Из тьмы навстречу поезду появились несколько всадников. Первый из них – Сергей Марков. Он и подъехал к направленным на него стволам трёхлинеек.

– Кто старший?

– Я, – ответил Яковлев.

– Командир эскадрона Марков, – представился и козырнул Сергей. – Приказано сопровождать вас до станции. С кем имею честь?

– Комиссар Яковлев. Особые полномочия. Город проходим рысью.

– Со мной представители Тюменского совета Немцов и Пермяков. Они хотели с вами поговорить, – Марков оглянулся в темноту.

– Не о чем сейчас разговаривать. На станции поговорим, – отрезал Яковлев. Он вовсе не собирался посвящать в свои тайны местную власть, тем более что ему уже рассказали, как «проявил» себя отряд тюменцев в Тобольске.

Марков бросил быстрый взгляд на крытую будку. И хоть было темно, увидел в запотевшем окне лицо Александры Фёдоровны. Какое-то время они смотрели друг на друга.

– Что-то ещё, Марков? – спросил Яковлев, не скрывая подозрения.

– Нет, – резко повернулся к нему Марков.

– Ну вот и двигайтесь. Вы во внешнем карауле, – напомнил комиссар. – Рядом с санями мои бойцы. На станции караул выставлен?

– Да, – Сергей повернул коня и исчез во тьме.

В будке дремала Мария, напротив неё сидели Николай и Александра.

– Я видела Серёжу Маркова, – тихо сказала Александра. – Похоже, он командует отрядом, который встречает в Тюмени отряд Яковлева. Возможно, они всё-таки пытаются что-то сделать?

Николай, прежде чем ответить, глубоко вздохнул, удивляясь наивности супруги:

– Аликс, теперь мы разделены. Волей случая или злой волей, но мы разделены. Они знают, что я не оставлю тех, кто со мной. Поэтому сейчас они ничего не будут делать…

Теперь уже вздохнула царица. Всё же она оставалась просто женщиной, и надежда на красивое романтическое спасение жила в её душе. Положив голову на плечо мужа, она сказала:

– В любом случае я с тобой. Но… в Тобольске было спокойнее, там рядом был святитель Иоанн Тобольский…

Николай накрыл своей ладонью её руку, продолжая смотреть в тёмную хмарь за своим окном.

Он не знал, что их везут по Всехсвятской улице, которую через четыре года назовут улицей Свердлова… Он не видел во влажной апрельской темноте единственной в Сибири Всехсвятской церкви в форме ротонды, не видел витой деревянной резьбы на наличниках домов, не видел и Орлова с Булыгиным, что наблюдали за санным поездом со Знаменской улицы на пересечении её с Ишимской. Как не знал, что Царская улица уже переименована в улицу Республики… А ведь она когда-то носила и имя убитого террористами деда – Александровская.

Всю дорогу император думал об истоках предательства. Он пытался понять, откуда и чем оно питается, хотя прекрасно понимал, что многочисленные его родственники давно хотели от него избавиться. Но чего они добились? Того, что теперь каждый считает себя достойным и способным управлять государством. А точнее, просто грабить его… Главное – подобрать популярную идею и развесить лозунги. Думали ли они о том, что всякая новая власть, пришедшая путём переворота или революции, будет нелегитимной, вынуждена будет доказывать, что, если она и не от Бога, то уж точно народная и отвечает всем его устремлениям. А может ли власть отвечать устремлениям народа? Или может только создавать некую иллюзию совпадения государственных и народных интересов?

Николай Александрович вспоминал, как отец впервые привёл его на Государственный совет. Ему и двадцати тогда не было, но он чётко запомнил, как изменились важные лица сановников и министров при виде императора, как явственно проступило в их чертах подобострастие. Не изменил выражения лица только Витте… Именно с ним наследнику пришлось впоследствии заниматься вопросами строительства Транссибирской магистрали. И именно он считал, что Николай Александрович не стал достойной заменой отцу. А ещё Витте очень ревновал к Столыпину…

После того первого Государственного совета к нему подошёл десятилетний Миша и спросил, легко ли командовать министрами? Николай даже растерялся от этого вопроса, и, увидев эту заминку, Миша опередил его:

– Ну вот, ты будешь командовать министрами, а я – солдатами!

– Я бы тоже предпочёл командовать солдатами, – улыбнулся брату Николай.

* * *

За окном наконец появились фонари. Это была станция. Вокзал. Император чуть сжал ладонь Александры Фёдоровны, которая была в его руке с того момента, как они въехали в Тюмень. Оба стали с интересом смотреть в окно. Но в размытом, распылённом свете тусклых фонарей мало что можно было разглядеть. Солдаты быстро построились в две цепи до специального вагона, и Яковлев пригласил царскую чету и Марию проследовать туда.

Где-то поодаль гарцевали конники Маркова. И сам он пытался высмотреть, кого ведут сквозь строй отряда.

Поручив погрузку Гузакову и Авдееву, Яковлев двинулся к вокзалу, но сначала прошёл к паровозу, дал команду машинисту:

– Огни погаси!

– Да как это? – выпучил глаза машинист.

– Именем советской власти, – пояснил комиссар.

– И куда вы направляетесь? – позволил себе вопрос Марков.

Яковлев остановился, смерил Маркова взглядом:

– У вас есть полномочия знать это, командир?

– Просто… спросил… – растерялся Сергей Владимирович.

Яковлев вдруг понял, что перед ним хоть и обстрелянный, но юнец, и потому с иронией пояснил ему:

– В такое время ничего просто не бывает, – а потом снова обратился к машинисту: – Команду к отправке дам я лично, подчиняться только мне, за неисполнение – расстрел на месте.

– Ясно, – криво ухмыльнулся железнодорожник. – Хороша же народная власть.

– Какая есть… Ещё спасибо скажешь, что нас под откос не пустят. Где телеграф?

Машинист махнул рукой вдоль путей:

– Там, у начальника станции…

– Там же вас ждут Немцов и Пермяков как представители этой самой советской власти, – язвительно ответил Марков и повернул коня к своему отряду.

Яковлев, глядя ему вслед, недовольно процедил:

– Представители советской власти, – сплюнул в сердцах на перрон, – устроили тут себе вотчины, князьки удельные. Какая уж тут мировая революция?!

* * *

Руководители и активисты Уралсовета собирались то в самом Совете, то в УралоблЧК, что размещалась в гостинице «Американская». Но в последнее время совещания чаще проводили в ЧК. Туда приходили Юровский, Голощёкин, Белобородов, Никулин, Ермаков, Кабанов, Родзинский, Лукоянов, Никулин. Кроме уральцев там присутствовали два странных гражданина с американскими паспортами, прекрасно говорившие по-русски. Состав уральцев на совещании мог меняться, но эти двое – люди в идеально пошитых чёрных костюмах, подчёркнуто интеллигентные и почти всегда молчавшие – были там неизменно. У присутствовавших возникало чувство, что это своеобразные наблюдатели, но никто не решался задавать вопросы Голощёкину и Юровскому, с которыми те иногда перебрасывались несколькими словами,—

даже председатель исполкома Уралсовета Белобородов. Товарищ Филипп, он же Филипп Исаевич Голощёкин, похоже, был если не главным, то направляющим. В конце апреля они провели очередное заседание в Уралсовете, где товарищ Филипп (а не наоборот!) сообщил Белобородову:

– Хохряков отправил Гермогена к нам.

– Сам, значится, руки марать не стал, – встрял простоватый и наглый Ермаков.

– Не горячись, Пётр Захарович, – одёрнул его Голощёкин, – Хохряков всё делает правильно. Пусть там всё немного уляжется, а после ему и поручим ликвидировать эту черносотенную сволочь.

– У нас и так своих дел хватает, – заговорил, наконец, Белобородов. – ВИЗовские рабочие поднялись, вон, товарищ Никулин вынужден был пятьдесят заложников из числа рабочих расстрелять.

– Рабочих! Понимаешь, Пётр Захарович? – прищурился на Ермакова товарищ Филипп. – А под Тюменью местные мусульмане движение создали «Давай царя». Пришлось тоже заложников взять из самых уважаемых и зажиточных.

– Башку этому царю отрубить! – процедил сквозь зубы Ермаков.

– А сможешь? – криво ухмыльнулся Юровский.

– Да хоть всему этому змеиному отродью… – спокойно ответил Ермаков.

Все и так знали, что Пётр Захарович это может.

– Ну-ну… – кивнул Юровский.

– Ефремов и Лукоянов со своими чекистами отслеживают движение Яковлева, – Голощёкин повернулся к Юровскому: – Что с домом?

– Подобрали. Дом Ипатьева на Вознесенской горке. К городу – один этаж, к саду – два. Рядом нашли помещение для караульных рот. Едва успеваем…

– Это где Старо-Вознесенская церквушка деревянная раньше была? – спросил Белобородов.

– Точно… – подтвердил Юровский, – Ипатьева, инженера-кадета, лично знаю.

– Правильное место, – определил товарищ Филипп. – Подготовить всё успеешь, Янкель?

– Работаем. Пулемёты уже поставили. Забор вот ставят… – сообщил Юровский.

– Передайте товарищам в Тюмень, пусть с мусульманами-монархистами не церемонятся. Только этих нам не хватало, – сказал Белобородов молчавшему всё это время Никулину.

Никулин встрепенулся, кивнул, потом, словно за подтверждением команды, обратился взглядом к своему другу Юровскому, и тот, в свою очередь, тоже кивнул – делай, как сказали.

Надо сказать, что в русском лице Григория Петровича Никулина в таких случаях проявлялись какие-то восточные, азиатские черты, а в совсем не еврейском крупном лице Юровского – черты русского барина. Белобородов являл собой типичного системного человека, неяркого и потому годного в любой механизм власти, а вот Голощёкин пытался и внешне, и внутренне соответствовать образу уральского Ленина. Или, скорее, Свердлова. Выпадали из этого ряда Кабанов и Ермаков: первый – своим широким округлым лицом с выпученными глазами, в которых читалось стремление выслужиться, Ермаков же буквально светился сознанием того, что он не тварь дрожащая и точно право имеет – право пытать и убивать. Свою способность убивать он доказал партии ещё в 1907 году. Если бы его товарищи видели когда-нибудь Нестора Ивановича Махно, то посчитали бы их с Ермаковым братьями. А вот руководитель Уральского ЧК Фёдор Николаевич Лукоянов был человеком интеллигентным. Окончивший Московский университет, знавший несколько языков, владевший письменной и устной речью, он вовсе не походил на мясника, годного для зачистки населения любыми доступными власти способами. Впрочем, кровавые реки революции и гражданской войны выносили на поверхность совершенно разных людей, некоторых из них только для того, чтобы окунуть потом в собственную кровавую купель.

* * *

«Царский» поезд с погашенными огнями начал движение.

Николай Александрович, Александра Фёдоровна и Мария всадников Маркова на перроне уже не видели, окна в их купе снова были занавешены, как и на пути в Тобольск. Николай при тусклом свете что-то писал в толстой тетради.

– Разве сейчас время вести дневник? – немного нервно спросила мужа царица.

– Я просто отметил, что нас везут в сторону Омска. Полагал, что повезут в Москву, но нет… Может быть, на Дальний Восток? Но зачем? – Николай Александрович слегка отодвинул занавеску, попытался всмотреться в темноту за окном.

– А вдруг нас высадят где-нибудь на тихой станции и быстро убьют? – предположила вдруг Мария. При этом в голосе её не было ни волнения, ни страха. Скорее, какое-то странное смирение.

Николай и Александра заметно вздрогнули… Каждый из них подбирал правильный ответ для дочери, но та жестом показала: не надо, и так всё ясно. Тем более что она уже не раз делала такие мрачные предположения.

– Странный этот Яковлев, – сказала Александра Фёдоровна.

– У него не только особые полномочия, но и какой-то хитрый сценарий… И… мы в его власти, – добавил Николай Александрович.

– Император России во власти какого-то комиссара… – с горечью констатировала царица.

– На всё воля Божья… – напомнил ей Николай.

В другом купе разместились Яковлев, Гузаков и Авдеев. Гуза-ков проверял караулы, Авдеев привычно выпивал, Яковлев делал какие-то записи в блокноте. Авдееву после нескольких глотков самогона, которым он успел запастить на станции, хотелось разговора.

– Может, всё-таки объяснишь, чего это мы по-тихому на Омск идём? – развязно спросил он у Яковлева.

– Я никому ничего не должен объяснять, кроме председателей ВЦИКа и Совнаркома, – холодно ответил Василий.

– Это не понравится Уралсовету, – вбил свой ржавый гвоздик Авдеев.

– Тебе ещё раз повторить? – наконец поднял на него взгляд комиссар.

– У тебя есть переносной телеграф, зачем ты на станцию ходил? Пять часов тебя ждали, – Авдеев глотнул из фляжки и уставился с вызовом на Яковлева.

– А это, чтобы вопросов меньше задавали и свидетели были, что я делаю всё по распоряжениям Москвы. Ясно?

Авдеев снова приложился к фляжке, глотнул, чуть сморщился от крепости выпитого и решился на самый откровенный вопрос:

– Ну-ну… Не боишься, что Москва сделает тебя разменной монетой?

Яковлев прищурился на Авдеева с ухмылкой:

– Я похож на дурака?

Авдеев налил себе уже в стакан, вытащил его из подстаканника и, подняв на уровень глаз, вместо тоста сказал:

– На хитрого и того, кто себе на уме, ты точно похож…

Яковлев поморщился, будто это он, а не Авдеев выпил полстакана мутного самогона, и тихо ответил:

– Все мы когда-нибудь станем разменными монетами, Александр Дмитриевич. Так что смотри, сам не надорвись, стараясь для Уралсовета своего, – достал папиросу из портсигара и вышел из купе в коридор.

Авдеев задумчиво посмотрел ему вслед, потом налил себе новую порцию:

– А то мы не понимаем…