7

Зимник, называемый Тобольским трактом, петлял между стволов в сосновых борах, то шёл краем поля, то выводил на шаткие деревянные мостки через малые речки и повсюду подтаивал. Седов и ещё двое его попутчиков ехали на санях в Тюмень. Возница порой комментировал тот или иной пейзаж, порой ругался то на коней, то на дорогу, то на всю матушку Сибирь. Попутчики похохатывали над его нехитрыми присказками и матюгами, а Седов угрюмо молчал.

В бору повернули и увидели, как впереди люди в шинелях грабят такие же сани. Видимо, дезертиры. Сорвали с женщины-пассажирки шубу, возница же тех саней лежал поодаль в снегу, на голове – рана, под ним пятно крови.

– Вертаться надо. Вон ныне разбоя сколько! – перекрестился и стал поворачивать коня кучер.

– Погодь. Нельзя так, убьют они её… – подал голос Седов.

– Нам-то што, и нас убьют. Ныне жисть – копейка…

Седов соскочил на ходу и побежал к трём солдатам-грабителям. Один из них, тот, что завис над испуганной женщиной, гаркнул что-то другим, указывая на Седова, второй потрошил багаж, а третий, и без того следивший за дорогой, вышел навстречу Седову. На поясе у солдата болталась офицерская шашка. В руках был наган. Солдат прищурился:

– Чего надо?!

– Так это… Я думал, чем тоже поживиться, – улыбчиво ответил Седов.

– Без тебя желающие есть…

– Так я это, с вами бы, и потом тоже… – Седов подошёл ближе, сохраняя подобострастно-идиотский вид. – Нищета замаяла…

– Тока нам голодранцев не хватало… – с кривой ухмылкой оглянулся тот на своих солдат.

Но в этот момент Седов броском выхватил из ножен его шашку и уже через миг солдат рухнул, разрубленный чуть ли не пополам. Седов подхватил наган, прыжком бросился к остальным. Первого, что возился с багажом, он застрелил сразу, потому как тот тоже достал наган. А второй замешкался с солидным маузером в деревянной кобуре, и Седов по кавалеристской привычке рубанул его. Женщина осела, потеряв сознание. Седов перетащил её в сани, трупы убрал в сугробы на обочину, потом потрогал возницу. Понял, что он тоже мёртв, и сам взял поводья.

Когда женщина пришла в себя, она чуть приподнялась на локтях и спросила:

– Кто вы?

– Никто. Уже год, как никто, – сухо ответил Николай.

– А эти… вы их убили?

– Надо было подождать, когда они убьют вас? – и добавил: – Не теребите душу, я и у Корнилова таких «своих» немало порубал…

Женщина замолчала. Укрытая шубой, она смотрела в бледно-голубое небо над просекой. А Седов вдруг стал вполголоса читать 50-й псалом. Откуда только память взялась?

«Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя. Яко беззаконие мое аз знаю и грех мой предо мною есть выну…»

Женщина снова, но уже с удивлением поднялась на локтях, хотела что-то спросить у своего спасителя, но не решилась прерывать его молитву.

«…Не отвержи мене от лица Твоего, и Духа Твоего Святаго не отыми от мене…», – уже с надрывом молился Седов.

* * *

После принятия комендантства над Домом свободы Авдеев позволил себе изрядно выпить, но ровно столько, чтобы сохранить возможность дойти до Тобольского совета с докладом к Хохрякову, как и договаривались.

– Не верю я этому комиссару московскому… – сказал он с порога.

Хохряков, оценив состояние Александра Дмитриевича, всё же заговорил с ним как с равным:

– Я давно его знаю. Он старый большевик. И сегодня по прямому проводу с Москвой говорил.

– Чего? – не сразу понял или усомнился Авдеев.

– Сообщил, что царевич болен, так ему велели везти царя одного. Едь, мол, «без багажа». Я сам видел на ленте. И это Свердлов с ним говорил. Ну, Яковлев мне и сказал по секрету, что повезёт царя в Екатеринбург. Теперь и ты этот секрет знаешь, Александр Дмитриевич, – Хохряков пронзительно глянул на Авдеева.

– Могила! – Авдеев даже ладонью провёл себе по горлу для вящей убедительности. – Но всё равно, как-то всё шито-крыто…

– Ну так ты ведь рядом. Ты и будь. Следи. В случае чего сразу сообщай мне. Заславский, вон, тоже рвёт и мечет. Он бы и сейчас царя расстрелял. А может, в Москве хотят судить его? Ладно, хоть Дуцман со своими омичами не лезет. А то так ненароком можно и друг друга перебить.

– О как, – оценил слова Павла Даниловича Авдеев. – Нельзя… Не по-братски это.

– Ты умерь питиё, Александр Дмитриевич, – почти попросил Хохряков, – а то прикажу, чтобы дрожжи от тебя все спрятали.

– Не надо, – почти взмолился Авдеев. – Я это, я помалу буду… А совсем не пить мне нельзя, – заключил он, но не объяснил почему.

Впрочем, Хохрякову было на это наплевать. Он ждал вестей о Гермогене и сам себе не мог объяснить, почему вся его революционная ненависть обращена к этому главному тобольскому попу.

* * *

25 апреля по указанию Яковлева Кобылинский пригласил в зал царскую чету. Вошёл Яковлев и с лёгким поклоном сообщил:

– Должен сказать вам, что я чрезвычайный уполномоченный из Москвы, из Центрального Исполнительного Комитета, и получил указание перевезти Николая Александровича на новое место. Раз Алексей Николаевич болен, то я повезу одного Николая Александровича.

– Я никуда не поеду, – холодно и твёрдо ответил Николай Александрович.

Лицо Яковлева пересекли морщины, он буквально попросил:

– Прошу не противиться. Я должен исполнить приказание. Если вы откажетесь ехать, я должен буду применить силу или отказаться от возложенного на меня поручения. Тогда могут прислать вместо меня другого, менее гуманного человека.

При этих словах появившийся в дверном проёме Авдеев скривил рот.

– Вы можете быть спокойны, – продолжил комиссар, – за вашу жизнь я отвечаю головой. Будьте готовы, завтра утром мы выезжаем.

– Но куда? – вскинул брови император.

– Я не могу этого сказать. Простите, мне надо идти – отдать распоряжения… – Яковлев откланялся.

Он и Авдеев вышли, а остальные стояли в замешательстве.

– Наверное, Николай Александрович, они хотят увезти вас в Москву, – предположил Кобылинский.

– Чтобы подписать этот позорный Брестский договор? Да ни за что на свете! – возмутился Николай Александрович.

Вдруг раздался голос Алёши из спальни:

– А может, для того чтобы устроить суд?..

Все вздрогнули, Александра Фёдоровна устремилась в комнату сына. Села там на край постели, взяла его за руку. А у Алёши уже было готовое мудрое решение для неё:

– Мама, ты должна ехать с папой.

– Но как я оставлю тебя? – взмолилась государыня. – Ты болен.

– Со мной всё будет хорошо, ведь Оля и Таня будут рядом. И Настя…

– И Мария… – добавила Александра Фёдоровна.

– Маша поедет с вами… – вдруг сказал Алексей.

Александра Фёдоровна изумлённо посмотрела на сына, а его взгляд вдруг стал отрешённо-задумчивым.

– Мама, пока мы разделены, они ничего нам не сделают. Ночью мне приснился Григорий. В общем, тебе надо ехать.

В комнату вошла Мария.

– Я поеду с папой, – с порога заявила она, будто слышала их разговор.

Александра Фёдоровна задумчиво посмотрела сначала на дочь, потом на Алексея. Сейчас она была уверена, что дети, в отличие от неё, знают нечто главное. Ей тоже хотелось сказать им что-то важное, но слова утонули в слезах.

* * *

С полудня у Дома свободы царила суета. Яковлев давал распоряжения своим бойцам, осматривал «кошевы» – широкие и глубокие сани с высоким задком, обитые кошмой, которые уже загнали во двор. На одну из них установили пулемёт «максим». Подошёл Кобылинский.

– Товарищ комиссар, – Евгений Степанович начал официально, но потом вдруг продолжил другим, неслужебным тоном: – Василий Васильевич, Александра Фёдоровна и Мария приняли решение ехать вместе с Николаем Александровичем. Девочки всю ночь плакали… Решали, кто поедет. С ними ещё гофмаршал Василий Александрович Долгоруков и доктор Боткин, он уже собрался, а ещё горничная Демидова и камердинер Чемодуров.

Яковлев на какое-то время замер, словно прикидывая, сколько это человек. Потом ответил:

– Хорошо, пусть только не берут много багажа.

– Не берут много багажа? – вопросительно и с подозрением заглянул в глаза Яковлева Кобылинский – мол, без вещей выводят на расстрел…

Яковлев тоже посмотрел на Кобылинского, но с иронией:

– Сразу видно столичного человека, – и пояснил: – Мы будем пересекать реки по льду. Уже весна в разгаре. Лёд тонкий, всякий лишний вес увеличивает опасность оказаться в лучшем случае в воде, а в худшем – подо льдом.

– Простите… – сообразил Кобылинский.

В это же время на кухне Аксюта негромко давал распоряжения Николаю Ильину:

– Так, боец, побежишь на рынок. Надо срочно купить материи на портянки. Там увидишь человека, которого мы оба знаем…

– Я никого не знаю! – не на шутку испугался Ильин.

– Сейчас нет времени играть в шпионов, – поморщился Аксюта, – поскользнёшься рядом с ним, упадёшь, выронишь это портмоне со словами «ах ты ж». Понимаешь?

Испуганные глаза Ильина блеснули радостью. Он понял, о ком речь. Улыбнулся.

– Он тебя догонит и вернёт кошелёк. Купишь материю и дуй обратно.

– Разрешите выполнять?! – козырнул Ильин.

– Двигай… Нога-то простреленная бежать позволит? – улыбнулся Аксюта.

– Заставим, – пообещал Ильин.

Всю ночь за сборами в губернаторском доме следила в слезах из дома напротив Татьяна Мельник-Боткина.

* * *

Группа снова собралась на квартире Булыгина. Ждали Орлова с вестями. Арсений был встревожен, он почти бежал от самого рынка. Не переведя дыхания, сообщил:

– Коля передал записку от моего человека. Теперь мы знаем, что семью разделили. И ещё мы знаем, что какой-то Заславский готовит засаду на пути, чтобы устроить самосуд.

– Наши действия? – по-деловому спросил Павел.

– Мы с вами, Павел Петрович, двинемся даже не следом, а постараемся их опередить, чтобы найти засаду. Константин останется здесь на связи. И мы должны предупредить Маркова и Седова в Тюмени, что операция по перехвату теряет всякий смысл. Если бы не болел наследник, я бы решил, что кто-то это сделал умышленно и очень дальновидно…

– Честно говоря, я сначала так и подумал… – признался Мельник.

– А может, это и то и другое… – продолжил Булыгин.

– Нам нужны лошади… Хорошие…

Мельник достал из кармана пачку ассигнаций:

– Вот, на свадьбу нам с Таней подарили. На коней должно хватить.

Орлов посмотрел на Константина с благодарностью. Булыгин похлопал его по плечу.

– Времени мало, – напомнил Арсений, и они с Булыгиным стали спешно одеваться.

* * *

Поздно вечером отряд особого назначения снова был построен. Перед солдатами, прапорщиками, офицерами выступил Яковлев:

– Завтра утром я и мой отряд выезжаем с бывшим царём. Я, как уже говорил, выполняю приказ советского правительства. Потому прошу вас держать всё в секрете и надёжно охранять оставшуюся часть семьи.

Председатель солдатского комитета отряда Кирсев внёс предложение от отряда:

– Вот что, товарищ комиссар, мы должны тоже сопровождать. Мы же тут с самого начала. Люди надёжные.

По отряду прокатился одобрительный гул. Яковлев выдержал паузу. Он был готов к этому. В это время раздался голос Ильина:

– Если с ними что-то случится, то и нам головы не сносить.

– Хорошо, вот вы, – он указал на председателя солдатского комитета, – и ты, – указал на Ильина, – выберете ещё восемь человек, поедете с нами. Этим людям доверяете? – обратился Яковлев ко всем.

– Наши.

– Доверяем!

– Пусть едут!

– Хорошо, – Яковлев повернулся к Кобылинскому: – Евгений Степанович, усильте караулы. Отбываем в четыре утра.

* * *

Пока грузили кошевы и крытый тарантас для Романовых, проверяли подпругу у лошадей, Ильин нет-нет да поглядывал в окна губернаторского дома. В какой-то момент он увидел в одном из них Анастасию. Она едва заметно улыбнулась ему, подняла руку и приложила ладонью к стеклу. Ильин тоже поднял руку, какое-то время стоял так, пока один из солдат не толкнул его в бок:

– Ну чего встал? Работы, что ли, нет?

Ильин вздрогнул и тоже бросился грузить.

* * *

Авдеев же, чуть протрезвев, ринулся к Хохрякову. Тот ждал.

– Отряд уже собран. А мне Яковлев велел арестовать Заславского, – выпалил с порога Авдеев.

Хохряков такого поворота не ожидал:

– Интересно девки пляшут. А Дуцман что?

– Дуцман в стороне. Омичи здесь остаются.

– Про арест Заславского никому не говори, – велел Хохряков. – Незачем нам лишнюю пыль поднимать. А где он сам-то?!

– А вот это самое интересное, – скривил губы Авдеев. – Заславский с вечера снялся со своим отрядом и ушёл в сторону Тюмени.

Хохряков вскочил:

– Так что ж ты молчишь?! Только этого нам не хватало! Что он надумал?!