3

На Урале у Свердлова было немало проверенных в боях и «эксах» товарищей. Проверенных, что называется, кровью, способных выполнить любое задание партии, вернее, самого Свердлова. Он и расставлял их на ключевые посты вдоль всего хребта России и в Западной Сибири. Потому и пригласил в Москву к себе во ВЦИК Голощёкина и Юровского из Екатеринбурга – тех, кому мог полностью доверять и кто без оглядки на обстоятельства и базовые морально-нравственные ценности выполнит любой приказ. Они были настолько близки, что он встречал их не за столом, а на входе в кабинет, где они обнимались, разглядывая друг друга. Шая Голощёкин, он же товарищ Филипп, член Екатеринбургского комитета РСДРП(б), был серьёзнее, чем несколько мужиковатый Янкель Юровский, который, однако, был безукоризненным исполнителем. В апреле 1917-го, когда Ленин послал Свердлова на Урал, именно на таких людей опирался Яков Михайлович. Сегодня рядом с этими двоими не хватало разве что Ефима Соловьёва. Можно было ещё подтянуть Аарона Смольца из Тюмени, Самуила Цвиллинга из Челябинска, но Свердлов резонно полагал, что для выполнения неоднозначной задачи большой круг товарищей и соратников вовсе не нужен. Задачу он эту определил перед рассевшимися в креслах соратниками с Урала с места и в карьер.

– Вы должны затребовать семью Романовых из Тобольска в Екатеринбург. Мой человек с отрядом будет отвечать за доставку. А вы обеспечьте голоса в Уралсовете, – строго глянул на Голощёкина Свердлов. – Шая, ты верный товарищ, друг, ты должен сделать всё так, чтоб комар носу не подточил. Понял, товарищ Филипп?

– Понял, – коротко ответил Голощёкин.

– О Ленине не думай, ему всё равно. Троцкий бредит судом. Желает проявить ораторское искусство. А нам нужен результат.

К Ленину я тебя водил, ты его мнение знаешь. Поработай с Белобородовым. Вайнер поможет. Люди в Екатеринбурге должны получить правильный настрой! – повернулся к Юровскому. – Янкель, на тебе дом. Правильный дом, понимаешь? Подготовишь дом особого назначения.

Юровский кивнул. Но потом всё же решился задать вопрос:

– А что всё-таки скажет Ленин? В январе нам пришлось отвечать на его телеграммы по поводу убийства красноармейцем его двоюродного брата…

– Ничего не скажет. И вот что – дело о смерти Виктора Ардашева засекретить. Представьте себе, каково? Красноармеец убил брата Ленина, пусть и двоюродного. Вроде как при попытке к бегству, но пуля-то во лбу! Ленин переживает, потому что Ардашевы помогали их семье после казни его брата Александра…

– А братец-то, наверное, не пожалел бы Владимира Ильича, – криво ухмыльнулся Юровский.

– О другом думай, – поморщился Свердлов, – об охране, Янкель. Возьми латышей. У моего человека будут особые полномочия. Мячин поедет, но под другой фамилией. И вот ещё что… Они тебе могут показаться этакими добренькими, набожными, простыми. Не купись на это, Янкель, оставь жалость. Людей подбирай внимательно, чтобы никаких этих слюней не было, никакого христианского хлюпанья. Вспоминай ссылки и тюрьмы почаще… И вот ещё что. Из Петрограда вторичных князей подвезут.

Юровский вопросительно поднял густые брови:

– Вторичных?

– Ну да, князей крови там всяких.

– Им тоже особый дом нужен? – потянулся за уточнениями Юровский.

– Нет, это уже не твоя забота. Шая и Белобородов пусть занимаются.

Уральские товарищи всё поняли правильно. Детали обговаривали больше часа, хотя в кабинете поминутно звонил телефон, кто-то пытался ломиться в дверь, отчего Свердлов вскочил и наорал на часовых в коридоре, а потом ещё раз разъяснил Юровскому, где и как выбирать дом особого назначения, крутил перед ним потрёпанную карту Екатеринбурга и вдруг увидел помеченное на ней английское консульство.

– Что здесь? – ткнул он в дом рядом с консульством.

– Я всё понял, – на этот раз Юровский был сообразителен, – всё узнаем, организуем.

– Доложишь! И не менее двух заборов вокруг и два оцепления. Людей подбирай сам, тщательно! – Свердлов повернулся к Голощёкину. – Шая, за Уралсовет головой отвечаешь.

Голощёкин снова кивнул. Он и так знал, кто и чем отвечает в таких делах. Ему очень хотелось спросить старшего товарища по партии, а не «зачистят» ли их всех после этого… Но он не решился. Кроме того, уверенность и энергия Свердлова были заразительны.

* * *

В конце марта Орлов попытался ещё раз встретиться с императором. Он опять преобразился в чинного чтеца и сопровождал отца Алексия на службу в губернаторский дом. Но его вдруг не пустили члены солдатского комитета, а Кобылинский не смог ничего поделать. Тогда он подал условный знак отцу Алексию, чтобы тот поговорил с Николаем Александровичем сам. Главное было получить от него разрешение на начало операции. Однако отца Алексия после службы, где сам император прислуживал ему, а певчими были Александра Фёдоровна и дочери, буквально вытолкали взашей. Опечаленный, со слезами на глазах, он рассказал Арсению, что даже за исповедью нынче следили, но он успел прошептать Николаю Александровичу о готовности группы ротмистра, а тот тихо, но твёрдо ответил, что либо всех, либо никого…

Ответ Николая Александровича всю их тщательную подготовку сводил к нулю. С одной стороны, Арсению был понятен благородный порыв Его Величества, с другой – он не понимал, на что ещё мог надеяться Николай Александрович. А по словам того же отца Алексия, и царь, и Александра Фёдоровна ещё надеялись. Видимо, на чудо…

В назначенный день Арсений отправился на рынок, с видом знатока-покупателя бродил среди торговых рядов, где предлагали рыбу, тряпьё, бытовые мелочи, ягоды… Навстречу ему сквозь толпу шёл Николай Ильин. Они остановились у лотка бабки, торговавшей табаком и папиросами. Орлов купил пачку папирос, а Ильин махорки. Арсений попросил у солдата прикурить, Ильин же смог сбросить в прикрывавшие огонь от ветра ладони Орлова записку.

С этой запиской он и пришёл в дом, который они снимали вместе с Булыгиным. Павел сидел за кухонным столом и беспечно писал стихи. Вошедший Орлов мельком глянул через его плечо:

– Самое время для стихов…

Булыгин, не поднимая головы, парировал:

– Ну, у Мельника вообще медовый месяц. Вас что-то раздражает, Арсений Андреевич?

– Вот, Павел Петрович, – Орлов положил на стол перед ним записку от Ильина.

Булыгин внимательно прочитал.

– Стало быть, скоро прибудет отряд красных головорезов из Екатеринбурга? Шансов всё меньше…

– Это ещё не всё. Из Тюмени вести. Марков хотел потихоньку освободить вашу команду налётчиков, но их вместе с самим Марковым пытались арестовать.

Булыгин вскочил:

– Кто-то предал?

– Трудно сказать, – Орлов, наоборот, присел на табурет. – Возможно, Марков по простоте своей проболтался Соловьёву. Больше думать не на кого. Во время перестрелки нескольких ваших людей убили. Маркову удалось скрыться, но, похоже, поехал он не к нам, а в другую сторону. И теперь, если кого-то ещё будут отправлять из Москвы и Петрограда, они будут проходить через Соловьёва…

Булыгин какое-то время подумал, потом вдруг спросил:

– Вы верите, что кого-то ещё будут отправлять?

Орлов также выдержал паузу, встал, отошёл к окну:

– Нет, не верю. А ещё я не знаю, как объяснить государю, что всех вытащить невозможно…

Булыгин тоже это понимал. Павел Петрович хоть и был романтиком, сорвиголовой, но безумная отвага в этом случае была неуместна, нужен был выверенный расчёт.

– Знаешь, – вдруг сказал Павлу Арсений, – поведение Его Величества напоминает мне сцену моления Спасителя в Гефсиманском саду. С одной стороны, «да минует меня чаша сия», с другой – «да будет воля Твоя…»

Булыгин тяжело вздохнул и скомкал в кулаке лист с недописанным стихотворением.

* * *

Нельзя сказать, что английский язык давался наследнику так же легко, как отцу. Скорее, наоборот. Впрочем, и французский тоже, на что жаловался Жильяр. Но оба учителя настойчиво готовили Алёшу в том числе к дипломатической деятельности, хотя Тобольск совсем к этому не располагал. Они продолжали видеть в нём наследника Российского престола.

– Зачем мне английский язык, если я не стану царём? – спросил наследник Сиднея Гиббса. – Мы же не уедем в Англию, раз дядя Георг против?..

Тот растерялся, потому просто продолжил урок:

– Ну, повторите, Алексей Николаевич.

Алёша посмотрел на англичанина с недетской иронией и почти точно начал повторять:

– The Romanov dynasty has been a pillar of the Russian state for more than three hundred years… – и остановился в задумчивости, потом вдруг спросил: – Скажите, сэр Сидни, если власть государя от Бога, то какой считать власть тех, кто сейчас у власти?

Гиббс вздрогнул. Взгляды их встретились.

– Знаете, Алёша, я тоже искал ответ на этот вопрос. Я думаю, что власть может быть милостью Божией, а может – наказанием. Когда я был разлучён с вами и ещё не мог приехать сюда, в Тобольск, я посещал монастырь, и там один седой монах сказал мне, что удивляться нечему. На наших глазах совершается тайна беззакония, мы все это заслужили, и в первую очередь те, кто находился вокруг трона.

Алёша с наивной простотой задал другой недетский вопрос:

– Вы тоже считаете, что мой отец плохой правитель?

– Нет, что вы! – взмахнул руками Гиббс. – Если бы я так считал, разве бы я приехал? Ваш отец… император… как бы правильно сказать… Он непонятен многим именно потому, что они хотят его видеть таким, каким он выгоден им. И… он абсолютно не способен внушать страх. Для христианина это хорошо, а для монарха…

Для такого монарха должно быть соответствующее окружение. Когда я смотрю в его глаза, то мне кажется, я вижу его душу.

– А когда вы смотрите в мои?

Гиббс несколько смутился:

– Вы не обидитесь?

– Конечно, нет.

– Ваши глаза, Алексей Николаевич, глубже…

– Благодарю вас за то, что вы честны со мной, – голос наследника дрогнул, – тем более… что сейчас вам нет никакой необходимости льстить. Да и по вам сразу видно, что вы на это не способны.

Гиббс чуть склонился в знак уважения.

– Но скажите мне, неужели ничего нельзя исправить? Если бы я стал царём, я многое бы исправил…

– Наверное, можно, Алексей Николаевич. Помните ветхозаветную историю о Ниневии? Покаяние спасло этот город от гнева Господня. Но и сам царь, одевшись во вретище, каялся вместе с народом.

– Я обязательно покаюсь вместе с народом, если успею…

У Гиббса выступили слёзы. Он немного отвернулся в сторону, чтобы цесаревич этого не увидел.

– Да, сейчас нелёгкие времена, но кому-то выпадет жить и при конце света, – напомнил учитель.

– А может быть, сегодня и есть начало конца? – допытывался Алёша.

– Возможно, Алексей Николаевич, возможно. Но, – он улыбнулся, – Мамврийский дуб ещё стоит. Так что давайте вернёмся к нашему занятию. Are you ready?

– Аlways ready! – отрапортовал наследник, который знал историю Мамврийского дуба, и она его несколько вдохновила.

Но в этот момент в комнату вбежал племянник Ивана Седнёва, которого в семье называли Ликой:

– Дядя Ваня полдничать зовёт! Он сегодня даже пирог смог испечь!

Гиббс и Алёша переглянулись.

– Лика, у нас идёт урок, – как можно строже и всё же с лукавинкой напомнил Алексей.

– Пирог от дяди Ивана Харитонова – серьёзная причина, чтобы отложить занятие, – уловил настроение мальчиков Гиббс.

* * *

Свердлов, нервно расхаживая по кабинету, ожидал человека, которому собирался доверить самое ответственное и деликатное поручение. Это был его старый товарищ Константин Мячин. Впрочем, у него было достаточно имён и партийных псевдонимов. Сам Свердлов всё не знал, но документы ему приготовил на ещё одно, новое имя.

Тот пришёл с выражением готовности на лице, что очень порадовало Якова Михайловича, и он даже подумал, что, хоть и случайно, но неспроста придумал ему фамилию Яковлев. Так и сказал, начав излагать суть дела:

– Теперь, Константин, ты Василий Васильевич Яковлев. Даже я буду так к тебе обращаться. Да что я? Даже Ленин! Впрочем, ты к своим псевдонимам привык ещё со времён подполья. Но нынешнее задание партии вынуждает нас к ним вернуться. Как говорит Ильич, задание архиважное.

Яковлев вопросительно смотрел на Свердлова.

– Тебе поручено доставить бывшего царя… – продолжил Свердлов и вдруг замолчал.

– В Москву? – не удержался-таки новоявленный Яковлев.

– Нет, и не в Петроград, – Свердлов выдержал паузу, придававшую особую значимость его словам. – Семью нужно доставить в Екатеринбург. Там тебя будут ждать Юровский, Голощёкин, Белобородов. Но возможен ещё один вариант, который должен остаться только между нами, – Свердлов испытующе взглянул на Яковлева.

– Я понял, – спокойно обозначил тот.

Свердлов, выдержав паузу, продолжил:

– По пути из Тобольска, после погрузки на поезд в Тюмени, отправь поезд сначала на Омск. И тут поговори с Романовым, вкрадчиво, но конкретно поговори.

– О чём?

– О том, что Вильгельм, в отличие от Георга, предлагает ему защиту, и, если Романов согласится, мы его выпустим. Понимаешь?

– Не совсем… – явно удивился такому повороту Василий Васильевич – Константин Алексеевич.

– Война предстанет перед народом империалистической, каковая она и есть. Выбор у Романова будет небольшой: либо к стенке, либо туда. Намекни ему на это, – просто и точно растолковал председатель ВЦИКа.

Яковлев нервно покусывал губы.

– У тебя будет хороший отряд из надёжных бойцов, в Уфе ещё получишь подкрепление. Хорошее довольствие. Денег… Денег будет столько, сколько тебе понадобится. И мандаты от Совнаркома и ВЦИКа с самыми широкими полномочиями, – усилил позиции Свердлов.

– Ну… а если он не согласится? – предположил Яковлев.

– Тогда разворачиваешь состав – и на Екатеринбург. Там передашь семью нашим товарищам. Они знают, что делать дальше. О любых сложностях телеграфируй лично мне.

– Понял.

Теперь Свердлов видел, что Яковлев-Мячин готов к выполнению задания. Он снял трубку телефона и попросил барышню на том конце провода, чтобы им принесли в кабинет обед на две персоны. Им было о чём поговорить и что вспомнить.

– А англичане? – как будто вспомнив что-то важное, спросил Яковлев.

Свердлов даже улыбнулся его наивности:

– Неужели ты ещё не понял, что и для тех, и для других бывший царь – всего лишь разменная монета? Они думают, что делят мир, а нам сейчас надо удержаться. Потом… – Свердлов хитро прищурился, – потом мы его переделим.

* * *

1 апреля 1918 года Ленин напряжённо работал в своём кабинете в Совнаркоме. Тревожить его разрешалось только Бонч-Бруевичу, и когда он появился на пороге, Ильич поднял на него усталые глаза:

– Что-то архиважное?

– Владимир Ильич, прибыл солдат отряда особого назначения из Тобольска. Он от солдатского комитета, – доложил секретарь.

– Из Тобольска? От тех, что охраняют бывшего царя? – уточнил вождь.

– Да, Владимир Ильич.

– Любопытно, – откинулся на спинку стула Ленин, – но сейчас я очень занят. Очень. Пусть этим посланцем займётся Свердлов, он знает, что делать. А в Тобольске уже давно пора прочно установить советскую власть. Пребывание там Романовых никак этому не способствует.

– Тогда я его отправляю к Свердлову? – переспросил Бонч-Бруевич.

– К Свердлову, Владимир Дмитриевич. А у меня вот сообщение от Терского совета. Горцы продолжают набеги на русские селения. Бакинцам не удалось навести там порядок, – на миг задумался. – Да, вот ещё что, пусть зайдёт Коба. Мнение Иосифа в этом вопросе для меня весьма существенно…

Брат царского генерала кивнул, поправил очки, хотел было что-то ещё спросить, но Ленин уже самозабвенно погрузился в свою рукопись. Владимир Дмитриевич тихо прикрыл за собой дверь.

* * *

Борис Соловьёв всё же добился ещё одной аудиенции у епископа. Он знал, что внутренне епископ примирился с Григорием Распутиным и даже отслужил по нему панихиду, но понимал, что он сам заручиться его доверием в полной мере не смог, и потому пришёл к Владыке с весьма серьёзным разговором.

Гермоген сидел за своим столом, рядом выжидательно стоял отец Алексий, который и договорился о встрече, а Соловьёв, жестикулируя, расхаживал перед ними. Вот уже несколько минут Борис пытался объяснить Гермогену серьёзность нависшей над ним опасности.

– Владыко, и всё же я настаиваю, чтобы вы уехали. В ближайшие дни здесь будет очень небезопасно. Начнутся аресты…

Гермоген смотрел на Соловьёва пронизывающим взглядом:

– А можешь ли себе представить, что Спаситель бросил Своих учеников и бежал из Гефсиманского сада? А?

– Вы нужны нам на свободе, а не на кресте.

– Кому – нам? – спросил пастырь с подозрением. – Все мои – это клир и прихожане. Я за них перед Богом отвечаю.

– Вам лучше знать, Владыко, – смиренно склонил голову Соловьёв, – но надо бы предупредить государя.

– А что даст предупреждение это? Волнения излишние – не больше. Где ваши воины? Где те, кто клялся душу положить за царя? – Гермоген был не просто глубоко верующим, но и смелым человеком.

Соловьёв отвёл взгляд, не выдержав жёсткой правды в глазах епископа.

– Ждём ещё людей… – тихо сказал он, уставившись в пол.

– Полгода ждёте. Так чем вы лучше тех, что стояли в толпе и кричали: «Распни Его, распни»?!

– Простите, Владыко, но они даже между собой договориться не могут, – признал Соловьёв.

Гермоген горько резюмировал:

– Чует моё сердце, прав был твой тесть покойный – много ещё крови прольётся и мучеников много будет…

В кабинете Владыки повисло молчание. Соловьёв не решался говорить дальше, потому что возникала опасность для него самого. Но Гермоген заговорил об этом сам:

– Патриарх наш, Святейший Тихон, разослал воззвание, где призывает проводить крестные ходы. Ибо пришло время. Апостол нам передал слова Спасителя: «…всякого, кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцем Моим Небесным», – процитировал епископ Евангелие от Матфея.

– Не делайте этого, Владыко, – решился сказать Борис, но Гермоген перебил его:

– Я знаю, что меня арестуют, знаю, что меня ждёт. Но не это меня страшит… Я хоть так искуплю свою вину перед государем, а вот народу как? Бунт попущен по грехам нашим. Или по-другому мыслишь?

Соловьёв молчал.

– А есть ли у тебя хоть частичка той веры, с какой апостолы шли на страдания и смерть?

Соловьёв молчал.

– Тогда зачем меня искусить хочешь? Я знаю, что будет, Григорий мне часть того открыл. Бежать? Да потом никакого раскаяния не хватит! – Гермоген тяжело вздохнул и уже много тише добавил: – Я на своей земле, в неё и уйду. А у кого страх перед миром сим, а не перед Богом, пусть идёт в чужую. Не осуждаю… Иди, и о Матроне позаботься, – напутствовал епископ.

Соловьёв встал, поклонился, обменялся взглядами с отцом Алексием и ушёл от Гермогена, прочитанный, как газетный лист.

* * *

9 апреля 1918 года в Тобольске было неспокойно. С раннего утра начались аресты. Красноармейцы окружили местный совет. Везде стали появляться караулы и часовые из омского отряда Дуцмана и людей Хохрякова.

Из собственного дома вывели с руками за спиной губернского комиссара Временного правительства Василия Николаевича Пигнатти, а из совета – его помощника Латынина, за ним других представителей Временного правительства, меньшевиков и эсеров.

Наконец на крыльце появился Хохряков. В отличие от поникшего интеллигентного Пигнатти новая власть в лице Хохрякова выглядела решительно, как, собственно, и полагается выглядеть власти. Павел Данилович подтянул к себе за рукав своего помощника:

– Омичей можно отправлять домой. Нам не нужно здесь противостояния. Наш совет будет подчиняться Уралсовету. И пора браться за Дом свободы.

Помощник доложил:

– Они отправили в Москву представителя солдатского комитета. Он был у Свердлова и на специальном заседании ВЦИКа.

– Знаю я, да и нам эти триста штыков с пулемётами брать в лоб глупо. Но брать надо. Эх, нашего бы Шейнкмана сюда из Питера, вот бы кто помог, – Хохряков не заметил мечтательности в своём голосе, но тут же резко переключился: – Что Гермоген?

– Его прячут прихожане. По квартирам. Думаю, что его арест поднимет против нас многих верующих.

– Если оставить его на свободе, он поднимет ещё больше людей, – резонно заметил Павел Данилович. – В Союзе фронтовиков мнения разделились. Часть на нашей стороне, часть готова выступить против нас. Потому епископа надо арестовать тихо, без шума и отправить в Екатеринбург. Обвинение простое: он хотел освободить бывшего царя…

По улице к совету приближалась группа всадников.

– О, и москвичи пожаловали, – определил помощник.

– Опоздали, – Хохряков победно сплюнул на крыльцо, – совет уже избран. Надо отправить их на помощь нашим в тюрьму. Пусть помогают освобождать товарищей. А то, поди, командовать приехали…

* * *

Доехав без особых приключений до Петрограда (всё же он был командир красного эскадрона) Сергей Марков первым делом направился на квартиру к Вырубовой. Там оказалась и Юлия Ден, которая открыла ему дверь.

Анна Александровна встретила его сидя. Последнее время она чувствовала себя неважно, если не сказать плохо. Рядом со стулом, на котором она сидела, к столу был прислонён костыль.

Марков вкратце рассказал фрейлинам о своих злоключениях. Обвинил себя в малодушии, что оставил Орлова, Булыгина и Мельника. Но Вырубова его покаяние остановила:

– Я понимаю, Серёжа, что вы не могли не бежать. Значит, там остались только Арсений, Константин и Павел… У меня уже нет никаких средств. Я отдала всё… Вчера кто-то пришёл к маме и оставил ей двадцать тысяч… Я отдам и их.

– Анна Александровна, я вернусь туда. Обязательно вернусь! – всколыхнулся Марков. – Я даже придумал легенду. Меня захватили в плен бандиты… А потом я бежал…

– Не будет ли это отчаянным безумием? – засомневалась Анна Александровна.

– Мне всё равно. Не хочу, чтобы мои друзья обвинили меня в малодушии.

– У кого повернётся язык? – вставила Ден.

– Не знаю… – ответил Сергей и внимательно посмотрел на Вырубову. – Анна Александровна, а вы верите Соловьёву?

Вырубова задумалась, после паузы ответила:

– Я уже не знаю, кому верить. Не знаю… на улице иногда подходят люди, чтобы сказать слова поддержки или сунуть в руку смятую купюру… А те, кто был в свите, большей частью бежали, убиты или у белых… Я даже не виню тех офицеров, которые перешли на службу к большевикам. Мы все будем отвечать за то, что произошло с нашей страной. Государыня писала мне о том же. Мы все поднимаемся на Голгофу, каждый на свою. Но мне очень хочется спасти государя и его детей… Дети – в чём они повинны? Как и Григорий… Помнишь, Юля, доктор Боткин, Евгений Сергеевич, он ведь старался держаться с Григорием нейтрально, но даже он говорил, что, если бы не было Распутина, они бы придумали или выбрали кого-то другого. Помнишь, Юлия, телеграмму старца о войне? Он предупреждал государя о том, что война будет концом для России…

– Помню. Император телеграмму порвал… прохладно отозвалась Ден.

– довольно

– Он стал к нему осторожно относиться после этого. А теперь всё сказанное им сбывается. Но грех на всех нас.

– Но я их, этих иуд, ненавижу… Не могу не ненавидеть!.. – вырвалось у Маркова.

Вырубова положила свою ладонь на его руку:

– Вы, Серёжа, ещё молоды, простите меня… Я всё ждала, что народ проснётся. А он и проснулся, но встал не с той ноги, понимаете? Но это наш народ, другого у нас нет. И мы в нём, и он в нас. Ваша ненависть ни к чему не приведёт. Это не поле Куликово… Это не Бородино… Это война, где брат пойдёт на брата, сын на отца, и страшнее этого ничего придумать нельзя. И подобно Французской революции, эта тоже пожрёт своих детей. Остаётся только верить, что Россия, как после ига, как после Смуты, восстанет из пепла. Но снова на неё придут двунадесять языков…

Марков восторженно смотрел на Вырубову:

– Как вы красиво говорите, Анна Александровна! Но я… Я должен вернуться. Благословите меня.

Анна Александровна, опираясь на край стола, с трудом поднялась, приклонила его голову к своей груди и перекрестила макушку. У Ден на глазах выступили слёзы. Потом они вручили Сергею пакет с деньгами, решились отдать ещё и письма, и он ушёл, как ему самому казалось, вдохновлённым и уверенным. Эту уверенность ему пришлось проверить буквально через несколько шагов от двери, из которой он только что вышел.

Когда он спускался по лестнице, то услышал внизу шаги навстречу. Проявляя осторожность, остановился, замер, прислушался. Глянул в пролёт. Наверх поднимались два солдата.

– Я эту хромую стерву на рынке присмотрел. Когда служил в Царском Селе, её видел. Она с царицей-немкой близкая… – говорил один.

– Это хорошо, сейчас мы её растрясём. Всё нам отдаст. Ты никому больше не сказал? – спросил второй.

– Никому. Нешто я полоумный? Командиры себе всё заберут, – ответил первый.

– Вот и верно.

Когда они шагнули на очередной пролёт, то увидели на верхней ступеньке сапоги Маркова. Подняли головы и заглянули в лицо своей смерти. Сергей с брезгливым видом сделал два точных выстрела. Оба солдата повалились замертво.

Марков спокойно спрятал наган за пазуху, точно стрелял по бутылкам, а не по людям, и, проходя мимо убитых, процедил сквозь зубы:

– Ненавижу…

Наверху открылась дверь, выглянула Ден, сразу всё поняла, как и то, что её подруге надо немедленно искать новую квартиру. А Сергей Марков, выйдя навстречу весеннему ветру, уже знал, что, вернувшись в Тюмень, он будет искать защиты у Немцова. Чутьё ему подсказывало, что они смогут договориться, и председатель исполнительного комитета Тюменского губернского совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов поможет отвести от него опасные подозрения.